Сновэлон

Снег был похож на пепел. Зима – на пристань бесконечного пепелища, куда ссыпались все сожженные мертвым грузом надежды. Должно быть, боги пытались, но люди – ах, люди! – делали всегда по-своему, наперекор судьбе, каждый раз гневая тех, кто наблюдал за ними, и те, в попытках усмирить свою ярость, лишь сбрасывали сходившую кожу, вымещая её в наказание – сжигая судьбы и посылая смертным как знак, что пепел – это все, что от них останется, если они не одумаются. Чу Ваньнин резко поднялся на кровати, проснувшись от странного сна. Его сердце болезненно колотилось и тянулось куда-то вниз, словно влекомое преодолеть все тело. Вдруг он услышал приглушенную возню со стороны входа. Одно из двух: либо то были лесные духи, либо вернулся Мо Жань. Дверь скрипнула, словно под тяжелым натиском затянувшегося ожидания. Ей тоже поскорее хотелось впустить гостя. — Учитель! Конечно. Чу Ваньнин легонько шевельнулся, но вставать уж точно не собирался. Он лишь натянул одеяло на глаза и поджал ноги, почти свернувшись калачиком. Мо Жань прошел внутрь и закрыл за собой дверь. Он потоптался на месте пару минут, а потом понял, что учитель за ним не выйдет. Справившись с собственным разочарованием, Мо Жань перешел порог, ведущий в комнату Чу Ваньнина. Здесь всегда царила одинаково спокойная атмосфера. Иногда она пугала своим чрезмерным спокойствием, потому что складывалось впечатление, что ей не хватало буйства и живости красок. Но Мо Жань, привыкший к и так расторопной жизни, всегда находил здесь то тепло, способное обнять даже легкие, и которое он собирал по крупинке большую часть времени. Мо Жань шел неторопливо, аккуратной поступью, словно все ещё боялся, предвкушая, как Чу Ваньнин, рассерженный незванным гостем, мог бы ожесточиться и прогнать его восвояси с концами. Как если бы он и так не ходил сюда каждый день. В воздухе разливался привычный аромат, такой терпкий и медовый, яблоневых цветов. Только сейчас он смешался с чем-то чужеродным, таким тяжелым и словно опасным. Чем-то, что походило на смерть. Мо Жань осмотрелся и прислушался. Со вчерашнего дня ничего не изменилось – он готов поклясться, что даже инструменты и чертежи, которыми Чу Ваньнин обычно занимался ночами до тех пор, пока его не отключит, разбрасывая их везде, где только можно, остались лежать нетронутыми с точностью до миллиметра. «Учитель вчера утомился?» — вмиг подумалось Мо Жаню. От просторного клочка комнаты до места, где Чу Ваньнин обычно спал, отделяла совсем обычная, ничем не примечательная деревянная ширма. Мо Жань устремился к ней. Внутри теплился комок нескончаемой радости, потому что всего каких-то пара шагов отделяли Мо Жаня от любимого человека. Заглянув, наконец, за ширму, Мо Жань пришел в искренний восторг, смешанный с неизведанным ранее удивлением. Чу Ваньнин все еще лежал в постели, укрывшись, кажется, весь с головой. Мо Жань удивился, потому как для этого человека никакие обстоятельства – даже смерть – не повод пролеживаться весь день. Чу Ваньнин скорее падет от истощения, чем позволит себе прохлаждаться дольше положенного. Настроение Мо Жаня заметно улучшилось. Значит ли это, что его учитель наконец позволяет себе отдыхать? Он улыбнулся до ямочек на щеках, обошел кровать и встал напротив Чу Ваньнина, закрывая широкой спиной окно, из которого уже полуденно лился мерцающий свет. — Ваньнин, — начал Мо Жань, присев на корточки. Он наклонил голову вбок, и выбившиеся из небрежно собранных волос (чтобы не мешали) прядки все же упали на глаза, — Ваньнин, ты ещё спишь? Несмотря на истинно собачью природу, Мо Жань почти промурлыкал эти несколько слов. Его сердце переполняла безграничная радость вкупе с безмятежной неторопливостью, и от того хотелось быть таким нежным, каким Мо Жань только умел быть, растапливая даже тысячный слой льда. Он посмотрел на кокон перед собой, сбившийся и похожий больше на маленький комок, который Мо Жань бы с легкостью уместил в своих ладонях, и погладил по нему. В следующее мгновение одеяло оказалось стянутым. Медленно, тягуче и осторожно, но