Раз-два, разыграть пора. Три-четыре-пять, повернуть как вспять?..

После уроков по обыкновению хмурый Антон собирался домой, складывая в рюкзак принадлежности. Мама с папой с утра снова закатили скандал, чем уже испортили настроение, а в последнее время из-за переживаний о разводе родителей, маячившем всё явственней и явственней, упала успеваемость. Оценки не радовали маму, которая день ото дня третировала Антона, запрещая посвящать время увлечениям и требуя идеального выполнения домашнего задания, которое дотошно проверяла и перепроверяла, хотя сама со своей школьной поры уже многое забыла и осваивалась в мире школьных задач едва не тяжелее сына — зато ему воспрещалось даже покидать комнату до тех пор, пока она сама не продерётся через дебри математических уравнений и правильной интерпретации творчества русских классиков. И чем больше не него давили — тем хуже становилась успеваемость, а чем хуже становилась успеваемость — тем больше давили. Как петля, которая затягивается только сильнее, пока пытаешься из неё высвободиться. На выходе из класса охнувшего от неожиданности Тошу схватил за шкирку Рома и потащил по коридору, храня смертельно серьёзное, даже убийственно серьёзное лицо, которое при первой встрече не на шутку напугало. Но сегодня они вроде являлись друзьями, а для спешащих по домам ребят всё выглядело так, будто хулиган ведёт на расправу очередную жертву. — Ром, что происходит?.. — растерянно вопросил Антон, но Пятифан только шикнул: — Не здесь! Сбоку шёл Бяша, с тем же видом на очень умного, но очень злого и важного гопника, что и всегда. Оставив позади школьный коридор с перешёптывающимися, глядя на их процессию, учениками, троица вышла во двор, зашла за стену, и там Рома наконец изволил отпустить воротник Антона. — Ну, что такое-то?.. — поправляя одежду, не очень довольно спросил тот, поворачиваясь к приятелю в законе. Лицо Ромы преобразилось так стремительно, как умеет только он — вот только сведены брови, нахмурен лоб, а глаза прожигают концентрированным бандитским гневом, и вдруг рот расходится с широкой улыбке во все зубы. — Тоха, братан, ты что, забыл, какой день? — Рома хлопнул Антона по плечу так, что тот едва на ногах устоял. — Первое апреля сегодня, брателло! Первое! А это значит что? А это значит, что день почти закончился, но мы до сих пор ни хрена никого не разыграли! По ходу этой речи, лицо Ромы вновь меняло выражение — с довольного на почти трагическое. На последних словах он будто намекал, что, не успев кого-то сегодня разыграть, они обрекают человечество на конец света, не меньше. — Ром, э-э-э, сегодня второе апреля… — осторожно заметил Антон. — Вот именно, времени почти не осталось!.. — на лице Ромки в этот раз появилась растерянность, и он непонимающе захлопал глазами, осмысливая услышанное, после чего переспросил: — В см… в смысле?.. — Ну ф карамыфле, бля! — сплюнул Бяша. — Фторое, это шначит, не первое! — Умолкни, ёп, я и без тебя знаю! — огрызнулся Рома и яростно повернулся к Антону, заставив того отступить на шаг. — А ты! Ты откуда знаешь?! — Ну… — под его напором Тоша нервно сглотнул, после чего выдавил: — Из к-календаря… Какое-то время Ромыч поиграл желваками, глядя на Антона, как на врага бандитского народа, но вскоре его черты разгладились. Печально выдохнул, он на какой-то момент приобрёл удручённое выражение, но тут же потряс головой, возвращая на лицо уверенную и заговорщическую ухмылку. — Ну и пох! Второе так второе, не так далеко от первого. Главное, что не третье! Поэтому давайте мозговать, ребята, давайте думу думать! Нам сегодня такой кипеж нужно устроить, чтоб весь посёлок просрался! — А обязательно… чтоб прям… — нерешительно начал Антон, но Рома решительно его перебил: — Обязательно! Иначе зачем вообще существует второе апреля?! Такой логике не нашлось, чем возразить.

