Звезды на ужин

_________________________ kim dracula - paparazzi chris grey - wrong _________________________ Дизель смотрел в спину Понда до тех пор, пока тот не превратился в размытое пятно среди сотен других студентов. Он стоял, вцепившись пальцами в спинку скамейки, за которую успел схватиться, чтобы не упасть — костяшки побелели, ногти впились в старое, шершавое дерево, оставляя неглубокие бороздки. Ему казалось, что если он отпустит опору, то просто рухнет прямо здесь, посреди шумного университетского двора, под любопытными взглядами тех, кто уже начал шептаться у них за спиной. Мир, который еще мгновение назад сузился до одного человека, внезапно с грохотом ворвался в сознание, ударив со всех сторон. Шаги прохожих отдавались в висках глухими, пульсирующими ударами — будто кто-то невидимый бил по голове молотом; смех компании, что стояла у входа в библиотеку, неприятно резал слух. Он почувствовал, как на спине появляется холодная испарина, и рубашка прилипает к лопаткам. Желудок скрутило в тугой, болезненный узел — такой сильный, что Дизеля едва не вырвало прямо на асфальт. Он сглотнул, несколько раз, с усилием прогоняя позыв нервной тошноты. Горло сдавило так, что он не смог вдохнуть; пальцы онемели, а перед глазами поплыли черные точки — от недостатка кислорода и ярости, которая поднималась, заполняя грудь и вытесняя начинающуюся панику. Хватит. Возьми себя в руки. Дизель шумно выдохнул, мотая головой. Он резко развернулся, не позволяя себе осесть на асфальт и с огромным усилием сдвинулся с места. Дизель знал, что если сейчас это состояние поглотит его, то он из него не выберется. Его лицо, за мгновение до этого исказившееся в отчаянии, резко обрело острые, жесткие черты: Глаза сузились, и губы сжались в тонкую линию. Он развернулся, и направился к машине; пара студентов, оказавшихся на его пути, инстинктивно отскочили, словно понимали, что сейчас лучше не попадаться ему на глаза. Стоило двери автомобиля захлопнуться, а тишине забиться в уши — салон заполнил дикий, почти отчаянный крик. Дизель заорал, срывая связки и вкладывая в этот звук омерзительную ненависть к своей семье, и к самому себе, что копилась уже несколько дней. Он ударил по рулю несколько раз, почти не чувствуя боли, и наблюдая, как на коже запястий появляются красные следы, которые обязательно нальются синяками позже. — Fucking scum , — прошипел он сквозь стиснутые зубы, тяжело дыша и смахивая пальцами влагу, собравшуюся в уголках глаз. Он злился на то, что из-за отца и брата единственный человек, который имел для него значение, который смотрел на него без страха и презрения, который любил его — сейчас отвернулся и больше ему не верил. Понд Смотрел так, будто Дизель был чем-то отвратительным. И может быть, так оно и было. Но слова Понда о брате продолжали крутиться в голове, и Дизель, повинуясь своему предчувствию, судорожно выхватил телефон из кармана, набирая номер клиники, в которую мальчика отвезли в ту ночь после аварии. — Добрый день, это Дизель Тангсакъюэн. Мне нужно знать статус пациента: Лертраткосум Ган. Поступил после аварии несколько дней назад. — Кем Вы ему приходитесь? — Ее голос звучал равнодушно и холодно, она задавала дежурный вопрос, который произносила сто раз за день. — Просто ответьте! — Дизель рыкнул, тут же жмурясь от собственной несдержанности и потирая переносицу пальцами. Однако, женищна хмыкнула, правильно расценив то, что он назвал свою фамиию в начале звонка. В клинике должно было быть отмечено, что это он привез мальчика вместе с его братом, но даже без этого он мог получить ответ на любой свой вопрос. — Лертраткосум Ган? — Регистратор пошуршала журналом записей, превращая секунды ожидания в пытку, а затем отозвалась скрипучим недовольным голосом. — Пациент выписан четыре дня назад, состояние удовлетворительное. Его забрал старший брат. Дизель почувствовал, как внутри расползлость удовлетворение от мысли о том, что Ган жив, и с ним все в порядке. Но следующая фраза заставила его замереть, крепче сжимая телефон. — Что всем так нужно от этого ребенка? То опека запрашивала данные о травмах, то еще кто-то… Она ворачала дальше, но Дизель почувствовал как руки затряслись и дыхание снова сбилось. Он сбросил вызов, отшвырнув телефон на соседнее сиденье.