Мо Жаню все-таки хотелось разбудить своего учителя. — Ва-, — набрав полные воздуха легкие, Мо Жань собрался было позвать Чу Ваньнина, как застопорился, наткнувшись взглядом на то, что открылось ему. Чу Ваньнин был таким бледным, что это пугало. Несмотря на привычную бледность, приписываемую почти богам, коим даже и был его учитель, Чу Ваньнин сейчас был похож на человека, который вот-вот умрет. Сердце Мо Жаня ухнуло, и он резко дернулся вперед, упав на колени и прижавшись ладонью к щеке Чу Ваньнина. Такая холодная. — Ваньнин? — голос Мо Жаня дрожал, а в глазах расплескалось беспокойство. Мо Жань никогда не видел его таким – таким беспомощным, сжавшимся и хрупким, настолько открытым в своем состоянии, – даже когда тот был серьезно ранен, — Ваньнин, что с тобой? Больше всего на свете Чу Ваньнин ненавидел холод. Нет. Больше всего на свете ему была омерзительна жалость к самому себе, которая просыпалась, едва завидев узорчатые хлопья, и отчаянно бурлила, прорывая себе ход наружу – откуда-то из-под ребер, в самую глубину закрытого сердца, – и разъедала горло плевавшимся ядом. — Ваньнин? — Мо Жань взял лицо Чу Ваньнина в ладони, не оставляя попыток узнать, что же случилось, и почему Чу Ваньнин выглядит именно так, — У тебя что-то болит? Безответно. Казалось, Чу Ваньнин даже не дышал. Резко накрывший и непонятно откуда взявшийся холод взял в тиски сердце Мо Жаня, заставив пропустить удар. Мо Жань приблизился и попытался поднять Чу Ваньнина – тот был таким податливым, словно тряпичная кукла, и Мо Жаню стало не по себе от происходящего настолько, что его глаза наполнились слезами. Он почувствовал, как у него начали неметь пальцы. — Ваньнин, тебе не здоровится? — он прижал Чу Ваньнина к себе, крепко обняв, а затем, пройдясь дрожащими пальцами по копне любимых шелковых волос, на миг задержался и, чуть понизив голос и перейдя на шепот, продолжил, — Пожалуйста, скажи хоть что-нибудь, меня это пугает. Спустя пару долгих мгновений, Мо Жань почувствовал в своих объятиях копошение. На короткий миг он сумел успокоиться, но его снова окатили ледяной водой. — Мо Жань, — тихо сказал Чу Ваньнин. Закрыв глаза и сделав еле слышный вдох, он продолжил, — уйди. Оставь меня. По правде сказать, Мо Жань тоже терпеть не мог холод. Он не мог выносить ледяную неприступность, которая подступала стремительным прыжком и отделяла его от понимания родных людей. Часто Мо Жань, столкнувшись с отчужденностью от ранее теплого и мягкого общения, задавался вопросом, не сделал ли он что-то не так. В такие моменты он ощущал себя выкинутым на улицу, словно ему, как нашкодившему щенку, нашли замену. Мо Жань был готов простоять под дождем, снегом и зноем столько времени, сколько бы потребовалось, доказывая свою преданность, лишь бы не оставаться одному, лишь бы не допускать возможность, что родной человек мог найти кого-то ещё. Он даже был согласен жить и спать на полу, если бы это означало, что ему больше никогда не пришлось бы сталкиваться с холодом от любимых. В такие моменты его сердце трескалось. Вот и сейчас, когда Чу Ваньнин решил просто прогнать его, Мо Жань не знал, как ему реагировать. С одной стороны – он беспокоился. Беспокоился так сильно, что в горле застрял ком, а над головой застыл привычный облик подруги-Смерти, намеревавшейся уже забрать его жизнь. Потому что с Чу Ваньнином что-то творилось, и он не мог оставить все как есть. С другой – Чу Ваньнин сказал ему уходить. Он хотел побыть один? Или он больше не хотел видеть Мо Жаня в принципе? Или, может, ему было сложно показывать себя в таком свете? Все это оставляло Мо Жаня в состоянии неизвестности, и ранее теплившаяся в груди безмятежность вмиг превратилась в сотни острых клинков, которые пронзали грудь снова и снова, заставляя сжиматься и не мочь больше вздохнуть. — Ваньнин… — Мо Жань выдохнул, опустив голову. Он чувствовал себя виноватым, но не мог уйти просто так, — Если я сделал что-то не так, лучше накричи на меня или побей. Но не прогоняй, — с каждым словом Мо Жань становился все тише, а после и