Разновидность юмора

Они всегда так общались — через подколы и подъёбы. Так было легче справляться со всем тем дерьмом, которое происходит вокруг. Наверное, это было даже странно: когда они только познакомились всей дружной компашкой в университете, то им говорили, что, когда они хлебнут взрослой жизни, это пройдёт, и после закатывали глаза на их дикий хохот, ну или на крайняк выгоняли из аудитории. Тогда казалось, что это просто очередная взрослая глупость — из разряда «вот вырастете — поймёте». Они не понимали. Да и не собирались. На самом деле всё повернулось наоборот. Смех никуда не делся — он просто стал реже. Встречи начали рассыпаться между сменами, дедлайнами, чужими проблемами и внезапно появившейся ответственностью. Собраться всем вместе — это уже не спонтанное «погнали после пар», а почти что событие с согласованием графиков. Раз в три месяца — уже удача. Раз в месяц — почти праздник. И каждый раз кто-то обязательно не мог прийти, но всё равно писал в чат и требовал отчёт в виде голосовых, фотографий и тупых шуток. Возможно, «взрослые» были правы. Количество смеха действительно стало меньше. Он больше не разливался бесконтрольно, не захлёстывал аудитории и коридоры. Но зато стал точнее. Жёстче. Смешнее именно потому, что был редким. Они будто научились выжимать из этих встреч максимум — как из последней сигареты в пачке или из последнего глотка кофе в конце длинной смены. И сейчас Карен шла с суток из больницы, чувствуя, как усталость липнет к коже, как чужие жалобы всё ещё гудят в голове, будто кто-то забыл выключить фон. Целый день — одни и те же лица, одни и те же интонации: «доктор, у меня тут…», «а это серьёзно?», «можно справку?» Зерновые анализы, показатели, цифры, за которыми уже перестаёшь видеть людей. И привычное: «меньше пейте», сказанное почти автоматически, как часть ритуала, который никто не воспринимает всерьёз. Отдельной строкой шли школьники. Всегда немного нервные, чуть наглые, с этими своими «ну пожалуйста, задним числом», и обязательным подношением — шоколадка. Дешёвая, молочная, слишком сладкая. Карен уже могла на глаз определить марку, даже не разворачивая. Сначала она отказывалась. Потом — перестала. Не потому что взятка, а потому что проще взять и закончить разговор быстрее. Да и медсёстры радовались — у них был свой негласный обмен сладким, как маленький способ пережить смену. У неё скоро кариес будет — не от шоколада, а от всей этой липкой усталости. Нужно будет повесить лист пожеланий на ресепшене: кофе в обмен на справки и категорический запрет на сладкое. Чёрный, крепкий, без сахара — как её чувство юмора под конец смены. Она даже усмехнулась этой мысли, на секунду ожив, и тут же зевнула, прикрывая рот ладонью. В голове было пусто и шумно одновременно. Хотелось только одного — сесть, вытянуть ноги и не слышать ни одного «доктор». Хотя бы час. Хотя бы полчаса. Ну она как раз и идёт в то место. И все таки от сладкого её скоро будет шарахать как кошку от пылесоса. Даже сейчас, зеваюче пытаясь нащупать в сумке телефон, чтобы посмотреть, на сколько минут она козёл и сколько шлюх можно было бы заказать за это время, она натыкается на плитку шоколада и пачку конфет. Она их прихватила специально, основные раздала медсёстрам, с которыми часто пересекалась. К слову, опаздывает она на встречу с весьма приземлённой особой, которая профессию врача кинула сразу после аспирантуры, и спрашивается, на кой ляд яйца преподавателям морочил. Сейчас эта особа не без помощи родителей, которые дали часть денег, открыла кофешку, на которую, по всей видимости, единорога вырвало, и которая годится хорошо только для фотозоны. Иного после пребывания там более пяти минут могла и мигрень начаться. Но вот у пубертатных школьников она пользовалась некой популярностью, конечно, ведь главное кредо заведения — не напитки или десерты, а красивый персонал. Ну ладно, в чём-то он не прогадал. Она взглянула на экран телефона — двадцать минут... Ну, у неё была