50 оттенков мирамистина

      Ночной клуб располагался в подвале бывшей типографии. Снаружи виднелась глухая стена без вывески, ржавая пожарная лестница и пятна сырости у цоколя. Вход через железную дверь, обитую дерматином, который когда-то был чёрным. Ручка скользкая и немного тёплая от чьих-то ладоней.       Внутри воздух оказался плотным, как в закрытом гараже. Пахло дешёвым табаком, перегретой электроникой и чем-то сладким, возможно, сиропом, или чьими-то духами. Красный свет шёл от ламп, затянутых цветной плёнкой. Он не освещал, а накладывался на лица, делая их плоскими и одинаковыми. Стены обиты чёрным войлоком, местами протертым до ниток. На низком потолке висели длинные лампы дневного света, но они не горели, скорее просто только тускло желтели в углах, где красный свет не доставал.       Бас бил откуда-то из стены. Низкий и ровный, как работающий двигатель. Он качал само пространство вместо воздуха, а ещё и пол, стены и как ни странно позвоночник. Людей достаточно немного. Они сидели за столиками, молчали или говорили вполголоса, лица у них были закрытые, равнодушные. Кто-то курил, и дым поднимался медленно, рассеиваясь под потолком бесформенным облаком.       Ева вошла сюда случайно. Она искала проход на соседнюю улицу, но вместо арки обнаружила дверь, которая поддалась нажатию. Ступеньки вниз, ещё одна тяжёлая и обитая дверь. И вот она оказалась внутри. Бежевое пальто застёгнуто на все пуговицы, шляпа сидела низко, почти на глаза. Она поправила её на ходу, потом ещё раз, чувствуя, что это лишнее, что её здесь не ждут.       Пальто длиной до середины икры, из плотной шерсти, с широким поясом, который она затянула туго, как броню. Под ним водолазка и юбка, ничего прям чтоб примечательного. Она пришла не сюда, она шла домой, скорее просто ошиблась дверью. Но дверь за спиной уже закрылась, и чтобы выйти, нужно было пройти через зал.       Шляпа фетровая тёмно-серая с узкими полями. Ева купила её прошлой осенью и носила редко, причём только в дни, когда хотела быть незаметной. Странная логика, шляпа привлекала внимание, но она казалась Еве защитой, как стена.       Она шла медленно, стараясь не встречаться глазами с теми, кто сидел за столиками. Ботинки скользили по бетонному полу, на котором кто-то когда-то пролил что-то липкое. Свет пульсировал в такт басу, но не ритмично, а хаотично, как больной пульс. У дальней стены, прямо в нише, стоит диван. Обшарпанный, когда-то бордовый, теперь просто тёмный. На диване сидела женщина. Красное платье, красные волосы. Живот круглый и выпирающий. Он не вписывался в линии тела, словно чужеродный предмет. Платье обтягивало его гладко, без складок, как чехол.       Ева остановилась на месте, не понимая что делать дальше. Она не знала, почему остановилась. Может, потому что эта женщина была единственной, кто не смотрел в сторону. Она смотрела прямо перед собой, на пустой стакан на столике, и лицо выражало неопределенность, граничащую с отрешенностью.       Мира подняла глаза. Взгляд скользнул по бежевому пальто, по шляпе с узкими полями и по застёгнутым пуговицам. Она улыбнулась и улыбка воплотилась в плавление воска. Она повела плечом, поправляя платье, и ткань перетекла по телу как схождение волны.       — Вы кого-то ищете? — спросила она. Голос низкий, с хрипотцой, как у курящей много лет. Или как у той, кто привык, чтобы её слушали.       Ева не ответила. Просто стояла, сжимая ремешок сумочки.       Мира откинулась на спинку дивана. Живот под платьем виднелся чётче, но она не прятала его, даже наоборот, выставила вперёд, имитируя показ публично дорогой предмет.       — Я одна, — сказала Мира. — Совсем одна. И вы, кажется, тоже.       Она провела ладонью по животу. Как гладят что-то, что дорого и немного стыдно показывать. Ева в недоумении поморгала и потёрла глаза. Пальцы разжались, ремешок сумочки скользнул ниже.       — Я просто ищу выход, — сказала она.       — Выход, — повторила Мира, и в её голосе появилась тень улыбки. — Выход всегда там, куда пришли. Но иногда стоит задержаться там, где оказались.       Она похлопала по дивану рядом с собой. Жест приглашающий, но не слишком настойчивый. Хозяйка знает, что гость всё равно сядет.       — Садитесь, — сказала Мира. — У вас красивое пальто. Бежевый сейчас редкий выбор в таком месте. Вы не боитесь испачкаться случайно?       — Я здесь случайно.       — Случайно, — Мира наклонила голову, и красные волосы тяжело скользнули по плечу. — Интересное совпадение. Возможно что среди всех комнат ты не зря попала именно ко мне.       Она ждала, пока Ева сделала шаг. Потом движение медленно возобновлялось. Так та села на край дивана, не снимая пальто и не снимая шляпы. Слишком прямая, как ей казалось. Мира смотрела на неё. Её взгляд прикован на одном объекте. Скорее оценивающий интерес. Картина, которую хочется самому понять.       — Вы не похожи на тех, кто приходит сюда, — сказала Мира. — Вы похожи на человека, который забрёл в чужой сон. Вот это уже интересно.       Ева молчала. Мира взяла со столика стакан, покрутила в пальцах. Пузырьки поднимались со дна, лопались у поверхности.       — Мне нравится, — сказала она, — когда приходят не те, кого ждёшь. Это нарушает порядок. А порядок скучен.       Она поставила стакан обратно. Повернулась к Еве. Теперь они сидели близко. От Миры пахло чем-то тёплым, сладковатым, но с металлической ноткой, как от нагретого прибора.       — У вас красивые руки, — сказала Мира. — Тонкие. Вы играете на чём-нибудь?       — Нет, вроде...       — Жаль, — Мира взяла её руку. Ева не отдёрнула. Пальцы Миры становились более сухими. Она перевернула ладонь Евы и посмотрела на линию жизни.       — Долгая, — сказала она. — Но с разрывом. Вы верите в линии?       — Нет, — сказала Ева.       — Я тоже не верила. Пока не поняла, что линии не лгут. Лгут только те, кто их читает. Она отпустила руку. Ева убрала её на колени.       — Вы здесь одна, — сказала Мира. — В чужом месте, в чужом свете, в чужой одежде. Вы ищете что-то или от кого-то бежите?       — Домой, — сказала Ева.       — Домой, — Мира улыбнулась. — Красивое слово. Дом — это место, где тебя ждут. Или где никто не знает, где ты был.       Она провела рукой по своим волосам. Они блеснули в красном свете, тяжёлые, как шёлк.       — Я живу здесь, — сказала Мира. — В этом подвале, в свете и в этом платье. Мой дом это моё тело. Другого не было.       Ева смотрела на неё. На лицо, спокойное и отстранённое. На круглый живот, который вздымался медленно, как у спящего. На руки, которые лежали на коленях неподвижно, как экспонаты.       — Вы смотрите, — сказала Мира. — Не отводите взгляд. Это редкость. Обычно смотрят и отводят. Или смотрят и спрашивают. Вы не спрашиваете.       — Не знаю, что спросить, — сказала Ева.       — И не надо, — Мира наклонилась ближе. Её дыхание тёплое, с той же сладковатой нотой. — Иногда лучше молчать. Молчание это тоже разговор. Причём самый честный. Она взяла край пальто Евы. Провела по ткани пальцами.       — Бежевый, — сказала она. — Цвета утреннего света. Вы носите утро в себе. А я сижу в ночь. Красную ночь, которая никогда не кончается.       Она отпустила пальто. Откинулась на спинку дивана. Живот теперь освещён прямым красным светом, и казалось, что он светится изнутри.       — Вы мне нравитесь, — сказала Мира. — Вы не задаёте вопросов. Вы просто смотрите. Ева поправила шляпу. Жест получился машинальным, но Мира заметила.       — Вы носите шляпу, чтобы прятаться, — сказала она. — Я ношу платье, чтобы показывать. Мы с вами на разных берегах. Но река одна.       Она улыбнулась. Улыбка была мягкой, почти виноватой.       — Я говорю много, — сказала она. — Это тоже привычка. Когда долго сидишь одна, начинаешь говорить с каждым, кто садится рядом. Простите.       — Ничего, — сказала Ева.       — Ничего, — повторила Мира. — Хорошее слово. Такое же хорошее, как "домой". Такое же пустое.       Она замолчала. Бас за стеной сменил ритм, стал глубже, медленнее. Красный свет мигнул, но не погас.       Мира смотрела на Еву. Ева смотрела на неё. Тишина длилась весьма долго. Неловкой она не была, скорее плотной, как замёрзшая вода.       — Вы можете идти, — сказала Мира. — Выход там.       Она не махнула рукой. Просто посмотрела в сторону двери. Ева так и не встала.       — Вы хотели, чтобы я осталась, — сказала она.       — Да, — сказала Мира. — Хотела. Но я не держу. Здесь всё, что у меня есть, — сказала она. — Всё, что я могу дать. Это не много.       Ева посмотрела на её руку, а уже потом на лицо.       — А вы красивая, — сказала она.       Мира улыбнулась. Впервые её улыбка была не игровой, не отрепетированной. Просто — улыбкой.       — Спасибо, — сказала она. — Вы тоже.       Она замолчала. Потом Ева поднялась и пальто зашуршало, шляпа чуть съехала набок, та поправила её привычным жестом.       — Мне правда пора, — сказала она.       Мира не ответила. Просто молча смотрела на Еву. Взгляд пронизался тяжёлым и спокойным, без намёка на улыбку. Она медленно поднялась с дивана и движение стало плавным, но в нём чувствовалась масса.       Ева сделала шаг к выходу. Мира шагнула следом. Не быстро, но перекрывая путь, так Ева и остановилась.       — Вы меня задерживаете, — сказала Ева.       — Нет, — ответила Мира. — Я просто стою. Там, где стою.       Она сделала ещё шаг. Теперь между ними меньше метра. Платье Миры почти касалось пальто Евы.       — Красивые глаза, — сказала Мира. — Вы знаете, что за красивые глаза иногда дарят подарки?       Голос её стал ровным и чуть насмешливым, но в нём нет тепла. Только уверенность. Ева сделала шаг назад. Спиной она упёрлась в край дивана. Диван оказался низким и широким, с продавленными подушками. Об него можно споткнуться, сесть, упасть, да всё что угодно.       Мира шагнула ещё раз. Теперь они стояли вплотную. Её живот коснулся пальто Евы, но и не сильно, скорее обозначая границу. Но прикосновение плотное, оказывая давление. Ева смотрела на Миру снизу вверх. Мира оказалась выше и намного выше. Да и тяжелее тоже.       — Вы не хотите уходить, — сказала Мира. — Вы хотите остаться. Вы просто не знаете, как сказать.       — Я хочу уйти, — сказала Ева.       — Желание это временное явление, — ответила Мира. — Я смотрю на ваши глаза, а они не шумят.       Она наклонилась вперёд, и её живот упёрся в Еву плотнее. Не больно, но ощутимо. Перед ней встала тяжелая стена. Ева упёрлась руками в диван за спиной, чтобы не упасть. Мира стояла над ней, и красный свет падал на её лицо сверху, делая его тёмным, почти без черт.       — Красивые глаза, — повторила Мира. — Очень красивые. И вы пришли ко мне. Не к кому-то. Именно ко мне.       Её рука легла на плечо Евы. Пальцы были горячими, сухими. Она не сжимала, просто держала.       — Я не пришла к вам, — сказала Ева. — Я просто ошиблась дверью.       — Ошибок не бывает, — сказала Мира. — Только подарки. И вы тоже подарок. Я принимаю.       Она надавила сильнее. Живот теперь прижимал Еву к дивану. Ева чувствовала какую-то инертную и балластную тяжесть. Как будто внутри платья не человек, а что-то другое. Ева не могла отступить. Диван стоит позади, Мира держится спереди. Только по бокам оставались узкие проходы, но Мира стояла ровно посередине, перекрывая их.       — Вы боитесь? — спросила Мира. В голосе не было угрозы. Было любопытство. Кошь, которая играет с мышью, но ещё не решила, будет ли есть.       — Нет, никак нет, — сказала Ева.       — Врёте, — Мира улыбнулась. — Но вы врёте красиво. Я люблю, когда врут красиво. Она чуть отстранилась. Живот перестал давить. Ева выдохнула, сама не заметив, что задерживала дыхание. Но Мира не ушла. Она стояла так же близко, и её тень падала на Еву, закрывая красный свет.       Внезапно Мира навалилась всем телом. Её тяжёлый живот прижался к груди Евы и вдавил её в диван. Ева чувствовала, как под тканью платья пульсирует что-то живое с кипятком до краёв.       — Не бойся, — прошептала Мира. — Я ещё держу.       Но голос дрогнул. Пальцы, сжимавшие спинку дивана, держались как могли. Ева смотрела на лицо, кажись оно менялось. Щёки закрасились краснотой, становились округлыми, будто их кто-то надувал изнутри. Губы натянулись, обнажив зубы. Дыхание стало коротким и свистящим.       — Мира, — сказала Ева.       — Молчи, — прошептала Мира. — Не сейчас. Ещё не сейчас.       Она попыталась отстраниться, но тело не слушалось. Живот, как надутый шар, упёрся в Еву и не двигался. Пульсация под ладонью Евы стала быстрой и лихорадочной. Кожа под платьем натянулась так, что стала гладкой, как барабан.       Порвался низкий глухой стон, в нём слышалось усилие — она сжимала мышцы, пыталась удержать то, что рвалось наружу. Её щёки раздулись ещё больше, стали багровыми. Глаза закатились, и Ева увидела только белки.       — Держись, — сказала Ева. Она не знала, зачем это говорит. Просто не могла молчать. Мира открыла рот, чтобы ответить, но вместо слов вырвался только хрип. Её живот дёрнулся, качнулся вперёд, и пупок, который до этого был просто выпуклостью под тканью, вдруг выпятился и коснулся груди Евы. Он становился твёрдым и горячим, как металл, нагретый на огне.       — Сейчас, — выдохнула Мира. — Сейчас. Прости.       Её тело содрогнулось. Живот дёрнулся ещё раз, и пупок вдавился в Еву с такой силой, что она почувствовала, как ткань платья натянулась до предела, затрещала по швам. Кожа Миры стала прозрачной, сквозь неё проступила тёмная сеть сосудов, и под ней. Ева не могла дышать. Тяжесть Миры и пульсирующий живот чуть ли не полностью заполнило пространство, вытеснило воздух. Она смотрела на лицо Миры и на её раздутые щёки, и ждала.       Мира сделала последний, судорожный вдох. Её тело выгнулось, живот подался вперёд. Ева почувствовала, как ткань платья лопнула, и что-то горячее, влажное упёрлось прямо в её грудь, пупок вывернулся, превратившись в тёмную, пульсирующую воронку.       — Прости, — прошептала Мира.       Ева почувствовала, как тело Миры навалилось с новой силой. Живот прижал её к дивану, пупок вдавился в грудь, твёрдый, пульсирующий. Ева зажмурилась, ожидая хлопка, разрыва, конца.       Но потом возникла тишина. Тяжёлое дыхание и скрип пружин. Мира попыталась отстраниться. Её руки упёрлись в спинку дивана, мышцы напряглись, но живот, огромный, круглый, не давал подняться. Он лежал на Еве как надувной матрас, перекатываясь при каждом движении.       — Чёрт, — выдохнула Мира.       