Когда всё наладится

Он улыбается, смеётся, показывает большие пальцы. Макс знает эту игру. Знает, что от него ждут, знает, что люди хотят увидеть или услышать, знает, что нужно прессе. У него были годы, чтобы отточить это мастерство. Он никогда не заставлял себя играть по её правилам, но следует им, когда заходит в паддок, когда проходит через гараж или когда терпит эти редкие теперь дурацкие видео, в которых его заставляет участвовать PR-отдел. Поэтому он улыбается, смеётся, показывает большие пальцы. Пока не перестаёт. Пока игра не перестаёт быть весёлой и начинает казаться обузой. В начале, с Даниэлем, в неё было восхитительно просто играть. Потом правила прогнулись, когда он начал побеждать, — достаточно, чтобы иногда о них забывать. После четырёх сезонов блаженства стало легко игнорировать их полностью и забыть об игре. Но сезон 2026 возвращает всё назад, как только начинается, даже до того, как стартует. Внезапно правила снова вступают в полную силу. Напоминание приходит в тот самый момент, когда Макс думает, что снова может их согнуть. Одно интервью, несколько слов, которые он не сдерживает, как не сдерживал последние несколько лет: он не придаёт им большого значения, знает, что они остры, но оправданы той правдой, которую несут. Но взгляды, которые он ловит, проходя через брифинг, говорят ему, как сильно правила снова затянули ремни, толкая его обратно на доску, простой пешкой. Ощущение усиливается прессой, заголовками. Обычно он не обращает на это внимания, но сейчас трудно не замечать. Реакции других гонщиков — просто гвозди в крышку гроба. Он так много раз выигрывал в эту игру, что его выбрасывает обратно вниз по лестнице с такой силой, что перехватывает дыхание. И не становится лучше после тестов, после первых интервью. Кажется, каждая секунда, проведённая в машине, каждое интервью, которое он даёт, отбрасывает его на несколько ступеней назад. Трудно не закрыться. Он выходит после гонки в Шанхае с бурлящим внутри беспокойством, принесённым его сходом. Беспокойством, какого он не чувствовал уже очень давно. Худшая часть этого — не плохой результат. С этим он бы справился. Он всегда умел подниматься после падения. Нет, дело в том, что он знает — лучше не станет. Это знание заставляет злость и страх вцепиться в него мёртвой хваткой, заставляя хлопать дверями и игнорировать правила игры, сверля взглядом журналистов, выплёвывая слова, которые он имеет в виду, но не должен говорить. Понимание, что машина — не та, что была последние несколько лет, мешает мыслить рационально, думать о себе, а не о заблокированных колёсах, не о двигателе, который кашляет у него за спиной. Впервые за долгое время он ловит себя на желании оказаться подальше от трассы, по крайней мере от Формулы-1, — и это осознание бросает в дрожь. Но когда он остаётся один в номере отеля, игровая доска остаётся позади вместе с забытой книгой правил, а пешки вокруг него разбегаются, ничего не меняется. Чувство, угрожающее поглотить его целиком, всё ещё здесь, свернувшись клубком в груди, крадучись. Кажется, один неверный шаг — и он окажется на самом дне ямы с лестницей, по которой он годами карабкался вверх. Он мерит шагами комнату, ложится, снова ходит туда-сюда, но это не помогает. Ему даже не приходит в голову посмотреть на телефон, хотя он знает, что должен. В конце концов он перебирается к симулятору, который велел привезти сюда. Он игнорировал его зов все выходные, пытаясь сопротивляться желанию, но теперь ничто его не остановит — в конце концов, терять уже нечего. Всё было потеряно всего несколько часов назад. Он устраивается в кресле и мгновенно пропадает — именно этого он и боялся. Трудно не сравнивать, насколько легче всё здесь. И снова трудно ухватиться за рациональное мышление, которое заставило бы его задуматься, почему здесь легче. Конечно, легче. В этом и заключается смысл простого заезда на симуляторе. Скользя по знакомому Спа, он слышит первые удары в дверь, когда они раздаются, но намеренно игнорирует их. Команда знает, что лучше не приходить к нему после того, как брифинги закончены, после того, как рабочий уик-энд подошёл к концу, так что это не похоже на нарушение правил. Чувство вины не приходит, пока стук не раздаётся снова, несколько минут спустя. Потом ещё раз — быстрее, жёстче. Всё равно требуется время, чтобы подняться с кресла. Кажется, он приклеился к нему, укутанный его безопасностью. Но стук в дверь стал почти угрожающим. Часть его