работа, так что пусть идёт к своим семи шлюхам. Но она всё равно открыла дверь, и колокольчик приятно пропел свою лёгкую мелодию, прежде чем полностью в её голове заглушился всеми другими звуками живых людей и ненавязчивым попсовым музлом. Она окинула взглядом зал и почти сразу заметила его — в глубине помещения, расслабленного, уверенного в этом странном интерьере так, будто он был его частью. Зачинщик же добивания её бессонницы и поднимающегося настроения сидел в самом конце помещения в идиотской шляпке лягушки, которую стащил с прилавка или у кого-то из персонала, закинув ноги полностью на диванчик. Его поза была расслабленной до наглости — как будто он не просто пришёл сюда, а давно обжил это место и теперь принимал гостей на своей территории. Само помещение было перегружено деталями, но в этом хаосе чувствовалась какая-то выстроенная эстетика. Стены почти не оставались пустыми: их покрывали фотографии — одни в рамках, другие просто приклеенные или закреплённые на булавках. На снимках были случайные моменты: улыбающиеся лица, кривые селфи, чьи-то попытки выглядеть «глубоко» и «осмысленно», которые на деле выглядели скорее забавно. Рядом висели постеры — местами выцветшие, местами наоборот слишком яркие, с цитатами, абстрактными рисунками и странными композициями, будто собранными из чужих идей. Между ними — предметы, не имеющие очевидного смысла: шляпки разных форм и размеров, маски с разными выражениями лиц, кулоны и подвески, закреплённые прямо на стенах, как экспонаты в импровизированной галерее. Некоторые вещи были прикручены, другие просто подвешены на нитях, слегка покачиваясь от движения воздуха. В глубине помещения стояли стеллажи с книгами — вперемешку художественная литература, какие-то альбомы, случайные журналы и явно забытые кем-то из посетителей издания. Всё это вместе создавало ощущение не столько кафе, сколько странного пространства, где каждая деталь будто бы добавлена не ради функциональности, а ради настроения. Или ради того, чтобы отвлечь взгляд от чего-то более скучного или более пустого. Мебель тоже не была строгой: диванчики разной длины, столы, на которых могли лежать наклейки, записки, мелкие предметы, иногда забытые вещи. Некоторые поверхности были слегка перегружены — не в смысле беспорядка, а скорее как след постоянного использования, когда вещи не убирают сразу, потому что они снова понадобятся через минуту. Воздух внутри был смешанный: запах кофе, сладостей, сиропов, парфюма посетителей и чего-то ещё — лёгкого, почти неуловимого, но заметного, если провести здесь больше пары минут. Подростки, сидевшие за столами, усиливали этот эффект: каждый приносил с собой свой аромат, и в сумме это превращалось в плотную, насыщенную атмосферу, от которой хотелось либо привыкнуть, либо выйти на улицу и вдохнуть холодный воздух. Она мысленно прокляла свой нос, пробираясь между столами, стараясь не задевать стулья и не столкнуться с кем-то из посетителей. Подростки, сидевшие группами, были слишком заняты собой — разговорами, телефонами, смехом — и почти не обращали внимания на окружающих, но их присутствие ощущалось в каждой детали пространства. Измученно развязывая пальто, она остановилась на мгновение, давая себе передышку. На лице появилась привычная улыбка — не искренняя, но отработанная до автоматизма, та, что включается сама собой, когда нужно взаимодействовать с людьми. — Вау, госпожа смерть, и вы снова опоздали. Как хорошо, что вы не за мной, а то я уже восьми дамам позвонил — не пропадать ведь свободному месту. Надеюсь, когда придёте за моей прекрасной душой, вы будете более благосклонны, а то не желаю полчаса мучаться в конвульсиях, прежде чем мою душу отделят от бренного тела, — сказал Макс, когда Кар влетела в кафе, стряхивая снег с пальто и небрежно бросая то куда-то почти на стул, и недовольным мешком цветущей картошки шлёпается на стул перед ним. — Без опозданий никак? — он прищурился, скептически смотря на наряд на ней и, кажется, мысленно