вовсе перешел на шепот, — или… если я совсем уж надоел тебе, лучше убей. Но… — Мо Жань осекся и поджал губы, — но не оставляй меня. Он был похож на промокшего и скулящего щенка. Мо Жань так боялся отчужденности и эмоционального холода, что всегда старался отдавать себя до последней капли, полагая, что, если источать тепло, это тепло к нему непременно вернется. Чу Ваньнин уже отвергал его. Он закрывался своей холодной, жутко-ледяной маской и говорил то, что оставило след в душе Мо Жаня на долгие годы, прорастая сорняковым семенем и пробираясь через все тело. Мо Жань уже был покинут своими близкими, а потому сейчас за любую возможность получить тепло, заботу и любовь цеплялся как за последнюю соломинку, надеясь, что в этот раз будет по-другому. Что он всего лишь себе что-то надумал или не понял, потому что был глупым, таким глупым, что всегда все понимал не так, и сейчас ему объяснят, и он наконец сможет выдохнуть, не представляя в своей голове самые кошмарные сценарии терзающего одиночества. Мо Жаня затрясло. Да, это было не впервые, и он уже привык. Он научился справляться и научился мириться. Всё просто – можно заткнуть свои чувства, оставить на самом дне пороховой бочки и никогда больше не заглядывать. Но всегда нужно помнить лишь одно – порох имеет свойство взрываться от всего лишь одной маленькой искры. И этой искры, этой последней капли оказалось сейчас достаточно, чтобы Мо Жань больше не мог держать все за улыбкой. Все страхи, словно бешеные псы, сорвались с цепи и обуяли его тело, поглощая все на своем пути, от мелких шрамов и родинок до дергающегося на тонкой ниточке хрупкого сердца, которое наполнялось черными слезами, смешанными с кровью, все эти долгие годы и сейчас норовило оторваться. Мо Жань лишь крепче обнял Чу Ваньнина, сжав пальцы на ткани его одежд, словно бы это помогло ему удержать его так долго и так близко, насколько бы это было возможно. Комната, озаряемая мягким светом и легкой прохладой, внезапно превратилась в промерзшую тюремную камеру сырого подземелья. Стало тошно. Поначалу Чу Ваньнин попытался отпихнуть Мо Жаня, но у него не вышло – почему-то руки не хотели его слушаться, и он чувствовал себя обессиленным. Чу Ваньнин хотел попробовать снова заговорить, надеясь, что в этот раз Мо Жань услышит его и поймет, что тому всего лишь нужно справиться с внутренним расколом, и это никак не связано с ним самим. Но только он попытался заговорить, вскинув голову, как увидел страдальческое выражение лица Мо Жаня, залегшее в складках меж бровей, в нахмуренных морщинках на лбу. В наполненных слезами глазах и дрожащих, внезапно почему-то побледневших и потрескавшихся родных губах. Чу Ваньнин на мгновение замер, прежде чем наконец понял, как сильно его слова могли ранить Мо Жаня. Он поджал губы, не зная, как поступить. Он, Чу Ваньнин, его учитель – прекрасно знал о слабостях своего ученика, и сам, больше всего ненавидя холод в этой жизни, позволял себе одаривать этим холодом его, Мо Жаня, хотя всегда пытался лишь защищать. Он зажмурился, рыская в своих мыслях в поисках подсказки. Не найдясь, что можно предпринять и как разрешить возникший скол в виде обиды и чувства вины, Чу Ваньнин протянул к Мо Жаню ладонь, позволяя прильнуть к ней щекой. На коже ощутилась горькая влага. — Мо Жань, — начал Чу Ваньнин. Он постарался сделать тон своего голоса как можно мягче, чтобы хоть так заверить Мо Жаня, что тот в безопасности, — Мо Жань, посмотри на меня. Мо Жань, сглотнув образовавшийся ком в горле, попытался вдохнуть и расцепить хватку на плечах Чу Ваньнина. Последнее получилось с кое-как оледеневшими пальцами, а первое – не совсем. Он всего лишь рвано проглотил воздух. — Мо Жань, — голос Чу Ваньнина звучал ровно. Большим пальцем он поглаживал Мо Жаня по щеке. Мо Жань коснулся его ладони своей. Он продолжал рвано дышать, но присутствие Чу Ваньнина давало ему спокойствие. Через несколько мгновений он все же смог вернуть своему лицу прежнее безмятежное выражение. Он посмотрел на Чу Ваньнина, заглядывая тому в глаза. В его