Пролог
1 апреля 2026 г., 15:05
– Это сюда положи. Аккуратнее складывай, это детское!
– Кто-нибудь видел мою куртку?
– Я её уже убрал.
– Убрал?! А в чём я ехать, по-твоему должен?!?
– Не ори.
Люди, большей своей частью, похожи на беспозвоночных. На тех, что всю юность проводят средь океанских течений, носимые ими туда и сюда, а затем оседают на дно, чтобы питаться и размножаться на одном месте столетиями. Мы же, по такой логике, не то что на беспозвоночных – на людей-то не похожи.
– Это сюда уже не влезет.
– Влезет! Всегда влезало и сейчас влезет!
– Я туда трусов напихала. Не влезет.
– Да ладно трусы! Кто сюда всё это дерь... Фрид, вынь свои шейные платки, пока я их тебе на шею не намотал, да не затянул!
– Это не я сюда клал! Это Уиллоу!
В непрерывном броуновском движении мы переезжаем с места на места быстрее, чем успеваем распаковать коробки. Да оно нам и без нужды – всё равно запаковывать скоро. Сколько стран мы сменили, сколько городов... И всё из-за меня.
– Мам, а можно кота взять с собой?
– Кота?
– Мам, он нашёл во дворе кота! Скажи ему!
– Нельзя, он дворовый, а не наш. Не забирай его из привычного места обитания.
– Но он не разрушит новую экосистему! Я прослежу!
– Кошки всегда её разрушают. Оставь кота в покое, собирай свои вещи.
Без меня в этом славном семействе было б куда спокойнее... но без меня, увы, не получится. В конце концов, именно я, Фридрих Пэбблс, муж моей несчастной жены, Селены Мунвотчер, и отец двойняшек Уиллоу и Уэнделла. Единственный, кто ещё может спастись, но почему-то упрямо не хочет – Нэд Заккельбери Заббот. Он нам с женой приходится мужем, но в документах этого никак не зафиксировать, так что он может бежать куда вздумается, а вздумывается ему всякий раз бежать за нами. Ну и пусть, с ним веселее.
– Мне заводить машину или нет?
– Подожди чуть-чуть, я в магазин схожу.
– В какой магазин, женщина?!
– Йогурта вам купить. Жрать-то у нас нечего.
– По дороге купим.
– Уймись, нам два дня ехать!
– Почему два дня?!
– Потому что я уже купила нам билеты на паром на после-послезавтра. Раньше не было.
И хотя во время сборов мы ссоримся, как незнамо кто, стоит нам пятерым окончательно усесться в машину, мы превращаемся в слаженную команду.
– Я взял Уилли пакет!
– Зачем ему пакет?
– Блевать!
– Ты ж мой умница... хех.
Дети покорно сидят на своих местах, либо глазея в окна, либо спя на Нэде, матери или мне, в зависимости от того, кто ведёт машину, и кто следит за дорогой. На это нам нужно двое – один читает карту и строит маршрут, вовремя предупреждая о поворотах, а другой покорно ведёт нашу железную зверюгу по магистралям и некошеным тропкам. Наши дети уже знают три языка и скоро побывают на всех материках, кроме Антарктиды. А наше путешествие, длинною в жизнь, так никогда и не кончится...
– Все уселись, что ли?
– Все!
– А кота возьмём?
– Нет!
– Все, кроме кота на борту, пап!
– Хочу жить во дворе. С котом.
– Никакого кота, Уэнделл!
– Ну, ма-а-а...
– Обними своих долгоногов и успокойся.
– Нэд, энергетик мне взял?
– Ещё чего! Но я взял чай. Он полезнее и не сокращает твою жизнь...
– Я твою жизнь сейчас сокращу!
– Фридрих, заткнись. Нэд, главное, что ты взял энергетик мне.
– Ты поведёшь?!
– А кто же ещё?
– О женщина...