***

Издавна, уже пару поколений как, в посёлке ходила страшилка о двуногих зверях-людоедах, которые похищают непослушных и беспечных детей. Даже мама Антона, которая показательно фыркала при упоминании всяких баек, велела детям быть осторожными — Антону разрешалось гулять только в пределах прямой видимости окон, а Оля и вовсе сидела дома взаперти. Собственно, впечатлительная Оля, хоть и рвалась на улицу — по ночам пугалась то совы, то лисы, которых якобы видела в окно. Гений Ромки, по случаю сих баек и приближающихся сумерек, разошёлся на полную. От него члены малолетней банды получили маски зверят: сам Рома надел маску волчонка, Семёну выдал медвежонка, Антону зайчика, а над Бяшей долго думал — вручить ему совёнка или козлёнка, ведь с одной стороны — козы не мясоеды, а с другой — как же подходит! В итоге решил вопрос с помощью считалочки, и с некоторым сожалением отдал Гоше совёнка. Но досталось больше всего Антону — то, как торчат заячьи ушки, Ромке показалось «глупым» (всё остальное, надо полагать, соответствовало стандартам высокого ума), поэтому своим перочинным ножом он прорезал в спортивной шапке два отверстия и просунул длинные уши в них. Протесты никакого эффекта не возымели: если Ромыч посчитал, что надо — значит, надо. И всё. — Начнём, Тоха, с твоего дома — он же на отшибе! Там кипежу наведём, а потом уж и в посёлок, — осклабившись в довольной и самую малость кровожадной лыбе, порешал Рома. — Хм… — с некоторым сомнением ответил Антон, водружая на лицо глуповатую маску зайчика. Кроме него, кажется, сомнений никто не испытывал: и Семён, и Бяша предвкушали веселье. Для большей убедительности Рома ещё и оружие всем раздал: себе свой нож-бабочку, Семёну молоток, Антону топор, а Бяше палку. Пока шли лесом, у Тоши обеспокоенно колотилось сердце. Он прикидывал, какой нагоняй они все могут получить после своего сомнительного розыгрыша (Ромка бы отмахнулся и сказал, что оно того стоит). Однако, в то же время, внутри него билось странное, злорадное чувство. Он сможет всех их напугать. Маму, которая не даёт жизни ни ему, ни сестре. Папу, который подолгу пропадает на работе и возвращается слишком поздно и слишком уставшим, чтобы пресечь мамин произвол. Сестру, измучившую его своей боязнью всего и вся, кричащую по ночам и приходящую в его комнату, чтобы поделиться историей об очередном ночном чудовище, которое пялится в окно. Сегодня на них всех получится хоть немного, но отыграться. И плевать на последствия. Под маской губы Антона разошлись в зловещей ухмылке, от которой, увидев её, отшатнулся бы даже Рома. Сумерки потихоньку сгущались, а компания друзей-шутников, свернув с дороги, вышла из чащи леса и направилась к заднему фасаду, где риск быть замеченными наименьший. Они ещё не знали, что перепуганная Оля тайком припрятала под подушкой украденный с кухни нож, а Карина Петрова принимает на кухне одну необычную гостью.