красивые, раскосые глаза, которые пленили с каждым взором на них. Неосторожным в них можно было утонуть, о них можно было порезаться. Но Мо Жань научился находить в них ту тонкую грань, в которой можно обрести настоящую гавань. — Мо Жань… — Учитель… Они выдохнули одновременно, перейдя на шепот. Мо Жань подал знак рукой, чтобы Чу Ваньнин продолжал. Чу Ваньнин некоторое время молчал, поджав губы, раздумывая, что ему сейчас лучше сказать. — Мо Жань… — Чу Ваньнин отвел взгляд. Ему было сложно долго поддерживать зрительный контакт, и он зацепился за знакомую подвеску с красной каплей, — Я попросил тебя уйти не потому, что с тобой что-то не так, а потому… М… Он запнулся. Чу Ваньнин понятия не имел, как ему объяснить все то, что он думает. Все то, что с ним происходит, когда наступают холода. Чу Ваньнин ненавидел холод. Когда наступала зима, и все вокруг становилось мертвенно-белым – до трескающейся хрупкой кожи, до пугающей, омрачняющей тишиной темноты, до застывшей где-то между жизнью – ему оставалось только терпеть. Холод оплетал его, тянулся лозой и скручивал руки и шею – так, что выбраться было невозможно, а вдохов хватало лишь на жалкое влачение бессильного тела и заточку собственной воли на преодоление выпавшего наказания. Он колко цеплялся за тело и поднимался по нему выше, охватывая каждый миллиметр, ехидно смеясь и ухмыляясь. Он душил, он заставлял сжимать кулаки. Холод придавливал своим грузным весом к оледеневшему полу, покрывая коркой инея должные греть одежды. Чу Ваньнин ненавидел то, сколько всего мог чувствовать из-за дурацкого холода, сколько всего на него обрушивалось из-за мягкого, но такого лживого, такого противоречивого в своей природе снега. Он ненавидел, что ему приходилось терпеть, ненавидел, сколько приходилось испытывать, ненавидел, что искал повсюду родное, почти обжигающее тепло, и ненавидел, что никогда не мог его найти, извиваясь в своих уязвимых желаниях и бесконечных мыслях, утопающих в мольбах о скором прекращении этой мучительной пытки. — Учитель… — Мо Жань прервал его. Его голос был похож на жалобное скуление, но почему-то это разрушало оковы вокруг сердца Чу Ваньнина, — Если у учителя что-то болит, он может мне показать, не обязательно говорить. Чу Ваньнин уткнулся ладонью в грудь Мо Жаня, а затем сжал ткань на вырезе. Если он ему покажет… Не останется ничего. От него ничего не останется. Он сделается самым хрупким и разбитым человеком, какого когда-либо видел свет. Иногда Чу Ваньнин вспоминал о дворце Ушань. О своем заточении, о красной бусине в единственно проколотом ухе. О холодной усмешке, о смеющихся тенях в красных шелках, о жемчужинах, покачивающихся на короне бессмертного императора. Сколько себя помнил – холод Чу Ваньнина преследовал практически постоянно. Но, наверное, именно в те года холод для Чу Ваньнина стал больше, чем заклятым врагом, которого невозможно было одолеть. Иногда хотелось перерезать себе глотку. Окропить эту белоснежность запретной жестокостью, в противовес неприступности, запачкать её чем-то грязным, запятнать волю богов. Но если зима сулила закончиться, а пепел – растаять, и если богов можно было вновь задобрить, оттянув срок неизбежного ещё хоть на каплю и одно цветение яблоневых ветвей по весне, то холод никуда не девался. Он продолжал наблюдать из тени, он продолжал подкрадываться, он продолжал пугать. Он выпускал свои когтистые пальцы и каждый раз подбирался все ближе, набрасывал путы и цепи, стягивал все сильнее и почти управлял истерзанным телом, дергая за ниточки. Он намекал. Намекал, что Чу Ваньнину никогда не освободиться. В минуты совсем пропащие Чу Ваньнин призывал Тяньвэнь, наивно думая, что та поможет ему согреться, что её мягкий желтый свет был спасением, как будто бы сама она не была смертоносным оружием, от которой все разбегались, едва заслышав имя. В чем-то они были похожи – хозяин и его оружие – оба горели, приступно ярко и ослепительно, но совсем не грели, навевая ещё пущий холод, несравнимый даже с самыми страшными морозами. Отчаяние, захлестывающее с