отправил ей скидочный талон в салон "Ещё один шанс. Жизнь продолжается и после внуков" — уберём морщины и приведём ваш гардероб в порядок. — Конечно, я же должна поддерживать свой имидж, — ответила она, улыбаясь и устраиваясь на диванчике, копошась в сумке. — А это тебе, может, поможет. А то язык у тебя отчаянно горчит. — она протянула ему шоколадку и конфеты. Быть может, она оставит пункт со сладким, но не больше одной плитки в неделю. Всё, есть у неё одна сладкоежка. — Вау, ты так обо мне беспокоишься. Только на следующий раз я не люблю орехи, в следующий раз принимаю только с фруктовой начинкой. — он подмигнул, улыбаясь, но конфеты взял. И кинул их к себе. Карен наклонилась положить сумку куда-нибудь. В то время как ей на голову прилетает красное сомбреро. — А это мой презент. Нужно же как-то разбавить твоё уныние. Добавим красок мертвому цвету лица, а то такое чувство, что сейчас начнёшь разлагаться. Тебе бы сдать анализы, может, витаминов пропить? В Мексику к солнышку сгонять, сечёшь? Она посмотрела на него уже поверх меню, которое якобы изучала. Она посмотрела ему в глаза — видя раскосые щёлочки глаз у него на лбу и ещё более нелепую имитацию бородавок на принте его головного убора. — А мексиканцы едят лягушек? — Эээ, хах. Вообще-то да, у них это ещё от ацтеков. Напомни — Ancas de rana, очень вкусно, к твоему сведению. — он качнулся на спинку дивана, принимая позу полулёжа, не боком, а к ней лицом, закинув свои "лапки" на край уже её дивана. Если прижать связку под суставчиком, лапки сократятся, но препарировать пока не стоит — пусть живёт. Хотя с грязными ногами — фу-фу-фу, гадость. — Тогда ты прав, съезжу как-нибудь. — она засмеялась, с весельем смотря на него. Это была их привычная игра. Ни один разговор не обходился без иронии. Серьёзность будто была запрещена. — Ты, кстати, когда-нибудь приходишь вовремя? — Обязательно приду вовремя на твои похороны, милый~ Она невинно поглощала глазками, уперев подбородок о тыльную сторону руки. Они засмеялись. Официант принёс кофе. Несколько минут они болтали ни о чём — работа, знакомые, какие-то мелочи. Джейн залетела от какого-то парня с работы, который оказался женат и у него трое детей. Об этом узнал её парень, теперь она у Вилли плачется в жилетку, ну или точнее в штаны... Хотя о чём это они — индийский сериал с повышенной пошлостью добрался только до сотой серии, и это только первый акт. Ну, то есть начали всё как обычно. Пока Макс не сказал: — Слушай… а ты вообще в курсе, что я тебя люблю? Он сказал это легко. Почти небрежно. В перерывах между диким ржачем и обсуждением, когда Вилли сделает предложение. — Ага, конечно, — усмехнулась Кар. — Всех любишь, кто тебя лопатой не пиздит. Хах, или тебе тогда что-то ей всё же отбило. А нефиг говорила, чтобы пригнулся. — Нет, серьёзно. Уже давно, — добавил он, но всё ещё с лёгкой улыбкой. Она посмотрела на него внимательнее и заржала, хватаясь за грудь: — Да-да, очень смешно. Ты бы хоть раз придумал новую шутку. Но она работает, я скоро так со смеху помру. Дай минуту продышаться. Макс кивнул, доливая ей в стакан воду. — Учту. И сделал глоток кофе. Точнее, невыносимой пряной жижи с корицей и имбирём — с непривычки от этого можно продохнуться. Но зато идеально работает за неимением нашатыря. Разговор продолжился. Он снова стал лёгким, быстрым, привычным. Возвращаясь в русло сплетни и, конечно же, ничуть не выдуманных историй. Каковы могли так подумать? Под конец, когда Кар уже засыпала, Макс подвёз её к дому, пожелав ей поуиэнтов и подарив, что от сонного врача больше вреда, чем хоть какой-то пользы, и что серотонин плохо сказывается на нервной системе. Но остался до того момента, когда она не включила свет в доме. Шоколадки отправились в долгий ящик, как и все до этого. Через неделю Карен рассказывала подруге Эбби из детского отделения. Та недавно вернулась из декрета — ушла, кажется, почти сразу после аспирантуры и внезапно выпала из привычного ритма жизни. Поэтому, когда