Она дёрнулась, пытаясь сместить центр тяжести. Диван качнулся. Ева почувствовала, как живот Миры скользнул вверх, к её лицу, закрывая красный свет. Ткань платья была горячей, влажной. Её руки, которые мгновение назад рвали одежду, теперь беспомощно шарили по дивану, ища опору.       — Не могу, — прошептала она. — Я не могу... Она попыталась сесть ровно, но живот перевесил. Тело качнулось вперёд, и Мира рухнула на Еву снова, прижав её к дивану всем весом. Из горла вырвался сдавленный звук, не то смех, не то рыдание. — Я хотела... — она запнулась. — Хотела снять с тебя это... это... Она дёрнула край пальто, но движение получилось резким, неуклюжим. Живот качнулся, и Мира едва не скатилась с дивана. Ева успела подхватить её за плечи, удерживая. — Да чтоб тебя, — прошипела Мира. Она попыталась перекатиться набок, чтобы освободить Еву, но живот, как якорь, тянул её обратно. Платье задралось, обнажая багровую, лоснящуюся кожу. Пупок, вывернутый наружу, торчал как кнопка, пульсируя в такт сердцу. Ева смотрела на него, не в силах отвести взгляд. Мира перехватила её взгляд и замерла. — Не смотри, — сказала она. Голос сел, стал чужим. — Не смотри на это. Она попыталась прикрыть живот руками, но руки слишком короткие, а живот оказался слишком большим. Ткань платья соскользнула с плеча, от части обнажая ключицу, грудь, и тонкую красную нитку шрама, идущую от горла вниз.       Мира замерла, тяжело дыша. Её щёки всё ещё раздуты, кожа натянута, но пульсация под ладонью Евы стала медленнее и спокойнее. Она просто застряла, будучи огромной и неповоротливой.       — Идиотка, — сказала Мира себе. — Идиотка.       Она уронила голову на плечо Евы. Волосы упали, закрывая лицо, закрывая живот, закрывая всё, что она пыталась сделать и не смогла. Ева лежала под ней. Пальто распахнуто, водолазка разорвана, шляпа потеряна где-то в темноте. Она чувствовала тяжесть Миры, её жар и сбившееся дыхание. И странное облегчение от того, что ничего не было.       — Я не могу, — повторила Мира. — Ни взорваться, ни раздеть тебя. Ничего.       Она попыталась усмехнуться, но усмешка вышла жалкой.       — Ничего я не могу.       Ева медленно подняла руку. Положила на спину Миры. Погладила. Сквозь ткань платья чувствовалось, как напряжены мышцы, как под кожей перекатывается что-то живое, тяжёлое.       — Тихо, — сказала Ева. — Просто тихо.       Мира затихла и её дыхание выровнялось. Живот, всё ещё прижимающий Еву к дивану, перестал пульсировать так отчаянно. Они лежали в красном свете. Мира сверху, Ева снизу.       — Я хотела, чтобы ты осталась, — сказала Мира. — Не так. Но осталась.       — Я здесь, — сказала Ева.       Мира подняла голову и посмотрела на Еву. Глаза всё также оставались красными, от света, от напряжения, от чего-то ещё.       — Дура, — сказала она. — Ты совсем дура.       Она попыталась поцеловать Еву, но живот качнулся, и она промахнулась, ткнувшись губами в подбородок. Ева не отстранилась, и при этом Мира замерла. Потом уже тихо засмеялась.       — Даже поцеловать нормально не могу, — сказала она.       Она уронила голову обратно на плечо Евы. Живот тяжело давил на грудь, мешая дышать. Но Ева не двигалась. Она смотрела в потолок, на красные пятна света, и думала о том, как странно устроен мир. И о том, что иногда остаться, это единственное, что можно сделать. Мира или заснула или просто закрыла глаза. Её дыхание стало ровным и глубоким. Живот поднимался и опускался, прижимая Еву к дивану и не отпуская.       Ева не спала, скорее просто смотрела на красный свет и слушала бас за стеной. Сидела и ждала сама не зная чего. Утра, тишины или того, что Мира наконец сможет поцеловать её правильно.