новой силой, когда вновь приходилось мириться с холодом, заставляло идти на глупые, совсем жалкие поступки. В такие моменты Чу Ваньнин игрался с Тяньвэнь, чтобы хоть так себя отвлечь, и походил больше не на человека, а на старого, нерасторопного, брошенного и оставленного всеми уличного кота, которому вдруг посчастливилось по милости богов заполучить иллюзию, что у него все же что-то есть. Он вдоволь наслаждался, игнорируя зыбкое чувство внутри, которое, впрочем, все равно никак не могло на что-либо повлиять. Оставалось довольствоваться тем, что было. Чу Ваньнин выдохнул. Его дыхание опалило грудь Мо Жаня, и тот прижался к нему сильнее. — Ваньнин… — Мо Жань провел пальцами по распущенным волосам Чу Ваньнина и примкнул губами к макушке, стараясь успокоить. Чу Ваньнин прокручивал в голове всевозможные варианты, но не находил ни одного разумного. Все кричало лишь об одном – нужно сделать так, чтобы не пришлось больше жалеть. — Хорошо, — Чу Ваньнин прозвучал неожиданно для самого себя слишком хрипло и обрывисто. Мо Жань почувствовал его беспокойство и продолжил мягко гладить Чу Ваньнина по волосам и спине, — Хорошо, Мо Жань. Я покажу. В холод хотелось перестать существовать. В холод хотелось зарыться с головой под простыни и укрыться от всего. От себя, от собственных чувств. В холод хотелось уснуть и больше не просыпаться, оставшись навеки укутанным темнотой. Чу Ваньнин отпрянул от тела Мо Жаня – на удивление, тот выпустил его из объятий. Он стал медленно – словно пальцы его совсем не слушались – расстегивать застежки на верхнем одеянии, спуская рукава до плеч. На мгновение Чу Ваньнин остановился, закрыл глаза и вдохнул, словно решаясь продолжить, словно набираясь сил для следующих действий. Словно это отбирало его жизнь. Мо Жань наблюдал. В груди начало гореть – сердце бешено колотилось, а дыхания не хватало. Он сжал ткань на коленях, не заставляя Чу Ваньнина торопиться. Но ему так хотелось сжать его сейчас в объятиях, поцеловать, вдохнуть запах и укрыть от всех напастей, что было невозможно терпеть. Комната постепенно прогревалась. Полуденное солнце достигало своего пика и, несмотря на зиму, все же отдавало крупицы тепла. По крайней мере теперь двое находящихся в комнате могли не выдыхать холодный пар. Чу Ваньнин приспустил одежды ещё ниже. Теперь была оголена его грудь. Он не был готов. Момент, который норовил разбить его пуще прежнего, не мог не пугать. Но вместе с тем Чу Ваньнин хотел перестать прятаться. Он снова вздохнул и поджал губы, зажмурившись. Так и не сумев преодолеть себя и распахнуть глаза, чтобы лицезреть каждую морщинку в зарождающейся напротив себя реакции, Чу Ваньнин взял Мо Жаня за руку и потянул за собой. Тот двинулся вперед. Не успев ничего предпринять, Мо Жань почувствовал, что Чу Ваньнин положил его руку себе на грудь. Прямо туда, где горячо билось сердце. Где оно пугливо стучало, напоминая загнанного охотником зверька. И все же оно было сильным. Таким огромным, нежным и стойким. Таким человечным и теплым. Оно могло растопить тысячелетний лед и тронуть любую глыбу. Мо Жань чувствовал под своими пальцами всю душу Чу Ваньнина. Всю, до единой крупицы. Сейчас Чу Ваньнин вверял ему свою жизнь – совершенно без повода, в совершенно спокойной обстановке, не вынуждающей торопиться. Не вынуждающей терять. Голова начала кружиться от переизбытка чувств. Но Чу Ваньнин решил закончить начатое, поэтому он перехватил пальцы Мо Жаня и спустил их чуть ниже. Туда, где располагался злополучный шрам. Тот шрам, что истезал Чу Ваньнина ещё в раннем возрасте, тот шрам, что опорочил чистоту, тот шрам, что сломал его, и тот шрам, что так сильно болел. Мо Жань замер. Чу Ваньнин резко выдохнул и открыл глаза. Он смотрел на Мо Жаня, не моргая, совершенно не зная, что делать дальше. Сейчас он ничего не мог даже предположить. Сейчас он открылся, как никогда не открывался и как никогда не смел даже подумать, что откроется. Шрам под пальцами начал гореть. Мо Жань не знал, что ему сейчас можно делать, а что – нет, поэтому попытался действовать