***

Девочка по имени Полина произвела на Карину исключительно приятное впечатление. Вежливая, воспитанная, музыкантша к тому же — да ещё и её сыном интересуется! В последнее время Карина не была довольна Антоном, но по такому случаю принялась его всячески нахваливать. Попивая с гостьей чай и натянув на себя усталую, но почти искреннюю улыбку, перечисляла реальные и мнимые достоинства сыночки, стараясь представить его перед этой замечательной девочкой в как можно более выгодном свете. — Ох, а как рисует, как рисует! Будет великим художником, как пить дать… Полина тоже улыбалась и охотно обсуждала Тошу вместе с его мамой. Она хотела подловить Антона после уроков, но, очевидно, подловила его банда Ромки, которая могла его втянуть в невесть какое сомнительное дело. Не зная, куда именно подевалась компашка, решила пойти прямо домой к Тоше и, может быть, невзначай напроситься на ночёвку: после того, как дедушку положили в больницу, дома стало одиноко и страшновато. Весёлый, непринуждённый разговор прервал громкий визг Оли из её комнаты. — А-А-А! ПРОЧЬ! ПРОЧЬ! УХОДИ! УХОДИ, УХОДИ, УХОДИ! Полина от неожиданности поперхнулась чаем, а Карина нахмурилась, оглянувшись на звук и уже готовясь заняться воспитанием дочери. Откуда ей было знать, что поводом для визгов на весь дом послужили отнюдь не бредовые фантазии?..

***

— Бяш, заберись вон к тому окну и поухай. Антон, находясь во власти пьянящего предвкушения, попросил друга в маске совы сделать то, что безотказно напугает сестру. И такое злорадство стучало в висках!.. У него уже голова болела от олиных истерик, так пусть же наконец повизжит ему в удовольствие. — Кхм… а как ухать-то?.. — напрягся Бяша, с трудом представляя процесс. — Ему блеять надо, — заржал Ромка. Тем не менее, план Антона был признан, в развлекательном смысле, хорошим, так что вслед за ним отмашку другану дал и Пятифан. Поблеивая от нежелания, Гошка принялся неуклюже взбираться к указанному окну, ткнулся в стекло «клювом» и завёл: — ХУЙ-ХУ-ХУЙ! ХУЙ-ХУ-ХУЙ! Когда из дома раздался пронзительный визг Оли, остальные ребята сложились пополам от хохота. — К двери, ребзя! — скомандовал Ромка Сёме и Тохе, и, обходя дом, они направились ко входу. Тем временем, до предела перепуганная Оля, которую животный ужас подстегнул к решительным действиям, вместо того, чтобы задёрнуть шторы и спрятаться под одеялом, как обычно, наоборот — достала из-под подушки нож, подскочила к окну, распахнула его и ткнула сову прямо в морду. — ПОЛУЧАЙ! ЧУДИЩЕ! ПОЛУЧАЙ! ПОЛУЧАЙ! ПОЛУЧАЙ! На поверхность маски и руки Оли брызнуло красным, а Бяша взблеял: первым же ударом нож выколол ему глаз, а затем остриё беспорядочно тыкалось в щёки, протыкая их. — Бе-бе-бе!.. — воскликнул от боли Игорь, а затем лезвие истерично размахивающей ножом девочки полоснуло его по яремной вене, из которой туго брызнула кровь. Наконец отцепив пальцы от оконной рамы, Бяша рухнул спиной в апрельский снег, зажимая ладонью бьющую струю крови и сипя. А Оля, чьё лицо было залито слезами и немного забрызгано кровью, продолжала с иступлённым и безумным лицом тыкать ножом уже в воздух, не переставая визжать. Остальные ребята, которым было неведомо, что на самом деле происходит у комнаты Оли, наслаждались криками и прорвавшимся беканьем, полагая, что Бяше просто надавали со страху тумаков. Хихикая, они подошли к двери, и Рома забарабанил в неё крепким кулаком. — Раз-два, прилети сова! Три-четыре-пять, время поиграть! — завели все трое, постаравшись сделать свои голоса как можно более зловещими и пугающими. Карина, уже поднимавшаяся на второй этаж, с хмурым видом обернулась и громко крикнула: — Боря! Боря! Что там происходит?! Боря, там шутники какие-то! Разберись! Борис Петров, ремонтировавший кровать в родительской спальне (этой ночью они с Кариной попытались исполнить супружеский долг, но закончилось всё ссорой, применением насилия и полным хаосом, в ходе чего отломились обе ножки с одной стороны), неохотно оторвался от дела. Быстрее него оказалась Полина, которая, сжав в руках футляр со скрипкой (надеялась сыграть Тоше и его маме, заслужив ещё больше одобрения семьи Петровых), направилась к двери и, решительно её распахнув, принялась размахивать увесистым футляром во все стороны. — А ну получайте, дурачьё!.. — Ой! Ай! Ой! — восклицал стоявший ближе всего Ромка, на которого и посыпались удары. Дезориентированный, он понимал лишь одно: кто-то на него напал и, вероятно, пытался убить! Поэтому, недолго думая, он щёлкнул «бабочкой» и несколько раз взмахнул ею, а затем машинально ткнул туда, где у противника должно быть расположено сердце. Икнув-выдохнув, Полина опустила голову, вытаращенными глазами глядя на узкое лезвие, торчавшее из её груди. Сердце попыталось болезненно трепыхнуться — и остановились. Вынув нож и отступив, Ромка потряс головой, приходя в себя, и наконец увидел, от кого ему пришлось отбиваться. — По… Полин?.. — растерянно прошептал он, во все глаза глядя то на расплывающееся кровавое пятно на груди девочки, то на её замершие в выражении полного шока глаза. — Ну что тут за болва… — напустив на себя грозный вид, из коридора вышел Борис Петров… и замер с приоткрытым ртом, увидев распластавшееся по порогу тело гостьи и неизвестных в масках. — А?.. — он никак не мог осмыслить и переварить сюрреалистическую картину, а его взгляд упал на окровавленный нож в руке у ближайшего убийцы, носившего волчью маску.