она только пропала из больнице как раз почти одновременно с Максом, в больнице между сотрудниками быстро возникло молчаливое предположение, что она и Макс… ну, в общем, понятно. Люди любят достраивать недостающие детали. Позже выяснилось, что всё куда проще: кто-то просто не спешил признаваться друзьям, что у него есть личная жизнь. Взрослые ведь люди. Хотя, если подумать, есть ли вообще принципиальная разница между «чуть за пятнадцать» и «чуть за двадцать пять» ( ну кроме того что оба ужастно значат), когда дело касается таких вещей? С тех пор Эбби уже полгода работала с Карен в одной больнице. Они пересекались на сменах, иногда вместе уходили на перерывы и постепенно стали теми самыми людьми, с которыми можно обсудить не только работу, но и всё, что происходит за её пределами как и прежде. — Представляешь, он сказал, что любит меня. Ничего святого, мерзавец, — Карен говорила это почти с тем же тоном, с каким обычно обсуждают странные случаи из практики, только чуть тише и менее уверенно. — И? — Эбби смотрела на неё внимательно, без привычной лёгкости, как будто пыталась уловить не слова. — И? Ну, это же Макс. Он всё превращает в шутку… даже чувства, — Карен пожала плечами, но взгляд на секунду задержался, будто она сама себе не до конца верила. Эбби сжала губы, не отводя глаз. — А если он не шутил? Карен чуть нахмурилась, переведя взгляд в сторону, и снова вернулась к подруге с той самой смесью недоверия и защитной иронии, которая включалась автоматически. — Он бы сказал нормально. Но чем дольше она об этом думала, тем слабее становилась эта уверенность. Слова начинали звучать иначе, обрастать дополнительными смыслами, которых она раньше не замечала или не хотела замечать. Одним словам начала накручивать. — Ты что-то знаешь? Что это за… — она осеклась, подбирая формулировку. — Кривое выражение лица? — Ничего… — коротко ответила Эбби, и по её взгляду было ясно, что это «ничего» не совсем ничего. — Ты издеваешься? Нельзя просто корчить такое лицо и не объяснить причину. Ты понимаешь, что происходит не так? Эбби нахмурилась, уже с лёгкой обидой, но больше — с усталостью от того, что её снова не слышат. — «Корчить рожу» тут только вы и это по всей видимости единственное что и умеете. Знаешь, у вас с ним есть кое-что общее. Важные вещи вы в упор не замечаете, зато на обычное выражение лица реагируете так, будто это повод для подозрений. Ты даже не заметила, что у него аллергия на шоколад. А он… по всей видимости даже и не думал что ты в него была влюблена. Вам бы к психологу сходить. К семейному. Оба… — она резко развернулась и ушла, не то что не дожидаясь ответа, а продолжая бубнеть что-то невнятное. Карен осталась стоять на месте, провожая её взглядом, в котором смешались раздражение, растерянность и что-то ещё, пока не до конца оформленное. И что это, блядь, сейчас было? Ладно. Обход. Хуйню оставим на потом. Может гормоны? Снова беременна? Стоп! Сначала обход. А потом, судя по всему, групповая терапия — потому что иначе объяснить происходящее она уже не могла. На самом обходе мысли то и дело явно выходили с орбиты профессионализма и стремительно отдалялись к чёрной дыре… Так уже было — только этот период она уже проходила ещё на четвёртом курсе, когда её чуть не отчислили из-за плохо сданных экзаменов, а она просто не могла думать ни о чём кроме... Она вспомнила, как каждый раз на протяжении грёбаных бесконечных встреч он брал шоколад с различными приписками и шутками. Эб… просто… Она вспомнила, как он это сказал. Не громко. Просто… между делом. Как будто боялся, что если скажет серьёзно, то всё посыплется. Да-да, она знает, сейчас она заменяет его поведение своим и видит то, чего там не должно быть. Но а если… Они ведь взрослые люди, ну не прекратят ведь они общаться из-за простого вопроса... Правда ведь? Через пару дней она снова встретилась с Максом. Наверное, впервые за последние четыре года она стала инициатором встречи… после того. И сначала всё было как