наугад. Он медленно и так прерывисто начал вести по всей длине шрама, наблюдая за реакций Чу Ваньнина, слегка гладя его кончиками пальцев. Когда Мо Жань добрался эпицентра, туда, откуда все началось, Чу Ваньнин вздрогнул. Сердце пропустило удар, и Мо Жань это почувствовал. Он тут же отпрянул, боясь, что сделал больно, что сделал ещё хуже. Чу Ваньнин, отдышавшись, снова взял Мо Жаня за руку и вернул на прежнее место. Жгло. Так сильно жгло, что хотелось расплакаться. Чу Ваньнин не привык. Ему было холодно, но вместе с тем то тепло, которого он так жаждал, обжигало и пугало его. От этого хотелось бежать. Его тошнило от собственного бессилия. Холод был личной тюрьмой Чу Ваньнина. Казалось, что в комнате сейчас происходило самое запретное действо из всех возможных. То, что происходило, невозможно было описать ни одной поэмой и ни одним словосложением. Это было похоже на урок письма. Мо Жань учился выводить иероглифы, а Чу Ваньнин развязся бумагой, подставив собственное тело. Он был его личным кусочком пергамента – таким же хрупким, но способным нести в себе величие. — Ваньнин… — выдохнул наконец Мо Жань, чувствуя, как его грудь распирало от взбурлившей в сердце нежности, — Болит… здесь? Чу Ваньнин закрыл глаза и мягко выдохнул, справляясь с собственным разочарованием. Все равно отступать некуда. — Мо Жань, — он сжал пальцы Мо Жаня и поднес к губам, целуя их и ощущая слегка грубую шероховатость на них. А затем Чу Ваньнин просто кивнул. Почти незаметно и едва различимо, но этого хватило. Мо Жань поник. Он знал природу этой боли, знал, как именно Чу Ваньнин получил свое напоминание о ней, знал до мельчайших подробностей, но совершенно не знал – как исцелить. Он хотел бы перемолоть свои кости в пыль, вырвать себе сердце, пожертвовать годами своей жизни, если бы все это – могло помочь. Но оно не могло. К сожалению, не всякая жертва и даже не всякая магия может принести свои плоды и окупиться. К сожалению, не всегда можно забрать чужую хрупкость, как и не всегда можно защитить кого-то родного и очень близкого, благоговейного человека своей души от стрел, намасленных ядом, и напастей. Особенно тех, что выпускаются в самих себя. Особенно тех, что самозабвенно крошат ребра. И с одной стороны Мо Жань был рад, что Чу Ваньнин ему открылся – обычно этот человек до последнего молчал и сам себе подписывал смертный приговор, балансируя на грани. Раньше он бы никогда в подобном не признался, особенно – Мо Жань почти слышит его хаотичные мысли, – в такой ерунде. Но именно из-за этого «раньше» Мо Жаню было не по себе: он совсем не мог себе представить, что же именно подтолкнуло Чу Ваньнина к подобному, что послужило отправной точкой. Это всецельное доверие или же отчаянное бессилие? Что на этот раз выбрал его учитель? Но Мо Жань решил оставить это на потом. А, может быть, и на никогда вовсе. Ведь все, чего он особенно хотел – всего лишь помочь Чу Ваньнину согреться. Мо Жань нагнулся, склонившись над грудью Чу Ваньнина. Тот заметно напрягся, но отстраняться совсем не стал и даже не оттолкнул – наоборот, он словно ждал, что Мо Жань будет делать дальше. Холод отступал. Казалось, он больше не впивался в кожу своими когтистыми пальцами, не оставлял иней в трещинах. Но он был привычным и пережитым уже сотни раз. Он был коварным и жутким, но в каком-то смысле уже слишком родным, въевшимся во всю сущность до самых костей, от того прощаться с ним – сродни невыносимому, такому же болезненному и жестокому. Чу Ваньнин не знал – по крайней мере досконально точно, – что собирался делать Мо Жань, но почему-то хотелось догадываться, хотелось воображать самые страшные и неловкие вещи, и хотелось, чтобы они вдруг оказались правдой. Конечно, Чу Ваньнин бы никогда в таком не признался, особенно себе, но это не изменяло настоящего положения вещей. Совсем как в прошлой жизни – свет от Тяньвэнь был привычным и вполне достаточным, по крайней мере, можно было вообразить, что она все же имеет чары прогонять холодные кошмары, но это никогда не затмевало истинного желания, даже