***

Карина ворвалась в комнату дочери, уже с порога заливаясь раздражённой руганью: — Ну чего ты тут опять вопишь?! Опять твоя со… Слова застряли у женщины в горле: бессознательное тело Оли распласталось по полу напротив настежь распахнутого окна, из руки выпал окровавленный нож. — А?! ОЛЯ? ОЛЕЧКА!.. — Карина бросилась к дочери, позабыв все свои гневные тирады, подхватила и приподняла безвольное тельце. — Девочка моя, что с тобой? Что случилось?! Ошарашенный взгляд метался по запачканному красными брызгами детскому личику, лежавшему в стороне ножу. Карина лихорадочно принялась осматривать и ощупывать тело Оли, пытаясь обнаружить какие-либо раны, но ничего не находила. — Милая моя, Оленька, ну скажи что-нибудь!.. — мама безуспешно пыталась привести её в чувство, наконец, приложила ухо к груди… и поняла, что оно не бьётся. Девочка умерла от страха.

***

— А… АХ ВЫ УРОДЫ!!! — воскликнул Борис, наконец полностью осознав представшее перед ним в сгущающихся сумерках зрелище. Неизвестные маньяки заявились к порогу его дома, движимые целью убивать! Метнувшись вперёд, Борис нанёс сокрушительный удар в голову ближайшего — того, который носил волчью маску и держал в руке нож. Удар имел такую силу, что голова маньяка резко крутанулась, и хрустнула, ломаясь, шея. Когда Ромку Пятифанова настигла внезапная смерть — столь же внезапная и бредовая, сколь Полину до этого, — Семён Бабурин отступил назад, издавая звуки, средние между ворчанием медведя и хрюканьем, и машинально выставляя перед собой молоток. Яростный взгляд Бориса тут же обратился на него. — Ты!!! — разгневанный мужчина тут же двинулся на «медведя». — Ы-ы-ы… ы-ы-ы… р-р-р… хрю!.. — находясь в состоянии полного шока, Семён даже не мог развернуться и побежать, а только неуклюже пятился и помахивал перед собой молотком, в тщетной попытке устрашить надвигавшегося на него высокого и крепкого мужика. — Никаких серийных убийц в моём доме!!! — гаркнул Борис, крепким ударом кулака вышибая из рук «медведя» оружие, отчего тот отдёрнул ушибленные руки и попытался неуклюже ими прикрыться. Поскользнувшись, Семён с тяжёлым хрюком повалился спиной в снег, а над ним нависла устрашающая тень с перекошенным в гневе лицом. Семёну хотелось открыть рот и сказать хоть что-нибудь, хоть как-то оправдаться, но всё, что получалось — издавать нечленораздельные звуки. — П… папа!.. — просипел Антон, сам едва отошедший от полного ступора, когда за какие-то секунды на его глазах жестоко погибли двое человек. Очевидно, папа его не слышал. Наклонившись к Семёну, он впился крепкой хваткой в его шею и сдавил. — Получай, выродок!.. — брызжа слюной, выдавил Борис, пока его руки выдавливали жизнь из бессильно сучившего ногами маньяка. — Папа, нет! Остановись! Голос Антона всё ещё был слишком слабым, чтобы отец мог его услышать. Не зная, что ещё предпринять, Тоша заспешил в ту сторону, поднимая топор и