И хотя моё существование прибавляет семье проблем и головных болей, я точно знаю: здесь, в нашей туго упакованной машинке с двумя лучшими на свете детьми и двумя не менее прекрасными взрослыми, помимо меня, – здесь и только здесь меня всегда любят и ждут. А остальное, наверное, и не важно.
***
Мы припарковываемся на очередной заправке, чтобы долить в бак бензин. Семейство дружно убегает в туалет, и я, собрав в кулак всё своё очарование вместе со скудными знаниями португальского, подхожу к кассиру с улыбкой студента, который прогуливал все пары, но заявился-таки на экзамен. – Tanque cheio, por favor. Пор фавор, – с ужасным английским выговором добавляю я, отчаянно моргая невозмутимому кассиру, который то ли слушал меня, то ли разгадывал лежащий перед ним судоку. – Пожалуйста, плиз. Сильвупле, так сказать. Кассир приподнимает бровь. На каком языке мне его ещё попросить? Китайский я сейчас не вспомню, а на испанском тут лучше не заговаривать... Может, немецкий сработает? Все говорят, что у меня очень ласково выходит говорить на немецком!.. Но кассир, сжалившись над моими лингвистическими потугами, берёт с меня деньги (вероятно, моральную компенсацию за пытки) и даёт знак помощнику, чтобы тот нас заправил. Фух. Селена возвращается с детьми. Ура, сейчас мудрая женщина купит на всех вкусняшек, и я, сменившись с Нэдом, наконец-то подремлю пару часиков в обнимку с моими мальчиками! Но Нэда, что-то, не видать. – Где мсье Заббот? – деловым тоном уточняю я у любимой. – Просрался с «дачтосомнойбудет» булки с яйцом, купленной позавчера? – Худо ему, – Селена закатывает глаза и даёт мне ребёнка. Почему-то одного. Мы с Уиллоу смотрим друг на друга с удивлением. – Привет, пап, – нерешительно говорит он. – Здорово, чё. Как дела? – интересуюсь я, следя краем глаза, как Уэнделл с женой обходят полки с всякой всячиной. – Я проснулся. – Это ужасно, – сочувствую я. – Почему? – округляет глаза дитё. – Потому что сейчас три часа ночи. Испортили мы вам режим, а? Уиллоу как-то совсем по-взрослому отмахивается. – Не привыкать. Можно мне мой швейный набор из багажника? Несколько мгновений мне требуется, чтобы понять, что за швейный набор он просит. Осознав, что он хочет потыкать пластиковой иглой в перфорированный фетр, я с трудом давлю смешок. – Нельзя. – Почему? – Потому что в три часа ночи в машине ты ничего не увидишь. Нет, сразу нет. – Что – «сразу нет»? А если я свет зажгу? – пытливо спрашивает пятилетка. – Вот про это и «сразу нет», – вздыхаю я. – К тому же я не хочу сейчас его искать. В темноте. – А ты фонарик на телефоне зажги! Какой хитренький! Не даёт папаше лодырничать. Но я хитрее: – Утром достану, – обещаю я, помня, что утро может быть и в одиннадцать. К одиннадцати-то я точно отосплюсь. – Утро через полчаса, – улыбается маленький дьяволёнок. – Утром, когда станет светло. Эту битву я выиграл, но не войну: сын тянет к полкам меня. Ладно, я готов купить ему маленькую машинку или пачку чипсов – почему нет? Но Уиллоу Пэбблс-Мунвотчер не был бы Уиллоу Пэбблс-Мунвотчер, если бы не возжелал, немедля, чего-нибудь несусветного. – Вот это хочу! Я с сомнением смотрю на игрушечный набор. Пластиковая касса, куча мелких (раскатятся по машине – не найдём) «продуктов» и пачка бумажных банкнот (если их не порвёт сам Уиллоу, их сожрёт Уэнделл). Кроме того, я вижу, что для кассы предполагаются батарейки, а, значит, где-то внутри есть чёртов динамик! Обычно я превентивно удаляю его из таких игрушек, сохраняя им способность эпилептически мигать лампочками и двигаться, но без паяльника и