Становление

Никто не рассчитывал на то, что рождение долгожданного ребёнка может быть настолько травмоопасным для каждого жителя дома. И ведь сначала никто даже и мысли не допускал приравнение несчастных случаев к появлению ребёнка. Жираф родился в полной семье. Мама — хрупкая и вечно болеющая женщина ростом метр шестьдесят пять сантиметров, работающая в театральной студии бухгалтером, поправляющая кудрявые волосы так же часто, как и чихала. Папа — огромный мужик, ростом два с лишним метра, с щербатой улыбкой и высокой самооценкой. Он работал и там, и там, и там. Везде одновременно, лишь бы отдать семье все, что только получалось. По образованию он — сварщик. Иногда им и работал. А еще, иногда был разнорабочим. А еще, иногда подрабатывал танцевальным тренером, ведь природную гибкость и отличное воображение, сопровождающееся ритмом нужно было хоть как-то использовать в реальной жизни. А еще с ними жила бабушка — низкая старушка, сгорбившаяся под гнётом жизни, вынужденная ходить с тросточкой и постоянно волочь за собой онемевшую после инсульта ногу. Она никогда не была против посидеть с долгожданным внуком, тем самым дав немного времени отдохнуть своей невестке. А еще, очень много читала. Сама она предпочитала дамские романы и захватывающие детективы, но внуку читала строго сказки и развивающие энциклопедии. Маленький Жираф был счастливым обладателем рыжих кудрей и кожных пятен, которые придавали ему огромную индивидуальность. Звали его Жирафом не только из-за достаточного длинного роста для только что родившегося младенца, но и из-за особенностей их вида. Он — гибрид. И ему от отца достался рост, а от матери кудряшки. И если он вырастет уверенным парнем, который параллельно с этим ходит в качалку и театральный кружок, то он однозначно станет местным красавцем. Ну, в далеком будущем. А пока он слишком маленький для всего этого. Пока ему несколько недель от роду он только и может, что смешно морщить носик, краснеть от плача, царапать собственное миловидное личико быстро выросшими ногтями и слушать бабушкины сказки, смысл которых до него дойдёт совсем не скоро. Кто бы только мог подумать, что рождение этого ребёнка повлечёт за собой целую цепочку абсурдных событий? У младенца поднялась температура. Она была не характерна для его возраста. А смотря на болезненность его собственной матери, подозрения на что-то серьезное росли в геометрической прогрессии. Мама наспех одела сына, забыв про себя. Отец накинул на плечи жены свою кожаную куртку и отправился вместе с семьёй к старенькой машине. В этот момент дома никого не было. Бабушка отправилась на дачу, чтобы проверить яблони, а заодно покорить соседских котов. На сколько же огромными были глаза от удивления родителей, когда приехав домой, они обнаружили, что в квартире кто-то был. Все ценности остались на месте. Не заложенная в ломбард бижутерия, техника и гаджеты, деньги, спрятанные на чёрный день. Всё лежало так, как и должно было. Будто ими никто не интересовался. Пропала новая пачка подгузников, купленная на последние деньги. А еще маленькая плюшевая игрушка Рафа, которую он прижимал к себе. Кудрявый рыжик задал жару, когда во время очередной истерики не получил уже привычную игрушку. Он плакал настолько долго, что сорвал голос. А слышать хрипы, издаваемые младенцем, похожие на звуки из хоррора — так себе занятие. Но все прошло. К счастью, прошло. Отец семейства не выдержал и, громко заматерившись, достал заначку, о которой сам на долгое время забыл. Он откладывал на мотоцикл — давнюю мечту. Но завидев то, как любимая вытирает стекающие по щекам горячие капли, психанул. Приехал он злой. Но злой не на ребенка и жену, тем более не на маму. Он злился на продавца, который не хотел пробивать ему ебаную пачку подгузников. Мол, выглядит не как отец. А от отца, в этот самый момент, воняло сигаретами. Он курил, особенно, в последнее время, очень редко. Либо когда был готов въебать какой-нибудь суке, либо когда был готов расплакаться, словно он — горячо любимый сынишка. Подгузники были куплены, а