рассчитывая оглушить папу обухом, если не удастся его образумить. Внутри всё протестовало против причинения вреда любимому отцу, который всегда был для Антона героем и примером для подражания, но как мириться с тем, что папа на его глазах убивает друга?.. Пока Антон неловко перебирал ногами по снегу, ставшему каким-то очень глубоким, слишком вязким, Бабурин уже перестал дрыгать ногами и совершал последние конвульсивные движения грудью. К тому моменту, как Антон добрался и замахнулся обухом топора, Семён, скорее всего, был уже мёртв, но сознание отказывалось принимать этот факт, требуя быстрее спасать жизнь другу. И вдруг папа обернулся, отчего Антон замер с ёкнувшим сердцем. Глаза отца горели свирепой, всепоглощающей яростью, лицо сделалось мордой кровожадного зверя. Всего минуту назад Тоха и подумать не мог, что ему когда-либо доведётся увидеть отца таким… В растерянности мальчик замер с занесённым над головой топором, не в силах совершить последнего движения. И пока он мешкал, папа уже набросился на него. Антон лишь ойкнул, когда сильные руки сгребли его и обхватили поперёк туловища, сдавливая грудину и затрудняя дыхание. Он, подобно Семёну, засипел и задрыгал ногами — только не по снегу, а в воздухе. — Я вам покажу, как убивать невинных детей, уроды! — гаркнул ему прямо в ухо отец. Как и Семён, Антон хотел что-то сказать, хотя бы просто объяснить, что он — никакой не маньяк, а сын, и никого он не убивал, и даже не хотел убивать, это всё какая-то нелепая, глупая и страшная ошибка, в одночасье стоившая жизни троим людям… Но сильные руки сдавили ещё сильнее, отчего из Тоши совсем вышибло дух, а в висках громко и болезненно застучало. Он всегда восхищался тем, какой у него сильный папа, но теперь в голове отчаянно стрельнуло — лучше бы он был таким же хилым, как сам Антон… — Гори в аду, мр-р-разь!!! — пожелал Борис Петров собственному сыну, и этот сын, не зная, что ещё предпринять, замахнулся всё ещё сжимаемым ладонью топором, попав лезвием куда-то по папиному лицу. Раздался лёгкий хруст, отец взвыл от боли, но ещё крепче сдавил грудину мальчика одной рукой, а второй попытался перехватить топор. Движимый крайним отчаянием, Антон размахнулся ещё, и ещё, и каждое попадание куда-то по папе сопровождалось мерзким хрустом и новыми болезненными вскриками. С каждым попаданием папины руки слабели, а потом он и вовсе повалился в снег, увлекая за собой Тошу. Антон тут же принялся судорожно освобождаться от ослабевшей хватки, загребая руками мокрый снег, отползая, и только потом обернулся. На подступе к горлу застрял испуганный вскрик: лицо отца было залито кровью, длинные рубящие раны рассекли лоб, глазницу, лицо, тело слабо подёргивалось, а оставшийся глаз в сгущающихся сумерках поразительно отчётливо светился, но не яростью, а чем-то пустым и бессмысленным. Так хотелось заорать, но ком перекрыл глотку, едва позволяя дышать.

