Самая вкусная инвестиция Панталоне

      Панталоне не помнил, как они оказались в спальне.       Один момент он сидел за кухонным столом, сжимая кружку с остывшим чаем, слушая, как Дотторе рассуждает о гормонах с видом человека. А в следующий – он уже стоял у кровати, глядя, как Доктор закрывает дверь спальни, и слышал, как щелкнул замок.       Сердце колотилось где-то в горле, и Панталоне понимал, что это не та обычная, контролируемая частота пульса, которую он привык наблюдать у себя. Это было совсем другое – хаотичное, почти болезненное, и оно разгоняло кровь по венам с такой силой, что в ушах шумело.       Дотторе стоял у двери, прислонившись к ней спиной, и смотрел на Панталоне. Вернее, почти смотрел – его красные глаза блуждали где-то в районе подбородка Регратора, но избегали прямого взгляда. Это было непривычно – Доктор всегда смотрел в упор, даже когда это было неудобно или опасно. А сейчас он словно стеснялся, и это открытие заставило Панталоне замереть.       Тишина в комнате была плотной, как свежезаваренный кисель. Слышно было, как за окном ветер бросает горсти снега в стекло, как где-то в доме тикают часы, и как Дотторе дышит – глубоко, неровно, словно только что поднялся по длинной лестнице.       – Ты не передумал? – спросил Доктор, и голос его прозвучал тише, чем обычно, почти хрипло.       Панталоне покачал головой, боясь, что если откроет рот, то оттуда вырвется не то, что нужно.       – Тогда... – Дотторе сделал шаг от двери, и его живот качнулся при движении, мягкий и тяжелый, освещенный серым утренним светом, который пробивался сквозь неплотно задернутые шторы. – Тогда иди сюда.       Панталоне сделал шаг. Потом второй. И третий.       Он остановился в шаге от Доктора, чувствуя тепло, исходящее от его полуобнаженного тела.       – Можно? – спросил он, поднимая руку, но не касаясь.       – Если бы я не хотел, чтобы ты ко мне прикасался, ты бы об этом узнал, – ответил Дотторе, и в голосе его вернулась привычная резкость, но она была мягче, почти нежной.       Панталоне коснулся его плеча – широкого, мягкого, покрытого бледной кожей, которая под его пальцами покрылась мурашками. Дотторе вздрогнул, но не отстранился. Его глаза смотрели куда-то в сторону, но не на него.       – Ты нервничаешь, – сказал Панталоне, проводя ладонью вниз по руке Доктора, чувствуя округлость бицепса, мягкость предплечья.       – Я не нервничаю, – ответил Дотторе слишком быстро, и это была ложь, которую они оба сразу распознали. – Я... это просто... новая ситуация.       Панталоне не стал настаивать. Он провел ладонью дальше, по боку Доктора, чувствуя, как под рукой вздрагивают мышцы. Когда пальцы достигли талии, Дотторе резко втянул воздух.       – Холодно, – сказал он, и это тоже было ложью – руки у Панталоне были горячими, почти лихорадочными.       – Нет, – мягко ответил Панталоне. – Ты мне врёшь.       Он сделал последний шаг, сокращая расстояние, и теперь они стояли вплотную. Он чувствовал живот Доктора – теплый, тяжелый – упирающимся в свой собственный, и это ощущение заставило его дыхание сбиться. Дотторе был ниже, но шире и массивнее, но в этот момент, стоя перед Панталоне с опущенными глазами и сбившимся дыханием, он казался почти хрупким.       – Я хочу кое-что сделать, – сказал Панталоне, и его голос сел на полуслове. – Можно?       Доктор кивнул, не глядя на него.       Панталоне медленно опустился на колени.       Он слышал, как Дотторе замер, как его дыхание остановилось на секунду, а потом стало чаще. Панталоне не поднимал головы – он смотрел на живот, который находился прямо перед его лицом, на эту округлую, налитую тяжесть, на бледную кожу, натянутую до блеска, на мягкие складки по бокам.       Он наклонился и поцеловал живот.       