нужды в человеческом прикосновении. Чу Ваньнин собрался с мыслями. Он напустил на себя привычно отрешенное выражение лица, потому что так было привычно. Так было холодно, но все же он умел справляться с этим, а потому в изменениях не было нужды. Сейчас… Он и так опустился на самое дно, оголив ту уязвимую часть своего тела, своей души, своих двух жизней, что так яростно оберегал и прятал, доверив то, что никогда и никому не следовало доверять. Разве можно спускаться дальше, самостоятельно и беспринципно отрезая от себя куски живой плоти, заставляя себя кровоточить, когда жалкое сердце и так вовсю старалось сохранить, почти удержать мизерные остатки этой скупой оболочки? Но Мо Жань не оставил ему шанса. Он прислонился губами – мягкими, терпкими, липкими, словно Мо Жань недавно ел мед, пыщащими жаром – к истерзанному шраму и застыл. На губах тут же отпечатался жалобный стук сердца, словно пытавшегося сделаться тише, поверхностнее, медленнее – чтобы никто не слышал, чтобы и дальше все могли делать вид, что оно не живое, что ему не бывает больно, что оно соткано из железа и камня, что ему нет места среди человеческой природы. Чу Ваньнин зажмурился. Он чувствовал себя обездвиженной марионеткой, способной только вздрагивать от внешних воздействий. — Мо… — он попытался позвать Мо Жаня, но голос предательски осип, и по итоге Чу Ваньнин просто проглотил его имя, не сумев произнести до конца. Мо Жань, наконец, решил больше не медлить. Как разливаются реки по весне, провожая снега, как сменяется луна солнцем, как остается неизменным цикл жизни и смерти, Мо Жань знал, в глубине души он всегда знал и каким-то неожиданным образом угадывал – что именно нужно Чу Ваньнину в определенный момент. Он словно заучил его наизусть, как необъятную, но закономерную поэму, и сделал своей исповедью, своим душевным ориентиром. Боль, наконец, достигла своего предела, и оказалось, что она предстала не такой уж нестерпимой, какой представлялась всегда – это поражало, заставляло удивленно вскидывать брови и не мочь найти подходящих слов. Мо Жань поцеловал Чу Ваньнина. Туда, где отчаянно билась жизнь. Туда, где однажды пытались провести линию между Небесным пантеоном и Адским кольцом. Это было похоже на завершенные строки – Мо Жань выучил Чу Ваньнина, и он знал о нем всё – но эта линия стала завершающим штрихом в его поэме, осмысленной точкой в этих метаниях и началом чего-то более удивительного, ранее неизведанного. Мо Жань коснулся его, Чу Ваньнина, сердца, покрытого коркой и стоически закрывшегося броней из черствости, но то было лишь притворство, попытка закрыться от мира и больше не чувствовать, – не метафорически, по-настоящему, потому что шрам этот огибал клинок, вонзившийся по самую плоть, вместе с кровью, вместе с ядром, – и наконец поцеловал его, поцеловал так, как если бы изначально никакой боли и не предшествовало, так, как и следовало быть всегда – должно защищать и беречь столь хрупкое, столь огромное, нежное и милосердное нутро, потому что другого такого никогда не отыщешь. Оно несправедливо подвергалось резне, истерзанию и смуте, но такое сердце должно было сиять, а свет не меркнуть ещё тысячи лет. И сейчас, целуя, Мо Жань наконец возвращает ему былую сострадательность, прежнюю жизнь, вверяя теплую, почти горячую, закипающую и бурлящую нежность, залатывающую все неоднократные попытки сделать его уродливым и неприглядным. Он чувствовал на своем теле – в самом сосредоточении собственной жизни – теплые и немного влажные губы Мо Жаня и вздрагивал, словно вкушая божественный нектар. Это было приятно. Это было неожиданно обжигающе, но при этом не сулящее ожоги и трещины. Чу Ваньнин замер. Он чувствовал себя так, словно очутился на границе расколовшегося неба, но впервые хотел выбрать ступить за нее, а не залатать, чтобы изведать ещё, чтобы найти то, что ранее ему было недоступно, чтобы узнать, а как на самом деле может быть по-другому. Мо Жань просто целовал его шрам. Ничего не было – он давно зажил. Только, почему-то, «ничего» стало похоже на