точно знает, чего ожидать, когда он откроет дверь, но всё равно его застаёт врасплох вид Джорджа, стоящего там с поднятым кулаком, с покрасневшими от стука костяшками. Они смотрят друг на друга всего несколько секунд, прежде чем Джордж проталкивается мимо него внутрь номера. Молча, пока дверь открыта. — Я почти уверен, что вся команда Red Bull видела, как я пытался вынести эту дверь, — это первое, что он говорит, когда Макс позволяет двери закрыться за ними и следует за Джорджем, который уже шагнул дальше в комнату. Он замечает, как британец стоит в центре люкса, всё ещё с ног до головы в полосках Adidas, волосы зачёсаны назад после душа, который он, наверное, принял после собственного брифинга. После собственного подиума. Челюсть Макса сжимается. — Окей, — пожимает он плечами. Губы Джорджа сжимаются в тонкую линию, на мгновение выдавая раздражение. — А, вот как, — выдыхает он, опуская руки на бёдра. — А я-то думал, что будет хорошей идеей зайти проверить, как ты, раз ты не берёшь трубку. Очевидно, это была замечательная идея, ничего не скажешь. Взгляд Макса цепляется за голубые глаза Джорджа, ставшие неестественного оттенка из-за тусклого света в комнате, который в основном идёт от симулятора. Он молчит, пока чувство вины не заставляет его отвести взгляд и выдавить из себя слова. — Да, ну. Я в порядке. — Ты точно не выглядишь в порядке, — он окидывает его взглядом с головы до ног и обратно, отчего Макс сжимается и переминается с ноги на ногу. В этом взгляде нет осуждения — только клиническая, оценивающая внимательность. Джордж отточил это за годы, особенно за последние два, что они проводят вместе, занимаясь чем бы это ни было, но Макса это всё равно заводит. В нём вспыхивает злость, которую невозможно сдержать. — Пошёл ты, — цедит он сквозь зубы. Джордж только фыркает в ответ, как будто сдерживая слова, и это бесит ещё сильнее. Не то чтобы это было в моём вкусе, но попробовать хоть раз — почему бы и нет, — сказал он в один из первых разов, когда это случилось между ними. Ситуация была почти такой же: Макс, охваченный злостью, и Джордж, сохраняющий спокойствие. Только тогда это было после жёсткого столкновения, которое отбросило его на одну позицию в таблице, а не после того, что казалось худшим сходом в его карьере. Тогда он мог посмеяться. Сейчас он не чувствует желания посмеяться. Ни капли. Это, должно быть, отражается на его лице. Маленькая усмешка, которая начала появляться в уголке губ Джорджа, исчезает. Макс снова ловит на себе тот самый оценивающий взгляд, который заставляет его нервничать, руки сжимаются в кулаки по бокам. Но он стоит на своём, держась за то немногое, что у него осталось. — Макс, — наконец говорит Джордж после нескольких секунд молчания. Он делает шаг вперёд. Макс отступает. — Эй. Ну же, — выдыхает Джордж. Он замирает, склонив голову набок, оценивая расстояние между ними. Через несколько секунд он протягивает руку вперёд, к Максу, ладонью вверх. — Я думал, мне всегда рады на Нордшляйфе, — цедит Макс сквозь зубы. — Ну да, рады, разве нет? Могу добавить — с распростёртыми объятиями, — улыбается Джордж. Ярко, открыто, беззащитно. Макс щурится, ноздри раздуваются от раздражения. Но всё же, после секунды колебания, он тянется вперёд. Его пальцы едва касаются ладони Джорджа, как его уже притягивают ближе, ближе, пока их груди не соприкасаются, а руки Джорджа смыкаются вокруг него, опускаясь на талию Макса. — А ты себе не облегчаешь задачу, да? — слова шепотом падают на его линию роста волос, а нежные руки скользят вверх по позвоночнику, прокладывая путь к плечам. Макс не отвечает, хотя вздох срывается с его губ, когда он позволяет себе опустить лоб на ключицу Джорджа, закрывая глаза. — Хотел бы я, чтобы всё было проще, — бормочет он. — Нет, не хотел бы. Ты любишь борьбу. Ты просто хотел бы, чтобы машина для этой борьбы была получше, — мурлычет Джордж. Его губы продолжают касаться лба Макса, отвлекая. Слова сбивают мысли Макса, он хмурится, обдумывая их секунду. Бесит, насколько хорошо Джордж научился его читать. — Я ненавижу эту игру, — всё равно настаивает он. — Я знаю. Мы все ненавидим, правда? Скажи это Алексу или... не знаю. Фернандо. — Мне плевать на Алекса или Фернандо. — Я знаю, что тебе плевать. Иногда даже утешительно видеть, что ты всё же заботишься о себе больше всего. Ну... не сейчас, — усмехается Джордж. Одна из его рук ложится на затылок Макса, перебирая волосы там, где они стали короче, чем ещё на