отвёртки этот трюк мне не провернуть. К тому же, так они оба узнают, что все эти вещи в принципе могли издавать звуки и страшно на меня обидятся. Чёрт возьми, я собирался рассказать им об этом тогда, когда они вырастут, и их самих начнут раздражать громкие звуки! Я уверен, что в жизни каждого наступает такой период! Рано или поздно, но наступает! – Па-ап?.. – Нет. Ненавижу отказывать детям хоть в чём-то. Не потому, что они закатят истерику – нет, они вообще в этом плане очень смиренные мальчики и не ревут почём зря. Но каждый раз мне кажется, что я отбираю у них какую-то важную радость, и от этого плакать хочется уже мне... Но, клянусь, мы все рехнёмся, если эта хрень будет пиликать в машине всю дорогу до места, где я смогу, со скандалом, извлечь писклявое исчадие Ада! И тут меня осеняет! Я присаживаюсь на корточки перед сыном и, бережно взяв за плечи, заглядываю ему в глаза. – Уилли, милый, зачем она тебе? – Я буду с Уэнди торговать! И обманывать его на деньги! Это он у меня научился?! Четвёртое место моей работы было... не самым приятным местом. Это, разумеется, не было поводом красть свою же зарплату на следующий месяц, которую мне не хотели отдавать в связи с увольнением, но это же совершенно другое! Я неодобрительно качаю головой. – Так делать нельзя, особенно с родным братом. – Почему? – По закону, – твёрдо говорю я. По мне так законы – это не самый мудрый пережиток прошлого, но кто я такой, чтобы спорить с Хаммурапи? Сын хмурится. – Уэнди нарушил закон. Он обманул меня на завтрак! – Это немного другое... Что он сделал с твоим завтраком, милый? – Съел! Ах да, что я ожидал услышать? Уэнделл ест всё, что ему предложат. Вообще всё! Говорят, в этом возрасте дети часто привередливы, но нам и в этом вопросе повезло – если Уилли малоежка, который наедается, попробовав понемногу всего подряд, то Уэнди непременно доест за ним, да ещё и миску оближет. Эффективно! – Почему ты не сказал маме? Она бы приготовила тебе ещё завтрак, – сочувственно говорю я. – А разве бывает два завтрака? Утро-то одно! – Англичане бы с тобой не согласились! – загоревшись любимой темой – культурой разных стран, горячо возражаю я. – У них предполагается первый и второй завтрак! А ещё после обеда есть полдник и чай... – ФРИДРИХ ПЭББЛС! ИДИТЕ СЮДА! Упс! Благоверная меня потеряла. Я поднимаюсь на ноги и, как индеец, высматривающий ковбоев в высокой траве, выглядываю второго сына и жену у дверей. Извини, пластиковая касса, в другой раз. В руках у Селены два пакета со всякой всячиной, и Уиллоу доволен этим даже больше. Повезло! Повезло и в том, что «узник белого замка Фи» наконец-то покинул место своего содержания. Вид у Нэда, правда, при этом оказывается гармонично зелёного цвета – прямо в тон кончикам волос, но он этому не очень-то рад. – Дальше поведёшь ты! – радостно объявляю ему я. Заббот таращит на меня большие грустные, как у коровы, глаза. – Пэбблс, у тебя есть сердце? – Наверное... А что? – Я люблю твою психопатию, честно: ты не обременён моралью, не паришься над чёрным юмором, свободен от шизофренических мировоззрений... Но ради всего святого, иногда я это ненавижу! – Я поведу, – успокаивает нас Селена. – Нэд, держи Уэнделла. Второй сын уже что-то жуёт. Это съедобное? Нет? Я не понимаю! Это надо отбирать, или это дала ему Селена?.. В итоге дети отводят нас в машину и укладывают по обе стороны от себя. В центре теплее, чего уж. Любимая садится за руль, и Нэд, прижав к себе плюшевого долгонога, тихонько скулит. А-а-а! Так вот оно что! У него живот болит! Так бы сразу и сказал, а не