Очередная многослойная ложь Пхата вскрылась так просто, ему даже не пришлось прилагать усилий, чтобы об этом узнать. Гану не стало хуже, его просто забрали из безопасного места, чтобы превратить в заложника. Опека. Дизель слишком хорошо знал, как работает власть в руках его семьи: один звонок, один конверт, и любая семья превращается в «неблагополучную». Он завел двигатель автомобиля, и резко рванул с места, вжимая педаль в пол; покрышки взвизгнули, оставляя на асфальте черные полосы и пугая толпу девчонок, все еще продолжающую шептаться о сцене, которую они устроили. Сначала в голове билось лишь нездоровое желание доехать до дома и вцепиться Пхату в горло, но он вовремя прикусил губу, чувствуя на языке вкус крови и заставляя себя затормозить непрерывный поток мыслей. Без фактов и доказательств его раздавят. Еще хуже — вмешается отец, и тогда его состояние могут списать на нервный срыв и придется снова давиться таблетками, которые Пхат впихивал в него под присмотром врача. Ему нужна была информация о том, что произошло. Какой-то документ, постановление — что угодно, за что он мог ухватиться и раскрутить этот клубок. Через сорок минут зеркальная высотка холдинга в центре Бангкока встретила его ослепляющим блеском. Дизель проигнорировал дежурное приветствие охраны, стремительно пересекая широким шагом холл. Лифт поднимался слишком медленно. Дизель смотрел на свое отражение в зеркальных дверях — всклокоченные волосы, красные глаза, и отвел взгляд. Видеть себя в таком состоянии всегда было сложно, от этого он терялся еще больше. Затем двери открылись с характерным звонком, и он шагнул в полумрак коридора. Отдел безопасности располагался в самом конце. Он ворвался в помещение, в котором царил полумрак, и лица сотрудников подсвечивались синеватым светом мониторов, в которые они внимательно смотрели до его прихода. Они сидели в почти полной тишине, способные выпотрошить любую необходимую информацию, и дружно повернули голову в сторону распахнувшейся двери. Дизель остановился у стола ведущего оператора — мужчины лет сорока, с начинающейся лысиной и в очках в тонкой оправе. — Проверьте статус семьи Лертраткосум, — бросил он, тут же нависая над ним. Мужчина отшатнулся, слегка отъехав от стола на кресле, и неуверенно потянулся к мышке, почувствовав повисшее над ними напряжение. — Мне нужно все: судебные иски, визиты социальных служб и, самое главное, текущее местоположение младшего ребенка. Сотрудник, привыкший к приказам, на мгновение замер. Его пальцы, набравшие нужный запрос, тут же зависли над клавиатурой и задрожали. Он нахмурился, глядя на монитор, на котором появилась плашка с оповещением. — Господин Дизель... на этот запрос стоит запрет от лица господина Пхата. Он лично ограничил доступ к информации по этой семье. Дизель внимательно слушал что ему говорят, не моргая, и слыша как в ушах начинает шуметь; что-то внутри с хрустом, переломилось. Он перегнулся через стол, хватая мужчину за воротник и рывком притягивая к себе, заставляя того вжаться в кресло спиной. — Слушай меня внимательно, — он сузил глаза, и почти прорычал от едва сдерживаемой злости. — Ты можешь до смерти бояться Пхата. Это разумно. Но Пхат сейчас на совещании, он не придет тебя спасать. А я стою прямо перед тобой. Он склонил голову набок, сузив глаза. — И если через пять минут я не увижу отчет на этом экране, ты вылетишь отсюда быстрее, чем успеешь понять, что произошло. Я лично прослежу, чтобы твоя карьера закончилась в этом здании, в этом городе, в этой стране. Оператор побледнел, и его кадык дернулся, когда он сглотнул. Как бы то ни было, Дизель тоже был Тангсагкъюэном, помимо того, что он мог воплотить в жизнь свою угрозу, он также имел право доступа к информации. — Я... я попробую... может быть, если использовать обходной протокол... В притихшем отделе было слышно только нервный стук клавиш — он вводил пароль, нарушая инструкцию ради собственного выживания, не зная, кого из этих двух монстров ему стоит бояться больше. Спустя мгновение принтер в углу зашуршал, выплевывая листы. Дизель схватил бумаги, выдергивая последний