прошлой неделе. Если ногти впиваются в кожу, то, возможно, это лишь месть за незапланированную стрижку. Они замирают так на мгновение, замолкая. Но в этот раз тишина не кажется тревожной. Постепенно Макс чувствует, как расслабляется в нежных объятиях Джорджа, пока и сам не смыкает руки вокруг другого мужчины в свободном кольце, ладони ложатся на поясницу, скользя по выступам мышц через ткань футболки. — Поздравляю с гонкой, — говорит он наконец, шепча это в ткань футболки Джорджа. — Я рад за тебя. Джордж выдерживает две, три секунды — и начинает смеяться. Звук разносится по его груди и, в свою очередь, по груди Макса. — Нет, не рад. Ты меня сейчас просто ненавидишь. Так сильно, — говорит он, когда смех стихает — через несколько секунд, (ради Макса, он уверен), — и мягко похлопывает его по шее. — Я знаю, что ненавидишь. Я сам тебя ненавидел последние несколько лет. Мы все ненавидим победителей. Макс хочет сказать, что сейчас всё не так, но держит рот на замке. Джордж становится невыносимым, когда оказывается прав. Вместо этого он наклоняет голову, прижимаясь лицом к изгибу шеи Джорджа, вдыхая запах этого до смешного дорогого геля для душа, на котором тот настаивает, и который Макс теперь ассоциирует с ним. Этот запах часто не выходит у него из головы, он замечает, что ищет его, особенно когда одиночество достигает пика. Этого достаточно, чтобы руки Джорджа ненадолго замерли. Макс напрягается, плечи поднимаются, но Джордж не отстраняется. Вместо этого он делает шаг назад, но держит Макса близко к себе, заставляя их двигаться вместе к кровати. Он останавливается только тогда, когда достигает её, край матраса касается задней стороны его колен. Его руки тянутся к краю футболки Макса. — Сними это, — говорит он тихо. Макс колеблется только секунду, бросая взгляд на всё ещё включённый симулятор в углу комнаты, прежде чем кивает и стягивает поло через голову, позволяя ей упасть на пол. Джордж уже избавился от своей футболки, снял обувь и даже начал отодвигаться на кровати. Когда замечает взгляд Макса на себе, он распахивает объятия, откидываясь на подушки. Макс больше не колеблется. Он падает на грудь Джорджа, вжимаясь в твёрдые мышцы, зарываясь в тепло его кожи, пока не устраивается сверху. Руки Джорджа быстро находят его снова, скользят по спине, вниз по позвонкам. Это знакомо. Они приходят друг к другу после гонок уже давно. Иногда они говорят о гонке, делятся мыслями, обсуждают случившееся. Джордж знает, что Макс чувствует — сейчас разговоры не помогут. Вместо этого Джордж осторожно переворачивает их, пока спина Макса не оказывается на подушках, перекатываясь, пока сам не оказывается сверху. Он ведёт носом по ключице, оставляет нежные поцелуи вниз к грудине, задерживаясь на груди, и это заставляет Макса растаять в подушках. Его руки поднимаются, скрещиваясь над головой, закрывая лицо, пока он выдыхает, позволяя Джорджу делать что угодно, доверяя. Но британец не задерживается надолго. Он устраивается между ног Макса, раздвигая их, чтобы было удобнее, губы прижимаются к впадине бёдер с обеих сторон. — Не я должен это делать? — подаёт голос Макс, голос хриплый, пока ловкие пальцы тянут за пояс его шорт. Но Джордж не отвечает сразу, его пальцы неумолимы, заставляя Макса подчиниться. Он приподнимает бёдра достаточно, чтобы ткань скользнула вниз, обнажая член — ещё не полностью твёрдый, но ищущий тепла Джорджа так же, как и всё остальное тело. — Ты мне ничего не должен за то, что я победил, Макс, — наконец говорит Джордж. Он замолкает достаточно надолго, чтобы Макс отодвинул руку настолько, чтобы посмотреть вниз, — и это, кажется, именно того, чего Джордж ждал, чтобы наконец прижаться губами к его головке. Губы быстро размыкаются. Макс стонет, когда влажное тепло охватывает его, бёдра напрягаются там, где они зажаты под руками Джорджа, удерживающими их разведёнными. Почему-то это именно то, что нужно Максу, чтобы позволить себе расслабиться, упасть обратно на матрас, когда первый контакт позади. Так легче забыть о дне, о гонке. По крайней мере, достаточно, чтобы начать думать о том, что ждёт в ближайшие дни: вернуться домой и погрузиться в их привычный ритм, хотя бы на несколько дней. Он думает о моментах, которые ещё наступят. Времени, проведённом на балконе Джорджа, наблюдая за закатом над Монако. На его диване, отвлечённо следя за шоу, которое Макс делает вид, что ему не интересно. Времени, проведённом в квартире Макса, деля симулятор, болтая