говорил со мной загадками... – Фрид, – Селена смотрит на меня через зеркальце заднего вида. – Дай Нэду из аптечки лекарство от живота и посади его ко мне. А не то буду музыку слушать и не уснёт никто! – Ура! Пусть не уснёт никто!!! – радуется Уиллоу. – Замолчи! – огорчённо стукает его ботинком по голове Уэнделл. Отобрав одной рукой у сына ботинок, я нашариваю другой таблетки. Нэд благодарно кивает и, после маленькой остановки, перебирается на переднее сиденье. Дети устраивают в центре меня. – Па, дай ботинок, – после пяти минут молчаливого пыхтения и попыток отобрать у меня свою вещь, просит, как ни в чём не бывало, Уэнди. – Ты им снова брата будешь бить. – Не буду. – Будет! – пугается Уилли. Я ставлю ботинок на пол и крепко зажимаю между своих. – Ты едешь, милый. Тебе они сейчас не нужны. – Но пап!!! Не выносит душа поэта, когда что-то делается неправильно: он готов пережить некупленную шоколадку, но вилка в суповой тарелке вызывает у Уэнделла истерику. И сейчас кнопка-нос заметно краснеет. Не нужно обладать эмпатией, чтобы за пять лет научиться понимать, что это значит. – Давай снимем с тебя второй? – предлагаю я, из интереса дотягивая до первого всхлипа. Я ужасный отец, но всё ещё учёный. Сын, резко перестав краснеть и набухать слезами и соплями, радостно кивает. Я помогаю ему развязать шнурки, и он устраивается у меня под боком. – Я тоже хочу снять ботинки!!! – восклицает так, будто лично ему это Женёвской конвенцией запретили, Уиллоу. – Да пожалуйста. – Но я не хочу их снимать! Для такого случая у меня есть последний туз в рукаве – и он честно последний, потому что перед глазами уже всё смазывается. Хочу спать. Я совершенно не способен передвигаться в транспорте бодрствующим, если я не за рулём! – Так, – говорю я, крепко обнимая его другой рукой. – Это – ботинки Шрёдингера. Они одновременно сняты и надеты. Понял? Сын так изумляется, что замолкает, гадая, как так может быть. С переднего сиденья хихикает Нэд. – Помог бы ему снять ботинки – да и все дела! – говорит он. А что, так можно было?! Вот же... Но я не успеваю этого хорошенько обдумать, потому что засыпаю. Последнее, что я слышу – сыновей, один из которых пытается продавать пуговицы с моей рубашки. Может он станет предпринимателем, когда вырастет? Кто-то же, в конце концов, должен кормить семью!***
С Селеной я познакомился ещё в школе. Не то чтобы меня интересовали девочки – честно говоря, кроме меня самого, меня тогда вообще никто не интересовал. Даже Наука, хотя на неё я поглядывал, как прочие мальчишки поглядывали на порно-картинки: украдкой и изредка, чтобы не портить впечатление. Не знаю, к чему я так осторожничал, но с девочкой, которую пересадили ко мне за парту, я любезничать не стал: – Если собираешься писать правой рукой, сидя слева, не удивляйся, что я тебя пихаю. Она только плечами пожала. – О, тебе неудобно. Я поняла. И она пересела. Такого в моей жизни ещё не бывало. Я разговаривал с людьми так же, как герои романов говорили с ветром, солнцем и прочими погодными явлениями – из желания говорить, но не из интереса быть услышанным. Кто меня вообще всерьёз будет слушать? Но Селена Мунвотчер почему-то не только услышала, но и приняла к сведению мои слова. Теперь я удобно сидел слева, а она – справа, и никто никому не мешал. Я был поражён до самого конца уроков, а на следующий день принёс в школу маленькую коробочку конфет и оставил на её половине парты. – Ты забыл конфеты? – спросила она. – Нет, – честно ответил я. – Это теперь твои конфеты. – Спасибо?.. – неуверенно улыбнулась