лист еще до того, как механизм успел его отпустить. Пальцы подрагивали, когда он приблизил документы к лицу, вчитываясь в текст. «Изъятие в связи с ненадлежащим уходом... подозрение на угрозу жизни... Перевод в Центр временного содержания». Он быстро пролистал приложение о финансировании, и его губы искривились в нервной усмешке. «Учредитель центра — благотворительный фонд». Дочерняя компания их холдинга. — What the fuck.. Благотворительность, — выплюнул Дизель, сминая край листа в кулаке. — Dumbass, если хотел сделать это, мог постараться получше. Пхат не просто украл ребенка. Он забрал его туда, куда Понд никогда не сможет войти, не имея пропуска или армии адвокатов. Дизель почувствовал, как вдоль позвоночника пробежал неприятный холод. Пока он пытался спасти остатки своей гордости и не сойти с ума в Гонконге, а так же позволял Пхату диктовать условия, брат методично и хладнокровно уничтожал все, что Дизелю было дорого, и лгал ему в глаза. Он аккуратно сложил листы, пряча их во внутренний карман пиджака, и развернулся к оператору, который все еще сидел, вжавшись в кресло, и смотрел на него с ужасом. Теперь Дизель знал, что произошло. И понимал, что ради того, чтобы вернуть Гана, ему придется вылезти из скорлупы, в которой он чувствовал себя относительно безопасно, пресмыкаясь перед отцом и братом, чтобы не получить лишнюю порцию их гнева или не привлекать внимание. ______________________________ Дом по-прежнему казался непривычно неуютным — тишина была осязаемой, налипая на плечи и оседая пылью на телескопе, все еще одиноко стоявшем у окна, и оставленных вещах Гана в комнате. Даже половицы, которые раньше весело поскрипывали под ногами Гана, теперь молчали. Понд поймал себя на том, что несколько раз за день ловит ухом звук, которого нет: шорох страниц книги, которую Ган перелистывал слишком быстро, тихое напевание себе под нос, звонкий стук пальцев по столу, когда брат нервничал. Понд замер в прихожей, наблюдая, как мать с медленно, с пугающим упорством повязывает на шее платок. За пару дней она словно постарела на несколько лет: плечи ссутулились, а кожа посерела, была бледной и сухой. Волосы, которые она всегда тщательно укладывала перед выходом, теперь были стянуты в небрежный, тусклый пучок, откуда выбивались седые пряди — Понд не помнил их раньше. Она двигалась, как во сне, и каждое движение давалось ей с трудом, словно она растеряла все свои силы. Понд заметил, что она уже несколько раз переспрашивала одно и то же, забывая ответ через минуту, будучи абсолютно рассеянной. Ган был ее сердцем, и теперь, без него, мать медленно угасала. Понду было физически больно смотреть на нее, но он был в замешательстве — сегодня он снова ездил в центр, где временно находился Ган, но его не пустили. Юрист, которого он нашел, почему-то продолжал тянуть и не давал никакой точной информации. — Мам, может быть останешься сегодня? Ты выглядишь уставшей. Я возьму завтра дополнительную смену в баре. — Я пойду, сынок, — голос матери был тихим, и шелестел как сухая трава. Она не поднимала глаз, словно боялась увидеть в отражении глаз сына собственное отчаяние. — Надо поговорить с директором. Юрист сказал, нам нужны характеристики с места работы... чтобы все видели, что мы порядочные люди и хорошо справляемся. Понд заторможенно кивнул, чувствуя, как внутри все скручивается от бесполезной, жалкой надежды. В мире, где фамилия Тангсагкъюэн была синонимом силы, их «порядочность» значила не больше, чем бумажный лист против цунами. Ерунда, которую говорил юрист, перестала казаться ему хорошей идеей. Он подумал, что обязательно найдет другого специалиста, и выйдет на третью работу, если это понадобится, чтобы оплатить его услуги повторно. — Сынок, — Мать замерла у самой двери, и ее пальцы нервно перебирали ручку сумки, словно она сомневалась в том, что хотела сказать. — А тот мальчик... он не звонил? Красивый такой, который приходил к нам играть с Ганом. Вы смотрели на звезды вместе. Понд вздрогнул, как от удара. Образ Пхувина возник перед глазами: он вспомнил, как Пхувин сидел на полу их гостиной, наклонив голову, и слушал Гана с таким терпением, которого сам Понд иногда не мог в себе найти; как