Прямо в середину, чуть выше пупка. Поцелуй был легким, почти невесомым, губы едва коснулись поверхности, но этого прикосновения было достаточно, чтобы Дотторе издал звук – что-то среднее между всхлипом и смешком.       – Ты наверно психически болен..., – сказал Доктор, и голос его дрожал. – Ты это знаешь? Только сумасшедший может... целовать... это...       Он не закончил фразу, потому что Панталоне поцеловал его живот снова, чуть ниже, ближе к пупку. А потом еще раз, и еще, и его губы двигались по мягкой плоти, чувствуя, как дрожит кожа под ними.       Психически болен?       Слова застряли в голове Панталоне, и на секунду он замер, прижавшись губами к теплому боку Доктора. А что, если это правда? Что, если то, что он чувствовал – это не просто странное влечение, а настоящая патология? Он – человек, который всю жизнь гордился своим холодным рассудком, безупречной логикой и способностью контролировать любые импульсы, – стоял на коленях и целовал чужой живот, который за последнее время стал мягким от переедания, и чувствовал при этом такое острое, почти болезненное возбуждение.       Его пальцы, лежавшие на боках Дотторе, дрогнули. Стыд поднимался откуда-то из глубины, смешиваясь с желанием и создавая ощущение, от которого хотелось провалиться сквозь землю. Что подумает Доктор? Что он извращенец? Что с ним что-то не так? Дотторе уже назвал его психически больным – в шутку, наверное, но в каждой шутке есть доля правды.       – Эй, – голос Доктора вырвал его из омута сомнений. – Почему ты остановился?       Панталоне поднял голову и встретился с красными глазами. На этот раз Дотторе смотрел прямо на него.       – Ты сказал, что я психически больной, – произнес Панталоне, и его голос прозвучал глухо и он снова опустил взгляд.       – Я пошутил, – Дотторе нахмурился. – Ты что, обиделся?       – Нет... – Панталоне провел рукой по лицу, чувствуя, как горит кожа. – Просто... ты попал в точку. Возможно. Я не знаю... Может быть, со мной действительно что-то не так.       Дотторе молчал несколько секунд, и Панталоне чувствовал его взгляд на своей макушке.       – Посмотри на меня, – сказал Доктор, и голос его был тихим, но твердым.       Панталоне поднял голову.       – Мне всё равно, сумасшедший ты или нет, – сказал Дотторе, и в его красных глазах не было осуждения. – Меня в данный момент интересует другое. Ты хочешь меня? – он провел рукой по своему животу. – Всего этого?       Панталоне кивнул.       – Тогда прекрати сомневаться, – Дотторе отвел взгляд, и его щеки порозовели. – И продолжай. Пожалуйста...       Последнее слово прозвучало тихо, почти неслышно, и Панталоне понял, что не смог бы остановиться, даже если бы захотел.       Он поднялся на ноги и потянулся к губам Доктора.       Поцелуй вышел неловким – Дотторе явно не знал, куда деть руки, и они замерли в воздухе, потом опустились на плечи Панталоне. Его губы были мягкими, пахли вареньем, и двигались неуверенно, словно пробовали что-то новое – что, впрочем, так и было.       Панталоне пришлось взять контроль на себя. Он придержал лицо Доктора ладонями, чувствуя под пальцами мягкие щеки, и углубил поцелуй, заставляя Дотторе отвечать. Ученый издал тихий звук – удивления или удовольствия, Панталоне не разобрал, – и его руки наконец нашли свое место на спине Регратора, сжав ткань рубашки.       – Ложись, – прошептал Панталоне между поцелуями, и Дотторе послушался – отошел к кровати и сел на край, потом откинулся назад, увлекая Панталоне за собой.       Кровать скрипнула под их весом, и Панталоне на секунду замер, глядя на Доктора, распластанного перед ним. Свет из окна падал на его тело, освещая каждый изгиб, каждую мягкую складку. Живот его, освобожденный от гравитации, слегка расплылся в стороны, тяжелой, податливой массой.       Дотторе не смотрел на него – его глаза были закрыты, ресницы дрожали, а пальцы вцепились в простыню по бокам.       – Открой глаза, – попросил Панталоне, но Доктор покачал головой.       – Не могу, – прошептал он. – Просто... делай что хотел. Я не буду мешать.       Панталоне наклонился и поцеловал его в шею. Дотторе выгнулся, издав странный звук.       – Я хочу, чтобы ты смотрел, – сказал Панталоне между поцелуями, спускаясь ниже, к ключицам. – Хочу видеть твои глаза.       – Зачем? – голос Доктора был едва слышен.       – Чтобы знать, что тебе нравится, – Панталоне лизнул ямку между ключицами, чувствуя солоноватый привкус пота. – А что нет.       Дотторе выдохнул, и его руки оторвались от простыни, неуверенно легли на плечи Панталоне. – Просто... я не знаю... что делать.       – Ничего не делай, – Панталоне поднял голову и посмотрел на него. – Просто лежи и наслаждайся.       Доктор открыл глаза. Красные зрачки смотрели куда-то в сторону, но не на Панталоне.       – Хорошо, – сказал он.       Панталоне поцеловал его грудь, чувствуя как Дотторе вздрагивает. Потом спустился ниже, к животу, и снова поцеловал его – долгим, медленным поцелуем, задержавшись губами на теплой, натянутой коже.       – Ты уверен? – спросил он, расстегивая пуговицы на своей рубашке, потому что в ней стало невыносимо жарко.       – В чем? – Дотторе приподнял голову, глядя, как Панталоне избавляется от ткани, и его взгляд скользнул по обнаженной груди Регратора, задержался на ключицах, на тонкой талии. Доктор уже видел его обнаженным, но не в такой обстановке, а во время операций, и сейчас он казался таким красивым почти идеальным.       – В том, что хочешь этого.       Дотторе молчал несколько секунд, обдумывая что чувствует.       – Да… Я не хочу, чтобы ты останавливался, – наконец прошептал он.       Панталоне кивнул и потянулся к застежке брюк.       Дальше все происходило в полумраке, в тишине, нарушаемой только дыханием, скрипом кровати и шелестом простыней. Дотторе был неуклюжим – его движения были резкими, нескоординированными, он не знал, куда деть руки, как повернуться, чтобы было удобнее. Он то напрягался всем телом, когда Панталоне касался его в новых местах, то расслаблялся так внезапно, что казалось, вот-вот растечется по кровати.       Он ни разу не посмотрел Панталоне в глаза – все время куда-то в сторону. Но его тело отзывалось на каждое прикосновение – дрожью, вздохами и тихими звуками, которые Доктор, казалось, не мог контролировать.       Когда Панталоне наконец вошел в него, медленно, осторожно, давая время привыкнуть, Дотторе замер, вцепившись в его плечи так сильно, что ногти, казалось, вот-вот порвут кожу. Его дыхание на мгновение остановилось, а потом вырвалось длинным, прерывистым выдохом, и он закрыл глаза, откинув голову на подушку.       – Всё хорошо? – шепотом спросил Панталоне, замирая.       – Да, – Дотторе кивнул, не открывая глаз. – Просто... непривычно. Не останавливайся.       Панталоне подчинился.       Он двигался медленно, почти нежно, наблюдая за лицом Доктора – за тем, как менялось его выражение, как губы сжимались и разжимались, как по щекам разливался румянец. Дотторе не издавал громких звуков – только тихие, приглушенные вздохи, которые он явно пытался сдерживать, и это упрямство показалось Панталоне таким трогательным, что он наклонился и поцеловал уголок его губ.       – Можно громче, – прошептал он. – Никто не услышит.       – Я знаю, – выдохнул Дотторе, и его голос сорвался на полуслове, когда Панталоне чуть изменил угол. – Я не могу громче…       И это было так честно, так по-детски беспомощно, что Панталоне почувствовал, как что-то сжимается у него в груди. Он замедлился, потом остановился совсем, и Дотторе открыл глаза, в которых плескалась паника.       – Почему ты... – начал он.       – Хочу, чтобы ты расслабился, – Панталоне провел рукой по его животу, чувствуя, как дрожит кожа под ладонью. – Не пытайся контролировать каждый звук, каждое движение.       – Я не умею, – Дотторе снова закрыл глаза, и его пальцы сжали плечи Панталоне. – Я привык всегда все контролировать.       – Знаю, – Панталоне поцеловал его в лоб. – Но сейчас не надо. Доверься мне.       Тишина. Долгая, почти бесконечная. Потом Дотторе кивнул – едва заметно, словно само это движение давалось ему с трудом.       – Хорошо, – прошептал он. – Я попробую.       Панталоне снова начал двигаться, и на этот раз Дотторе не сдерживался. Тихие вздохи сменились короткими, прерывистыми звуками – не совсем стонами, но они были неконтролируемыми, самовольно вырывавшимися из груди. Его руки гладили спину Панталоне, неуверенно, словно он все еще не знал, правильно ли делает. Его ноги обвили бедра Регратора – и этот жест был уже не неловким, а почти отчаянным.       Панталоне смотрел на него – на закрытые глаза, на разметавшиеся по подушке волосы. Он чувствовал под руками теплое, тяжелое тело, чувствовал, как вздымается живот Доктора при каждом движении, как дрожат его бедра, как он сжимается вокруг Панталоне от удовольствия, которое становилось все острее с каждой секундой.       – Дотторе, – прошептал он, и Доктор открыл глаза.       Красные зрачки смотрели на него – наконец-то прямо, без страха и смущения. В них было что-то, что Панталоне не мог назвать иначе, как удивление. Словно Доктор только сейчас осознал, что происходит, и не мог поверить, что это правда.       – Панталоне... – выдохнул он, и в его голосе не было ничего от обычной резкости, только потрясение. – Я...       Он не закончил фразу. Его тело выгнулось, голова откинулась на подушку, и он замер на секунду, а потом выдохнул – долго, с тихим стоном, который оборвался всхлипом. Его пальцы вцепились в плечи Панталоне, ноги сжались сильнее, и Панталоне почувствовал, как Доктора пульсирует, сжимается вокруг него.       Он сам был уже на пределе – это ощущение чужого удовольствия и боли в плечах от чужих ногтей подействовали на него как спусковой крючок. Он сделал еще несколько движений, уже не таких плавных, почти беспорядочных, и наконец позволил себе упасть в пропасть, закрывая глаза и чувствуя, как мир схлопывается до одной единственной точки – тепла, тесноты, чужого дыхания на своем лице.       Он не знал, сколько прошло времени. Может быть, минута. Может быть, час. Когда он открыл глаза, Дотторе лежал рядом и смотрел на него – все еще с тем же удивленным, почти испуганным выражением.       – Ты в порядке? – спросил Панталоне, и голос его прозвучал хрипло.       – Не знаю, – честно ответил Доктор. – Я никогда не испытывал ничего подобного.       Панталоне улыбнулся и поцеловал его в кончик носа.       – Это называется "хорошо", – сказал он. – Тебе было хорошо?       Дотторе задумался. Потом кивнул.       – Да, – сказал он. – Наверное. Нет, точно да. – Он помолчал, потом добавил, глядя куда-то в сторону: – Я не думал, что будет... так.       – Как?       – Не знаю, – Доктор пожал плечами. – Я получил данные.       – Что? – Переспросил Панталоне.       — Данные, — Повторил Дотторе, и в его голосе слышалась усталая, счастливая улыбка. — Много данных. Для анализа.       — И каков вердикт?       Доктор помолчал несколько секунд.       — Вердикт таков: эксперимент требует повторения. Многократного. С различными переменными.       Панталоне улыбнулся, думая о том какой же все таки Доктор чудак.       Они лежали рядом, и Панталоне чувствовал, как постепенно остывает кожа, как дыхание выравнивается. Дотторе все еще сжимал его плечи, но пальцы уже не впивались, а просто держали.       – Панталоне, – сказал Доктор после долгого молчания.       – Да?       – Я снова голоден.       Панталоне замер, потом тихо рассмеялся. Смех вырвался непроизвольно – негромкий, почти беззвучный, но такой искренний, что Дотторе поднял на него удивленный взгляд.       – Ты смеешься? – спросил он с подозрением.       – Прости, – Панталоне прижал ладонь ко рту, пытаясь сдержаться, но не получалось. – Просто... мы только что... а ты уже голоден.       – А что здесь смешного? – Дотторе нахмурился, но в его голосе не было обиды – скорее, легкая растерянность. – Организм потратил энергию. Ее нужно восполнить.       – Конечно, – Панталоне выдохнул, убирая ладонь от лица. На его губах все еще играла улыбка, которую он не мог – и не хотел – скрывать. – Ты останешься в постели, а я схожу на кухню и принесу тебе что-нибудь. Что ты хочешь?       – На кухне остались блины, – Доктор отвел взгляд, и его щеки слегка порозовели – то ли от смущения, то ли от того, что ему было неловко просить еду после такого. – И варенье. И, кажется, в холодильнике есть сыр. И хлеб.       – Что-нибудь еще? – спросил Панталоне, садясь на кровати.       Дотторе задумался, и его рука легла на живот – привычный жест, который Панталоне за последние недели научился распознавать как попытку успокоиться.       – Может быть, чай, – добавил Доктор. – И еще что-нибудь сладкое.       – Ты только что съел три порции десерта, – заметил Панталоне.       – Это было несколько часов назад, – возразил Дотторе, и в его голосе послышалась легкая обида. – Организм требует глюкозу. Я не могу спорить с организмом.       Панталоне покачал головой, но улыбка не сходила с его лица.       – Хорошо, – сказал он, вставая и поправляя растрепавшиеся волосы. – Я посмотрю, что есть на кухне. Но если я принесу все, что ты перечислил, ты съешь это?       – Ты сомневаешься? – Дотторе поднял на него взгляд, и в красных глазах мелькнул привычный вызов.       – Ни секунды, – Панталоне наклонился, поцеловал его в лоб, чувствуя, как Доктор замирает под губами, как его дыхание сбивается. – Жди здесь.       Он вышел в коридор, и дверь за ним закрылась с тихим щелчком. Сердце билось слишком быстро. Губы горели от поцелуев. Он улыбался – глупо, широко, позволяя себе эту слабость, потому что никто не видел.       На кухне было тихо, только холодильник гудел. Панталоне зажег свет и огляделся. Беспорядок после завтрака – тарелки, кружки, остатки теста на столешнице, – выглядел почти домашним, почти уютным. Он нашел в шкафу чистую тарелку, нарезал хлеб, сыр, достал варенье и блины, которые Дотторе спрятал в духовку, чтобы не остыли.       Потом поставил чайник и, пока вода закипала, прошелся взглядом по полкам. Печенье. Вафли. Мармелад. Коробка конфет, которую он сам принес несколько дней назад и которая с тех пор заметно опустела.       Он усмехнулся, вспоминая, как Дотторе открывал эту коробку с видом человека, которому делают драгоценный подарок.       Чайник закипел. Панталоне заварил свежий чай, поставил все на поднос и понес в спальню.       Дотторе лежал на кровати в той же позе, в которой Панталоне его оставил, – на спине, с руками на животе, глядя в потолок. Когда Панталоне вошел, он повернул голову, и его взгляд скользнул по подносу, задержался на тарелке с блинами, на вафельках, на коробке конфет, которую Панталоне тоже прихватил.       – Ты принес вообще все? – сказал он, и в его голосе прозвучало такое искреннее изумление, словно он не ожидал, что его просьбу выполнят.       – Я же обещал, – Панталоне поставил поднос на кровать и сел рядом. – Будешь есть здесь или перейдем на кухню?       – Здесь, – Дотторе приподнялся, опираясь на подушки, и его живот колыхнулся при движении, мягкий и тяжелый. – Не хочу вставать.       Панталоне протянул ему тарелку с блинами, и Доктор взял ее с той же осторожностью, с какой брал хрупкие приборы в лаборатории.       – Спасибо, – сказал он, не глядя на Панталоне.       – Не за что, – ответил Регратор.       Он смотрел, как Дотторе макает блин в варенье, сворачивает трубочкой и отправляет в рот, и улыбался, чувствуя, как внутри разливается то самое тепло, которое он раньше считал слабостью, а теперь понимал – это просто счастье.