обычно, не считая того, что она пришла первой и даже вовремя. Возможно, сейчас она должна была пошутить насчёт того, что «вот мой милый грешник, твоя жизнь закончена и смерть пришла за тобой», но она не стала. Быть может, эти слова были для кого-то из них и правдой. И вместо привычной шоколадки на столе лежала пачка фруктовой мастики. Просто потому что… она просто забыла взять шоколад. А в остальном всё было как обычно. Шутки. Подколы. Лишь бы не смотреть в правду. И вдруг она сказала: — Слушай… а ты тогда правда? Он даже не переспросил. — Да нет, конечно, — ответил он легко. — Я же шучу просто. «И нет в сей плоти ничего святого, миледи» — чуть тише процитировал он, отпивая кофе. И улыбнулся. Кар тоже улыбнулась, несколько неловко. Нога под столом колотилась. — «Хоть нет там святости и пусть на век я ваша прихожанка, а вы во тьме мой свет, мой лорд», — она рассмеялась, проворачивая в руках такой же напиток. Оказалось, что кофе с имбирём не так уж и плох: запах у него был тёплый, пряный, но при этом странно липкий, будто оседал на языке и не спешил уходить. — Глупо...Ну да. Ты прав. Это логично. Он откашлялся и на мгновение отвёл взгляд, будто переваривая не столько слова, сколько их смысл. Потом сделал ещё глоток, и... ничего не изменилось. Разговор просто продолжился — легко, привычно, почти автоматически. Только теперь оба понимали, что правда была сказана. И оба сделали вид, что её не было. Потому что так было проще. И безопаснее. И намного тише, чем произнести это всерьёз — без защиты в виде шутки, без привычного слоя иронии, за которым можно спрятаться. Сказать правду напрямую означало бы оставить её в воздухе без опоры, позволить ей повиснуть между ними и потребовать ответа. А так — она растворилась, не успев закрепиться ни в одном из взглядов, ни в одном жесте. Снаружи всё осталось прежним. Смех снова стал лёгким, почти бытовым, как фон, который не требует усилий. Когда встреча подошла к концу, они разошлись так же, как всегда — без лишних слов. Макс остался на месте чуть дольше, допивая кофе и лениво собирая со стола мелочи, сам убрал столик и расставил всё для следующих 'посетителей', будто специально оттягивая момент возвращения в одиночество. Потом всё же накинул куртку и вышел наружу, в прохладный воздух, где шум города звучал глуше, чем внутри кафе. Дорога до дома заняла немного времени. Он шёл привычным маршрутом, почти не замечая ни витрин, ни редких прохожих, занятый своими мыслями, которые никак не хотели складываться во что-то определённое. Ключ повернулся в замке с сухим щелчком, дверь открылась, и квартира встретила его тишиной, знакомой до мелочей. Он снял обувь, бросил куртку на спинку стула и прошёл на кухню. Свет включился автоматически, выхватывая из полумрака столешницу, раковину и тот самый ящик, который давно перестал быть просто местом хранения. Он открыл его. Внутри — аккуратно — лежали шоколадки, конфеты, плитки с разными начинками, упаковки с яркими обёртками, иногда помятые, иногда надорванные, иногда даже не вскрытые. Их было много. Слишком много для одного человека. Но он не выбрасывал их. И не складывал в каком-то особом порядке — просто оставлял, как есть. Иногда он брал часть и приносил на работу. Раздавал сотрудникам, оставлял на столах, или отдавал кому-то «на ходу», между делом. Иногда — знакомым, если разговор заходил в нужную сторону или если просто хотелось сделать что-то без лишнего смысла. Это не было системой. Это не было привычкой в полном смысле. Скорее — способом избавиться от накопившегося. Но не всё. Не всегда. Некоторые он оставлял. Без объяснений даже самому себе. Он задержал взгляд на коробке от пастилы, лежавшей в руке на фоне всего остального. Аккуратно поставил её в сторону на стол . Потом закрыл его так же, как и открыл. И угол прихватив вино и пастилу. На кухне снова стало тихо. И в этой тишине не было ни шуток, ни ответов — только вещи, которые остались после слов, сказанных и оставленных где-то вокруг.