Лев

             Долг — превыше всего, честь — величайшая ценность, и каждый шаг, даже самый болезненный и горький — во благо семьи, — так он учил своих детей, из года в год повторял слова, интонации не меняя, словно не человеческая речь произносимое — а древний, вырезанный в камне закон: переступи через себя, отринь слабость и жалость, поставь цель выше — и в конце пути будешь достоин своего имени.       И словно в едливо-жестокую насмешку над ним, в вызов всем принципам и правилам, его младший сын — демон, проникнувший в утробу своей матери и сославший её в пекло вместо себя — ошибка; его старшие дети — сплетённый воедино плод, разделивший не только чрево, но и ложе, если слухи не лгут, а лорд Тайвин знает, что эти-то слухи точно не лгут — ошибка ещё более горькая, потому что была не случайностью, а слабостью, которую он заметил слишком поздно.       И всё, что можно было делать из года в год — сохранять порядок с тем, что у него есть: строго к себе, строго к другим, без новых уязвимостей и промахов, душить неповиновение железной рукой, стирать целые дома и выигрывать войны ещё до начала их зарождения, связывать союзников долгами, которые невозможно вернуть, распоряжаться судьбами своих детей холодно и беспристрастно, удерживать Королевскую Гавань от падения прямо, с мечом наголо, и косвенно, через союз с Тиреллами, а старшую дочь Винтерфелла, ключ к северу — забрать себе, связать узами брака, потому что такими именами не разбрасываются, потому что это ресурс, который не подлежит утрате.       И ещё, возможно, чуть потому, что отдать девчонку Бесу — личное оскорбление.       Санса сидит на краю постели смиренно и покорно, не дыша громко, не поднимая глаз, не надеясь ни на что, кроме того, что ей дают, — руки сложены на коленях, спина ровная, на лице ничего, кроме покорности — северный цветок, быстро увядающий в чужой вазе, резная шахматная фигурка, завернутая в плащ его дома, которую нужно поставить на доску так, чтобы выиграть спустя несколько ходов — уж это лорд Тайвин умеет.       Он знает: возляг он с ней сейчас, в ночь после свадьбы, возьми силой, правом, положением, законом, всем тем, что у него есть — она лишь покорно позволит, без сопротивления и слёз, даже если будет больно, даже если он будет груб и жесток, — и ни одной живой душе не расскажет о том, что происходит в их спальне, не просто правильно обученная своей семьёй, но и выдрессированная его безумным внуком.       Свечи горят тускло, но даже так на её коже виднеются следы — россыпью, словно росчерки чернил на белоснежном пергаменте, — шероховатости, едва заметные под слоем пудры кровоподтеки, свежие шрамы там, где у леди их быть не может: край губ, бровь, запястья, — вся она напоминает отражение происходящих событий, исхудавшая и ломкая, с болезненно сверкающими глазами на бледном лице, олицетворение гордого потенциала в неумелых, грязных руках, — лорд Тайвин Ланнистер чувствует глухую досаду — слишком поздно он добрался до Красного замка, слишком долго на троне восседал испорченный мальчишка, губящий не только то, что ему уже досталось от предыдущих королей, но и то, что могло бы открыть новые пути в будущем.       Всё дело в том, что доверие — жадный, неблагодарный костёр, который необходимо всё время кормить и прятать от ветра, иначе погаснув, он оставит после себя лишь холодные угли; и не разжечь их даже диким огнём.       Она сама позволит ему прикоснуться к себе — после; возможно даже, если судьба ещё не достаточно громко смеялась над ней и над ним, юная милая девочка попробует даже полюбить его — не так, как поётся в песнях, но так, как цветут розы, медленно прорастая сквозь благоприятную почву, когда их не ломает тот, у кого есть на это силы и власть.       А пока…       Лорд Тайвин вонзает сталь в своё запястье — не глубоко, нескольких капель вполне достаточно, одежда спрячет след и не посмеет никто затребовать иных подтверждений, как не заикались даже о позорных проводах в спальню, — и окропляет своей кровью простынь.       И гасит свечи.       Старый лев умеет ждать.       А если в играх престолов и побеждать — то только по своим правилам.