Селена. – Пожалуйста. Родители приучили меня говорить на «спасибо» – «пожалуйста», но в тот раз мне показалось, что этого мало. Будто моё «пожалуйста» было недостаточным, чтобы ответить на её благодарность. Абсурд, конечно: вот если бы я говорил за что-то «спасибо», можно было бы сомневаться в равнозначности, а тут-то «спасибо» говорили мне... Поломав над этим голову, я отловил её после занятий, оттащив за шкирку под вешалки с верхней одеждой. – Эй! Мне, вообще-то, очень важно, что ты приняла эти конфеты! – заявил тогда я. – Не думай, что это так, фигня какая-то. Это было сверх... сверх меры ценно для меня! – Я и не думала, что это фигня, – улыбнулась она. И так она нежно улыбалась, что я почувствовал, что все конструкции, которыми я разговаривал прежде – глупы и недостаточны. Наверное, тогда я и научился по-настоящему разговаривать... – Я сейчас заплачу, – тихо сказал я. – Потому что ты улыбаешься, будто правда-правда как я. – Кто знает? Может, я как ты. А, может, это ты – как я? Селена хихикнула в кулачок. Позднее я часто видел, что она так делает, но тогда я видел это впервые, и меня это поразило. Она была совсем-совсем живой. Не такой живой, как герои в книжках – они были совсем как я, но я замечал в конструкциях их разговоров неуловимую фальшь, и не такой «живой», как окружающие, в которых, на мой взгляд, была просто вата, как в мягких мишках, которых мне зачем-то приносили родственники. Смысла этого действия я не понимал, но за него нужно было говорить «спасибо», чтобы получить «пожалуйста» – немного бессмысленный обмен, но я любил этих мягких медведей... Нет, Селена была живой по определению. Средоточием жизни! И мой детский мозг был этим потрясён. – Ты – настоящая! – радостно заявил я. – Спасибо, ты тоже. Это заявление вызвало у меня сомнения. Точно ли я живой? Отец рассказывал мне о принципе работы «китайской комнаты», и я полагал, что просто тасую карточки, ища подходящие конструкции, чтобы получить на это другие карточки, но что, если бы я понимал, что на них написано? Что, если бы китаец по ту сторону не ошибался, что его понимают?.. Ошарашенный, я попытался пойти на попятную. – Это исключено! То есть... Так не должно быть. Никто не живой на самом деле. Ну, кроме тебя. По крайней мере, я – точно нет! – Ну, у тебя же тут стучит сердце? – и она ткнула пальчиком мне в грудь. – Значит, ты живой. Критерий живого оказался куда реальнее, чем я себе это представлял. Совершенно сбитый с толку, я стоял, чувствуя, как под её указательным пальцем колотится моё сердце, и не понимал, как так может быть. И ещё я не понимал, отчего так ярко краснею... Года через три, украв её со школьного фестиваля, понял. Тогда я украл не только её саму, но и её поцелуй, резинку для волос и кусочек ногтя, который я отгрыз в каком-то около ритуальном экстазе. Как она только не сбежала от меня после этого – ума не приложу! Но ноготь я, как псих, зачем-то вшил в карман рубашки и с гордостью носил над сердцем... А мог бы попросить прядь волос, как нормальный человек! Примерно в то же время, мальчишка, высмеивавший мои чудачества, почему-то перестал осыпать меня шутками, и я, «бог Нового мира», Ягами Лайт недоделанный, назначил его за глаза своим врагом номер один (уже и не припомню, зачем) и планировал его извести с помощью крысиного яда и моей «Мисы-Мисы». Но «Миса-Миса» сказала, что это её лучший друг, и заниматься глупостями она не планирует. А меня самого предложила нарядить в короткое чёрное платье, раз уж мне так хочется его на кого-то напялить. Платье я надел – порвал, правда, но Селена