вместе с ними и плюшевая игрушка. Материал — такой же, возможно, даже фирма эта же. Но форма немного отличалась. Изначально был котенок, но произошла мутация, и теперь вместо котёнка Жираф обнимал барашка с плюшевыми рогами и такими же кудрявыми волосами. Ну, конечно, подобиями их. Вскоре после этого, у соседей сверху начался ремонт. Тишина — хрупкое, почти мифическое понятие в этом доме — была разорвана в клочья. Где-то высоко над головой, за потолочной плитой, начался настоящий штурм. Первый удар, гулкий и тяжелый, сотряс воздух, словно кто-то уронил на кафель чугунный метеорит. Сразу за ним последовал пронзительный, визжащий скрежет дрели, вгрызающейся в бетон с маниакальным упорством. Это был не просто ремонт; это была битва. Биологический вид, именуемый соседями сверху, явно решил перекроить саму структуру мироздания. Звуки шли волнами, накрывая комнату, проникая сквозь стены, пол, мебель, оседая где-то в зубах ноющей болью. Сверление переходило в монотонный, ритмичный стук молотка, который, казалось, отбивал совершенно безумный марш. Каждые несколько минут раздавался грохот, словно что-то тяжелое и ненужное, возможно, кусок стены или старая ванна, с оглушительным звоном обрушивалось на пол, поднимая облака невидимой, но ощутимой бетонной пыли. В воздухе висело ощущение вибрации. Чашки на полке тонко звенели, вибрируя в такт с дрелью, а окно в кухне слегка подрагивало, словно от сильного ветра. Говорить по телефону стало невозможно — собеседник на том конце провода слышал лишь адскую какофонию и недоуменно спрашивал, не находишься ли ты на стройке века. Читать было пыткой: слова в книге плясали перед глазами, а предложения теряли смысл, заглушенные нарастающим гулом. Шум был не просто громким — он был агрессивным. Он не давал сосредоточиться, не давал расслабиться, не давал даже просто тихо посидеть, наедине со своими мыслями. Он заполнял собой всё пространство, вытесняя личные границы, вторгаясь в самые сокровенные уголки сознания. Казалось, что соседи сверху не просто ремонтируют, они вымещают свою энергию, свой гнев, своё стремление к переменам, на каждом квадратном метре своей квартиры. Это был бесперебойный, неумолимый штурм покоя. Шум ремонта сверху был не просто помехой — он был настоящим испытанием на прочность, звуковым цунами, которое смывало всё привычное и оставляло после себя лишь раздражение и отчаянную надежду, что однажды, когда-нибудь, эта безумная, бесконечная битва за идеальную планировку наконец закончится. Гул усилился, переходя из стадии простого стука в нечто более целенаправленное, агрессивное. Теперь к монотонным ударам молотка добавился низкий, вибрирующий звук, будто кто-то пилил металл или бетон. Этот новый тембр проникал сквозь ушные раковины, оседая где-то в глубине черепа, заставляя зубы ныть, а челюсти непроизвольно сжиматься. Казалось, что сам фундамент дома поддается этим звуковым атакам, медленно, но верно теряя свою устойчивость. Потолок, который до этого лишь слегка вибрировал, теперь начал осыпаться. Мелкая пыль, похожая на серый снег, оседала на мебели, на книгах, на волосах. Иногда в унисон с особо сильными ударами с верхней квартиры вниз летели небольшие куски штукатурки, оставляя на полу белые отметины. Жильцы снизу инстинктивно прижимали голову к плечам, словно пытаясь защититься от неведомой угрозы, хотя на самом деле эти мелкие осколки были лишь физическим проявлением того хаоса, что бушевал этажом выше. Появился новый звук – резкий, скрежещущий, словно кто-то рвал старую, промасленную бумагу. Этот звук был особенно неприятен, он вызывал мурашки и инстинктивное желание закрыть уши, но даже так, сквозь пальцы, он пробивался, раздражая и сводя с ума. Казалось, что этот звук — предвестник чего-то худшего, чего-то, что вот-вот должно будет обрушиться вниз. Общение стало практически невозможным. Любая попытка поговорить прерывалась очередным грохотом или скрежетом. Даже если наступала короткая пауза, она была настолько звенящей и напряженной, что казалось, будто это лишь затишье