***

Карина отчаянно и безрезультатно делала Оле искусственное дыхание, била её в грудь, плакала и умоляла открыть глаза, готова была снова и снова извиняться за то, что много ругалась и держала доченьку взаперти. Наконец, поняв, что ей ничего не добиться, женщина задрала голову и горестно взвыла в потолок. И вот, её взгляд упал на распахнутое окно, из которого веяло освежающим холодом. Карина поднялась на дрожащих ногах и подошла к окну, выглядывая в него. Снаружи, на снегу, Карина увидела недвижно лежащую сову. Сердце ёкнуло, женщина отпрянула и схватилась за раму, чтобы не упасть. Получается, всё, что Оленька говорила всё это время, было правдой? Сова действительно существует? Доченька боялась не зря? А она, мать, которая должна защищать своих детей, беречь свою дорогую кровиночку, вместо того, чтобы прислушаться — отмахивалась, кричала, ругала… На едва гнущихся ногах Карина развернулась, отошла от окна, бросила затравленный и обречённый влгляд на замершее в вечном сне личико доченьки. Оля, Олечка больше никогда не засмеётся, не покапризничает, ничего не попросит, не надуется… Только будет спать, и никогда больше не проснётся. Жгучие слёзы подступили к глазам. Даваясь всхлипами, Карина поплелась вон из комнаты, спустилась, спотыкаясь, по лестнице, чтобы сообщить остальным домочадцам ужасную весть. Но в доме никого не было, поэтому Карина направилась к распахнутой входной двери, и первым, что она увидела, стало лежащее посреди прохода бездыханное тело Полины, которая тоже уснула вечным сном, только с широко раскрытыми глазами и колотой раной в груди. Пошатнувшись и устояв только благодаря тому, что схватилась за косяк, Карина выглянула на улицу. То, что она увидела, повергло её в полнейшее оцепенение: в позднем снегу лежали три тела, одно из которых принадлежало её мужу, обезображенному ударами топора и залившему снег под собой кровью. Два других тела имели жуткие звериные лица. А в стороне от всего этого, у забора, стоял и трясся некто с лицом зайца, подобно Карине, смотря на всё это. Глаза Карины расширились до боли, а потом она, запрокинув голову, зашлась истерическим хохотом. Развернувшись, она вернулась на кухню, открыла газ из всех конфорок и снова зашлась надсадным хохотом, от которого стало аж больно в груди. — Да пропади всё пропадом! Пропади! Она чиркнула спичкой, и заполонивший кухню газ тут же вспыхнул, лизнув тело женщины огненными языками.

***

В голове Антона ворочались какие-то мысли, но он никак не мог собрать их во что-то связное. Просто стоял и смотрел. Даже когда на порог вышла мама — не нашёл сил открыть рот и что-то сказать. Истерически рассмеявшись, она исчезла внутри дома, а через какое-то время громыхнул оглушительный взрыв, выбивший окно и высвободивший языки яркого пламени. Изнутри раздался полный нестерпимой боли женский вопль. Пламя разгоралось, с извращённым удовольствием пожирая деревянные стены и перекрытия, поднимаясь к крыше, выло и трещало, заглушая вопли горящей заживо женщины. Дом горел, горел, обрушивались балки, истлевали брёвна. Где-то вдали завыли сирены то ли пожарной, то ли милицейской машины. А Антон всё стоял и смотрел, стоял и смотрел, никак не в силах поверить, что всё это происходит на самом деле. Всё ждал, когда очнётся в своей кровати от этого бредового сна — и никак не мог очнуться. Дом на отшибе догорал, выхватывая отсветами пламени всё меньший участок апрельского снега под собой. А вокруг сгущалась мгла.