капнувшее в заржавелый механизм масло, заставляющее его запуститься и вновь заработать. Почему-то «ничего» пробивалось сквозь пепел и показывалось маленьким зеленым росточком, воодушевленно неся знамя собственной силы и несгибаемости. В общем и целом Чу Ваньнин никогда не пытался найти себя в подобных мыслях. Он даже не думал, что, мимолетно испробовав сладкой росы, она тут же развяжется душистой и долгожданной весной в его груди и растечется, заполнив самые сокровенные места, по всему телу, воспылав барьером, за которым можно не прятаться, но чувствовать себя в полной безопасности. Оказывается, запираться в своей голове в попытках укрыться от морозного ветра – не самая лучшая идея. Оказывается, поступая так, можно многое упустить. Спустя пару мгновений Мо Жань отстранился и заключил в свои объятия Чу Ваньнина – его кожа пахла чем-то терпким и пшеничным, словно он только-только вернулся с полей, – а затем, погладив его по растрепанным волосам (что, нужно признать, Мо Жань видел не в первый раз, но все равно это ощущалось чем-то непривычным для собранного и всегда изящного Чу Ваньнина), непринужденно, словно ведая сказку, произнес: — Я люблю тебя. И в этих словах, казалось, была сосредоточена та самая священная истина, за которой гоняются бесконечные столетия и простые люди, и вознесшиеся небожители. Чу Ваньнин помедлил, а после, подавшись вперед, поцеловал Мо Жаня в щеку. — Мо Жань, ты ведь что-то хотел спросить у меня, когда пришел? — А… — Мо Жань почесал затылок. Казалось, в одно мгновение для него все стало неважным, кроме Чу Ваньнина, кроме его любимого и дорогого человека, а потому все мысли, изначально заполнявшие голову, суетясь в ней и бьясь о стенки, мигом испарились. Но, поразмыслив, Мо Жань всё же вспомнил, — Учитель, я вспомнил! Чу Ваньнин изумленно выгнул бровь, ожидая последующего ответа Мо Жаня, и жестом пригласил его продолжать. — Учитель забыл? Чу Ваньнин застыл. — Сегодня какой-то праздник? — предположил он, спросив это больше у себя, и мило нахмурился, пробормотав под нос, но, разумеется, Мо Жань услышал. — Учитель, ты правда не помнишь? Чу Ваньнин нахмурился ещё сильнее, ища в закоулках своей памяти хоть намек, а после, все же решив не тратить силы на поиски сокровенной правды и довериться ответу, отрицательно покачал головой и выпятил нижнюю губу. Мо Жань улыбнулся. Чу Ваньнин внимательно посмотрел на него, чувствуя, как грудь опалило жаром. — Учитель, — у Мо Жаня имелось величайшее дарование превращать обыкновенные слова в сладкий мед, сопровождая их мягкой улыбкой и родными ямочками на щеках, и это обращение не стало исключением. Но то, что Мо Жань произнес дальше, уж точно способно было растопить не одно замерзшее сердце, навсегда сломав его оковы, — Учитель, посмотрим вместе на фейерверк? Чу Ваньнин знал, что холод никогда от него не отвяжется, как и он сам никогда не привыкнет обходиться без холода, но, может быть, теперь он сможет научиться встречать его без всепоглощающего страха и, наконец, чувствовать внутреннюю безмятежность вперемешку с предвкушением разноцветных вспышек звезд, что будут взрываться всполохами огня лишь для его сердца. И, конечно, для Мо Жаня, уже давно и навеки поселившегося в самом укромном его уголке. Он будет надеяться, что Мо Жаню достаточно той защиты, что Чу Ваньнин ему дает, не зная, что сам Мо Жань так же давно и несомненно навеки безвозмездно и всепоглощающе затопил свое сердце одной лишь любовью только к нему, Чу Ваньнину, ни с кем не сравнимому и не имеющему себе равных. — Пойдем, — ответил он, чувствуя, как начали краснеть уши, ведь Мо Жань (упрямец эдакий!) совсем не собирался отводить от него свой взгляд, словно поглощая и стараясь запомнить каждую деталь, что открылась сегодня. Чу Ваньнин долго над чем-то размышлял, пока не решил оставить это на потом, встрепенулся, резко откинув одеяло, обхватил ладонями лицо Мо Жаня и прильнул губами к его переносице, оставив кроткий поцелуй. А потом мягко добавил: — я тоже люблю тебя. Спасибо, Мо Жань. Холод, наконец, отступил.