перед новой бурей. В такие моменты ощущалось, как поднимается давление, как напрягаются мышцы шеи и плеч. Жители квартиры снизу, те, кто всё ещё находился внизу, словно погрузились в какую-то особую форму медитации, обрекая себя на смирение. Единственной мыслью, которая пробивалась сквозь шумовой занавес, было желание, чтобы этот ад наконец закончился. Чтобы сверху спустились, усталые, но довольные, и сказали, что все! Ремонт окончен, спасибо за внимание. Но пока что ремонт наверху продолжался, превращая обычный день в пытку, а стены их дома — в арену для бесконечной битвы звуков. Девушка, только недавно родившая своего первого ребенка переживала о том, как же Жираф будет спать по ночам под звуки перфоратора. Как громко и долго он будет плакать, как уши начнет закладывать от симфонии самых мерзких звуков, как глаза начнут слипаться сами собой. Но проблема была решена слишком быстро и очень качественно. Оказывается, отец семейства, будучи разнорабочим, умудрился засыпать под громкие звуки. Мол, стройка, и не такое бывает. И Жирафик, видимо, унаследовал от отца эту привычку? Иначе описать происходящее нельзя. Ведь когда в перерыве между дрелью и матом начал визжать перфоратор, кудряш вырубился за считанные секунды. Эти звуки подействовали лучше, чем бабушкины сказки и колыбельные, классическая музыка Моцарта и «Белый шум» на фоне. Ремонт закончился буквально через неделю. Пока соседи сверху пытались прибить полку к стене, они прорубили окно. Но не в Европу, а в соседнюю квартиру. Старая и одновременно с этим мерзкая старушка подала на соседей в суд. Не за шум после одиннадцати вечера, а за незаконное вторжение в личную жизнь. А еще, за незаконное проникновение в квартиру. И как бы странно это не звучало, бабушка выиграла дело за рекордные полтора часа слушания. Соседи отправились в тюрьму на два года. Молодой парень и девушка, а вместе с ними и родители парнишки. Маленький Жираф словно понимал все то, что происходило вокруг него. И когда мама в очередной раз старательно пыталась всунуть ему соску в рот, параллельно рассказывая свекрови новые истории, ребенок внимательно выслушивал все. Даже умудрялся чихать в такт шуток. Видимо, смеяться пока было для него трудно и странно. Когда Раф подрос, в его жизни появились первые домашние животные. Это были не хомяки и попугаи, а тараканы, перебежавшие из квартиры ранее упомянутой маразматички. Ребёнку было около двух лет. Он с интересом наблюдал за тем, как тараканы тонут в его йогурте. С таким же интересом доставал их от туда и облизывал, наслаждаясь вкусом. Когда бабушка это увидела впервые, она была в диком ужасе. — Жираф, куда! Они же грязные, по полу ползали, а ты их в рот! Ай-яй-яй. Тебе совсем не стыдно, мальчик мой? Такой взрослый, а всю гадость в рот тянешь. — бабушка осуждающе посмотрела на внука, показав ему пальцем «ну-ну-ну» Раф, будучи не пальцем, а членом, деланный, с улыбкой осмотрел бабушку. Он показушно лизнул таракана ещё разок, а потом положил его в рот, начиная прожевывать. Панцирь насекомого хрустел так, словно это был хлебец или чипса. Бабушка тяжело вздохнула, посмотрев на это. А потом, взяв ребенка за шкирку, утащила в другую комнату, подальше от нового вида лакомств. Несмотря на всю абсурдность ситуации, тараканы, словно поняв намёк, забрали свои манатки и оставили след на полу из крошек. По крайней мере, отцу семейства показалось, что хлебные крошки, выложенные тараканами, говорили: «Идите нахуй, уебки» Так Жираф остался без любимого лакомства и домашних животных, чья роль в его жизни зависела строго от настроения и того, сколько раз его сегодня поставили в угол. К слову, говоря про угол. Мать и отец решились делать ремонт у себя в квартире спустя аж два года после событий, случившихся в квартире сверху. Перекрестившись и приняв на грудь по пятьдесят грамм дважды, чтобы наверняка, отец принялся переклеивать обои. Обойный клей на руках, который он только что протер о штанину, казался сейчас единственным, что имело хоть какой-то вес в этом тягучем, безрадостном мире. Мужчина