мою выходку оценила и даже не обиделась, а «враг номер один», который по жизни никак на L не тянул (и слава чему-нибудь), подсмотрел это и выразил желание надеть платье тоже. Узрев в нём собрата по дурке, я решил, что теперь мы будем дружить все вместе. Что такое «дружить» я узнал только через полтора года, когда мне сломал нос крошечный мальчик, всюду тусовавшийся с Нэдом, и я, капая кровью, невнятно и гнусаво позвал его к нам в компанию. А ещё через два, лёжа в обнимку с Нэдом и Селеной дома на диване, слушая рыдания Койла в духе «Он мне измени-и-ил!» и планируя втроём набить морду его бывшему парню, я понял, что за фрукт такой «любовь». С тех пор мы были неразлучны. И теперь мы колесим по миру втроём, не считая двух наших детей. Проснувшись, я внимательно пересчитываю пуговицы на рубашке – все на месте, хорошо. А то с этой парочки «предпринимателей» станется... Братцы спят, прижавшись ко мне. Солнышко уже не спит, а Нэд давно сменил за рулём дремлющую с картой в руках Селену. Заметив меня в зеркало заднего вида, он радостно улыбается: – С добрым утром! А мы всего в паре километров от города! Готов начать новую жизнь? Или пока не раскладываться, на всякий случай? – Раскладывайтесь, – хмыкаю я. – Тут-то я точно ничего не испорчу.***
– «Точно ничего не испорчу», говорил он! – Селена насмешливо смотрит на меня большими бирюзовыми глазами, и щёки немного жжёт. Нэд истерически хихикает, держась за живот: – Я только распаковал последнюю коробку! Вот прям полчаса назад! Что ж ты делаешь-то, сволочь? – А я детей в садик записала! Нахер садик, нахер коробки, нахер Португалию!!! Уа-а-а!!! Я ничком падаю на коврик у дивана. Всё, делайте со мной, что хотите: хоть пинайте, хоть топчите. Сил моих нет! – Обосранец... – брезгливо пинает меня носком тапочка жена. – Я больше не буду работать! Никогда! – клянусь я, плача в ковёр. – Будешь. Мы уезжаем в Японию, – твёрдо говорит любимая. В Японию?.. Даже Нэд, кажется, удивлён таким решением. – Э-э... А почему именно туда? Думаешь, европейцам его больше нельзя показывать?.. – нервно хмыкает он. – Меня пригласили, – Селена говорит спокойно. Как давно, интересно, её туда позвали? Почему я об этом впервые слышу? – Отлично, – я поднимаюсь с ковра и сажусь по-турецки. – Ты и будешь работать. А я устроюсь куда-нибудь... куда-нибудь, где мозг не нужен. Хватит, моя голова не для того, чтобы думать – этого она совершенно не умеет. – Тебя тоже пригласили. Я подавала заявку для нас троих. Это закрытое военное учреждение, будешь делать там, что захочешь. Она швыряет в меня учебником по японскому. Слишком умные мозги соображают тоже слишком быстро, и я кидаюсь ей в ноги. – Голубушка! Если я буду делать, что захочу, меня там и расстреляют! – Это не правда, – отмахивается она. – Мы обо всём договорились. К тому же, род твоей деятельности будет ограничен математикой. Математикой! Я генный инженер! Химик! Эколог! А мне предлагают строить математические модели?! Теория вместо практики?!? Да у меня долгоноги не доделаны и в экологическую нишу не встроены!.. Правда, Селена с Нэдом спрашивают, захер они там нужны, но я-то лучше знаю, что природе нужно... – Математика... – хнычу я. – После всего, что я сделал для генетики... Математика! – И правда, – осторожно интересуется, видя мои стенания, Нэд, – чего это его в математики берут? Не его ж профиль ваще? – И его, и тебя, и меня. Потому что, мальчики, – любимая наклоняется к нам, и мы внимательно смотрим на неё, – мы будем рассчитывать вероятность явления кайдзю и оценивать их категорию. Охуеть.