его пальцы осторожно переворачивали страницы книги в мягкой обложке, и как он тепло улыбался — так, что у Понда перехватывало дыхание. А потом этот образ треснул, и сквозь зияющую, разрастающуюся брешь полезли те, что стереть из памяти было ужасно сложно: глянцевые фотографии, которыми пестрили социальные сети, и ядовитый неоновый свет, в котором Пхувин выглядел до ужаса уместно. Намного больше, чем здесь, в их доме. Он вспомнил как в руках Пхувина была девушка, подходящая ему по статусу, и подумал, что в его жизни никогда не было места для него самого. И Понд не знал, какой из этих образов настоящий. Может быть, оба. Или, может быть, он сам придумал тот первый, потому что так хотел верить в его существование. — Не звонил, мам, — Понд отозвался резче, чем планировал. Его голос едва не надломился, но он сглотнул и отвел взгляд. Его лицо не выражало ни единой эмоции, которую. можно было бы прочитать, чтобы заметить за ней реальные чувства. — И больше не позвонит. Ему нет до нас дела, так что никогда больше не упоминай о нем в этом доме. Он ожидал, что мама послушает, и уйдет на работу, не придав этому значения, но она вдруг медленно опустила сумку на пол. Мать подошла к нему, и мягко потянула его за собой, усаживая на край софы, стоящей у входа. Ее ладони, шершавые от работы в прачечной, и пахнущие лимонным мылом, накрыли его руки, и этот жест заставил Понда нахмуриться, потому что в носу вдруг защипало. — Я не слепая, Понд, — тихо произнесла она, заглядывая ему в глаза, но казалось будто в самую душу, туда, где он прятал свои мысли. — Я видела, как ты смотрел на него. Ты так еще ни на кого не смотрел, будто он для тебя самая яркая звезда. И видела, как он смотрел на тебя так же. Понд замялся, чувствуя, как выстроенная им стена из принятия и злости начинает давать трещины. Он никогда не признавался ей, кем стал для него этот парень с грустными глазами, боялся, что правда добьет их обоих, а еще, наверное, непонимания со стороны матери. Но сейчас эта тайна казалась слишком тяжелым грузом, который он больше не выдерживал. — Мам, он растоптал мое доверие. — Слова будто царапали горло, превращаясь в колючую проволоку. Он поджал губы, решая, что подробности их личного конфликта все же знать ей не обязательно. — И Гана забрали из-за его сумасшедшей семьи. Его брат... ты даже не представляешь, на что эти люди способны. Они не знают жалости. — Разве он и его брат одинаковые?, — мягко, но непоколебимо перебила она, не давая ему сорваться в омут ненависти, начинающей сочиться в словах. — Он не похож на человека, который хотел причинить нам вред. Она замолчала, мерно и осторожно поглаживая его пальцы; успокаивая бешеный, рваный пульс, что бился в его запястьях, заставляя пальцы мелко подрагивать. — Я знаю, что ты чувствуешь, сынок, — Голос матери был полон понимания, которое можно приобрести только с годами опыта; у Понда защемило в груди. — Я вижу, как ты мучаешься. Не только из-за Гана, но из-за него тоже. Ты словно заживо себя хоронишь. Совсем перестал спать и нормально питаться. Понд хотел возразить, отнять руки из мягкой хватки, и отрезать, что ему все равно на человека, который наплевал на его чувства, но слова застряли, отказываясь выходить. В горле резко пересохло, и он прокашлялся, все еще не решась смотреть матери в глаза. Она всегда видела суть, как бы глубоко он ее ни прятал под слоями воображаемой брони. — Ты любишь его. Понд закрыл глаза, и мир вокруг окончательно перевернулся с ног на голову, а затем рухнул в темноту. Внутри все сжалось в тугой, болезненный ком, и он почувствовал, как слезы, которые он сдерживал последние дни на фоне всего происходящего, наконец, начинают невыносимо жечь веки и скатываться по щекам. — Я не знаю, мам, — прошептал он, и его голос сорвался, превратившись в хрип. — Я злюсь на него так сильно, что хочется все разнести. Я ненавижу все, что связано с его фамилией. Но когда я вижу его... когда он смотрит на меня так, будто я — единственное, что ему нужно… Он не смог закончить. Мать крепко сжала его руки, и потянула к себе, крепко обнимая. Это было единственное, что удерживало его от того, чтобы не рассыпаться на куски прямо здесь, в