смотрел на очередную полосу обоев, которая никак не хотела ложиться ровно. Клевая сторона, подрагивая, смотрела на него с немым укором, а верхний край, свернувшись в противный жгут, норовил прилипнуть к стене не там, где надо. — Чертова, блять, полоса, — подумал отец семейства, пытаясь разгладить её тыльной стороной ладони. Получилась какая-то складка, похожая на морщину на очень старом лице. Скука накатывала волнами, плотная и унылая, как этот серый, будто выцветший цвет обоев. Жена хотела уют и свежесть. Он видел только пыль, клей и эту бесконечную борьбу с непослушным материалом. В голове крутилась одна мысль, навязчивая, как летний комар: телевизор. Сейчас там наверняка идет какой-нибудь хороший фильм. Или новости, где что-то происходит, а не вот это вот все. Футбол, например. Или канал, где показывают, как другие люди делают что-то интересное, а не пытаются прилепить к стене кривой кусок бумаги. Он старался сосредоточиться, вспоминал, как это делали профессионалы на стройке – быстро, ловко, с видимым удовольствием. Но у него получалось совсем иначе. Клей тек по пальцам, обои пузырились, а стыки ни в какую не хотели совпадать. Казалось, вся стена насмехается над его неумелыми попытками, каждый миллиметр её поверхности источал презрение. — Вот бы сейчас просто сесть, — вздохнул он почти про себя, — даже не на диван, а просто на пол. И включить. И забыть про эти стены, про этот клей, про эту складку… Но тут он вспоминал про жену, про её горящие глаза, когда она выбирала эти обои, про её слова: «Ты же у меня такой, сможешь!» И он снова брался за ракель, чувствуя, как внутри зреет тихий, бессильный бунт против этой стены, против этого клея, против всего этого уюта, который казался ему просто бесконечным, унылым наказанием. А телевизор… телевизор всё ещё манил где-то в другой реальности, полной ярких картинок и захватывающих сюжетов. Самое абсурдное в этой ситуации было именно то, что мужчина достаточно долгое время работал на стройках. Перебивался там, где мог и там, где получалось. Там, где зарплату платили деньгами, а не «завтра». И за все время он ни единого раза не поклеил эти ебаные обои. Шпаклевал, было. Это у него получалось очень хорошо, даже отлично, замечательно. Многие строители завидовали ему. И красил, этому тоже завидовали. Потому что красил быстро, без каких-либо пробелов и не ловил трипы после дешевой краски и спертого воздуха. Но вот обои... Обои, пожалуй, его единственное слабое место. В итоге, они все же были поклеины. Местами неровно, но поклеины. И проделанной работой гордился не только сам мужчина, но и его жена, а вместе с ними и бабушка. Маленький Жираф с интересом наблюдал за тем, как серые и скучные обои быстро сменились объемными узорами. В попытке оторвать кусок, чтобы забрать его в коллекцию странных, но красивых вещей, ребенок был схвачен мамой. Женщина, тяжело вздохнув, сначала погрозилась пальцем. А когда посчитала, что этого было недостаточно, поставила ребенка в угол. Для профилактики. Один хрен Жираф на этот угол забивал огромный хуй и в итоге либо вырубался, либо втыкал на протяжении нескольких часов, почти не моргая. Лишь изредка теребя собственные уши или хвост. Но не в этот раз... В этот раз ребенок посчитал, что его долгом служит не просто оторвать маленький кусок обоев, но ещё и попробовать их на вкус. На всякий случай. Мало ли, вдруг папа как-то не так замешал клей? Кудрявый думал, что определенно отличит по вкусу качество клея. Поддев пальцами обоину, которая именно в углу была приклеена некачественно, он потянул. Лента обоины потянулась от пола до самого потолка, а потом упала на ребенка. Жираф, моментально испугавшись темноты, начал визжать. Испугавшийся оров отец прибежал в зал, а когда увидел кусок обоины и ребенка под ним, заорал вместе. Для профилактики. На самом деле, в действительности. Ни одна живая и мертвая душа не была в состоянии обвинить ребенка во всех абсурдных ситуациях. Даже когда будучи учеником второго класса, Жираф пришёл в школу и в момент, когда он перешагнул