о гоночных сериях, в которых Джордж умело делает вид, что заинтересован — по крайней мере, когда они обсуждают. Обещание более мягких дней разглаживает хмурый лоб Макса, достаточно, чтобы он больше не чувствовал необходимости прятать лицо. Его руки медленно расплетаются, опускаясь к Джорджу, перебирая его волосы, пока он делает несколько глубоких вдохов носом, и тихие звуки начинают срываться с его губ. Руки Джорджа двигаются, когда стоны начинают учащаться, оставляя всё меньше пауз, которые могли бы заполнить влажные звуки его губ. Они ложатся на бёдра Макса, раздвигая их шире, пока тот не понимает намёк и не разводит ноги ещё больше. Губы Джорджа не покидают его длину, чтобы начать прижиматься влажными поцелуями ниже. Тело Макса откликается на руки Джорджа, на его рот так легко, как это обычно бывает. Утешительно видеть, что это не меняется, каким бы тяжёлым ни был день. Он позволяет себе гордиться тем, как раскрывается, выдыхает, глядя вниз и видя, что глаза Джорджа горят неприкрытым желанием, настолько сильным, что тело Макса сжимается от одного этого зрелища. И когда Джордж наконец поднимается, отстраняясь только чтобы взять смазку, когда стягивает с себя последние слои и прижимается вплотную, он идеально помещается между бёдер Макса. Их груди прижаты друг к другу, одна рука Джорджа под спиной Макса, пальцы обхватывают плечо, а другая блуждает по руке Макса, обёрнутой вокруг его плеч. Когда они оказываются лицом к лицу, Джордж замирает, и их взгляды встречаются. Макс хмурится от отсутствия движения, замечая, как взгляд Джорджа возвращается к его губам. Он понимает, что даже не поцеловал Джорджа. Даже нормально не поздоровался. Он был так поглощён собой, гонкой, бурей злости и разочарования, в которую она его затянула. Джордж, должно быть, видит осознание на его лице. Улыбка медленно расползается по его лицу, и Макс быстро накрывает её своими губами в поцелуе, который должен означать «прости». Это лучшее, что он может. Джордж понимает, наклоняется к нему, хотя смягчает поцелуй, направляя язык Макса в медленный, ленивый танец. Он готов ловить звуки, срывающиеся с губ Макса, когда скользит рукой между их телами и подстраивается, пока не оказывается внутри. Его собственный стон падает на губы Макса, уже покрасневшие от того, как он покусывал их весь день, и от нежных поцелуев Джорджа. Их тела движутся в унисон, перекатываясь, прижимаясь, не оставляя зазоров. Помогает то, что Джордж знает, как Макс любит медленный, но глубокий ритм. Он смотрит вниз с тихой нежностью в тусклом свете комнаты. Яркое солнце, освещающее трассу в Спа, всё ещё застывшее на экране, позволяет Максу смотреть в глаза Джорджа, видеть искру в них, когда они отрываются от ленивых поцелуев, чтобы взглянуть друг на друга. Когда их тела расходятся, то лишь для того, чтобы Джордж мог получить лучший доступ, чтобы они могли догнать оргазм вместе. Макс достигает его первым — с пальцами Джорджа вокруг себя, прогибаясь в спине, запрокидывая голову и закрывая глаза. Хотя он пытается открыть их сквозь удовольствие, достаточно, чтобы увидеть момент, когда Джордж достигает своей собственной разрядки, бёдра ускоряются в нескольких резких толчках. Они замолкают, груди вздымаются, и смотрят друг на друга несколько секунд, прежде чем Джордж снова прижимается ближе, не обращая внимания на влажность на животе Макса или на собственный дискомфорт, желая только оставаться вплотную. Макс не может найти в себе сил жаловаться. Он проводит пальцами по волосам Джорджа, улыбаясь тихому вздоху, который получает — это ощущается почти чуждо на его лице. — Рано или поздно — всё станет лучше, — шепчет Джордж ему в грудь, целуя изгиб ключицы. — А если нет? — спрашивает он беззлобно, просто искренне интересуясь. — Станет. Может, не на следующей гонке, может, не на нескольких следующих. Но станет лучше. Это только начало, Макс, — руки Джорджа находят его бока, двигаясь медленными, успокаивающими движениями. Они уже говорили об этом раньше. Слова Джорджа возвращают рациональность на поверхность. Это только начало. Машина абсолютно новая. Она должна измениться, стать лучше. В этом цель. — А если не станет, тогда тебе придётся делать вид, что ты очень рад за меня. Или будешь подкалывать меня в прессе. Ты давно этого не делал, я уверен, ты скучал. Макс фыркает, улыбка становится шире, пусть и совсем немного. Он полагает, что это часть игры, которую он всё ещё хорошо понимает. И даже с нетерпением ждёт.