порог класса, началась пожарная эвакуация. Все бы ничего, совпадение. Только это произошло ещё семь раз подряд. И закончилось лишь тогда, когда уже замученная администрация школы не отправила учеников домой. Мол, сама судьба разрешает вам сегодня пинать хуи, балду и отдыхать. — А помнишь, какое твое первое слово было, Рафик? — в очередной раз спрашивает бабушка, на что в ответ получает лишь закатанные глаза. Жираф не помнит, что было вчера, а ему только восемь. Конечно же он не помнит своё первое слово! Но бабушке перечить не любит, поэтому лишь пожимает плечами, стараясь скрыть недовольство. И бабушка с воодушевлением говорит: — «Ебать» было твоим первым словом, малыш. Ебать. Твоя мама тогда настолько горько плакала, услышав это, а не «мама, «папа», или, на крайний случай, «баба». Мы тогда вызывали ей скорую, потому что от изнеможения она потеряла сознание. И как только она уехала, ты сразу же сказал «мама». В первый и последний раз за следующий год. — бабушка осторожно потрепала любимого и единственного внука за щеку, а потом встала с дивана, предварительно взяв в руки трость, а потом отправилась на кухню, где её ждал уже давно остывший чай. Весна вступала в свои права с методичной, почти скучной настойчивостью. Капель выстукивала предсказуемый ритм по жестяным козырькам, воробьи вели свои вековые споры в кустах сирени, а солнце лениво слизывало остатки серого снега с обочин. Мир вокруг жил по расписанию, утвержденному самой природой миллионы лет назад. Но где-то в самой сердцевине этой размеренной жизни, будто незаметный вирус, начал распространяться легкий, почти неуловимый абсурд. Вот, например, почтальон, обычно деловито разносящий почту, вдруг остановился посреди улицы, достал из сумки флейту и заиграл какую-то унылую мелодию, чем вызвал замешательство у прохожих. Или вот: в витрине дорогого магазина одежды манекены, вместо того чтобы демонстрировать последние тренды, начали медленно, словно в танце, переставлять ноги, создавая сюрреалистическую картину. На детской площадке, где малышня обычно с визгом носилась по горкам, сегодня царила необычайная тишина. Дети сидели на песке и с серьезными лицами строили замки из облаков, пытаясь удержать их в воздухе. Родители, вместо привычных разговоров, молча наблюдали за ними, как будто это было вполне обычным явлением. Где-то вдалеке, в парке, пара, мирно прогуливающаяся под руку, вдруг начала разговаривать на языке, который никто из окружающих не понимал, но всем казалось, что они говорят о чем-то очень важном. Цветы на клумбах, обычно тянущиеся к солнцу, теперь словно пытались спрятаться от него, их лепестки подрагивали, будто от страха. Жираф, уже не совсем маленький мальчик, чье рождение, возможно, и стало катализатором этих странностей, совершенно не подозревал о происходящем. Он мирно спал в своей кроватт, где-то в тихой квартире, где его родители, еще не оправившиеся от счастья, произошедшего десять лет назад, не замечали, как их комнатные растения начали шептаться друг с другом, а на стене, где висел старый календарь, вместо дат стали появляться короткие, загадочные предсказания. Всё шло своим чередом, но этот чередок был подёрнут легкой, едва заметной пеленой абсурда. Мир не рушился, он просто начал жить по своим новым, странным правилам, в которых весеннее солнце светило ярче, чем обычно, а обыденные вещи приобретали некое скрытое, манящее значение. И лишь те, кто рождался или появлялся в этом мире, были способны заметить, как привычная реальность начинает плавно, почти незаметно, сдвигаться со своего места. Сон Жирафа был самым адекватным среди того, что происходило вокруг. Ему не снились почтальоны, исполняющие на флейте симфонию перфоратора и дрели. Ему не снились цветы, которые шептались и обсуждали бабушек на лавочке около дома. А еще, ему не снились сны в целом. Он предпочитал погружаться с головой в эскапизм, будучи в сознании. Только в этом случае он мог регулировать то, что происходит вокруг. Ведь... Все это — жизнь. Иногда абсурдная, но шедшая своим чередом жизнь.