прихожей, под гнетом событий которые свалилась как снежный ком, и собственных чувств, не имеющих права на существование. — Любовь — это не стыдно, Понд, — сказала она, заглядывая ему в самое сердце. — Даже когда больно и страшно. Это не слабость, сынок. Твое счастье важно не меньше, чем безопасность Гана. Если ты будешь разбит, и закроешь свое сердце... думаешь, Ган бы обрадовался, узнав об этом? Понд не нашелся, что ответить. Он обнял мать в ответ, и сидел, уткнувшись лбом в ее плечо. Вдыхая знакомый запах ее духов и домашней выпечки, он впервые за долгое время позволил себе не быть «защитником», или чьей-то опорой. Всего на одну короткую минуту он снова стал ребенком, которому наконец-то разрешили побыть слабым и почувствовать что ему больно. Когда мать все же ушла, дом снова погрузился в давящую тишину. Понд постоял в прихожей, прислушиваясь, но так ничего и не услышал, возвращаясь на кухню. Есть не хотелось, но он понимал, что ему нужны силы, чтобы поддерживать мать, искать способ вытащить Гана, и продолжать выполнять свои стандартные обязанности — учиться и работать. Когда вода в кастрюле закипела, он кинул в нее лапшу, и уткнулся в учебник, чтобы подготовиться к предстоящему зачету. Информация отказывалась оставаться в его голове, он бездумно пялился на параграф, который должен был зазубрить, но мысли упорно разбегались, не позволяя запомнить хоть что-то. Понд не заметил, как прошло время, и только когда запах горелого ударил в нос, он опомнился. — Черт! Он выключил огонь и снял кастрюлю с плиты. Лапша слиплась в один твердый, переваренный ком, пригоревший ко дну. Понд смотрел на нее, и чувствовал, как внутри медленно поднимается тошнотворное, липкое раздражение на себя самого. Он выбросил неудавшийся ужин в мусорное ведро, выключил свет на кухне и ушел в ванную. Понд открыл кран до упора. Вода, сначала ужасно холодная и заставляющая дрожать, постепенно становилась горячей, а затем и вовсе обожгла кожу головы. Пар клубился, заполняя ванную, делая воздух тяжелым и плотным. Капли собирались на ресницах и стекали по лицу, стирая следы недавних слез; кипяток медленно расслаблял мышцы. Вода смывала пену в сливное отверстие, унося с собой остатки тяжелого дня и часть его злости: слова матери эхом стучали в ушах, не давая выбросить их из головы. Понд закрыл глаза и попытался не думать о Гане, который сейчас наверняка не мог уснуть в незнакомом месте которую ночь подряд, и боялся, смотря на дверь в надежде, что брат обязательно его заберет. А еще старался не думать о Пхувине. О том, что между ними было, и что произошло. О его глазах, отчаянных и глубоких, которые смотрели на него сегодня с мольбой. О том тяжелом заполняющем чувстве в груди, что он не мог контролировать, и с чем ему предстояло справиться. ______________________________ Дизель ворвался в кабинет без стука — толкнул дверь плечом, навалившись всем телом, потому что руки тряслись так сильно, что не слушались. Дверь ударилась о стену с таким грохотом, что в приемной за спиной испуганно вскрикнула секретарша. Брат сидел за массивным столом из темного дерева, и полированная поверхность тускло отсвечивала в мягком свете ламп. Он даже не поднял головы, небрежно прокручивая в руках ручку и читая бумаги, лежащие перед ним, словно приход Дизеля был для него чем-то обыденным и не требующим достаточного внимания. — That does it! You've crossed the line! — Дизель рявкнул, в несколько шагов преодолевая расстояние до стола, и швырнул смятые, документы на стол, прямо поверх отчетов, которые Пхат проверял. — Верни ребенка матери. Сейчас же! Пхат медленно поднял взгляд. На его лице не было ни тени раскаяния — только скучающая, снисходительная усмешка, которая вызвала в Дизеле новую волну ярости, от чего он прищурился, внимательно смотря на скучающее лицо старшего брата. — О, я вижу, ты все-таки нашел способ разнюхать информацию. Растешь, Дизель. Начинаешь пользоваться мозгами, и показывать зубки, — Пхат откинулся в кресле, окидывая брата взглядом полным любопытства. . — Это не игра, Пхат! Это живой человек! Он болен и ему страшно! — Дизель сорвался на крик, ударяя ладонями по столу. Боль в руках вспыхнула с новой силой, но она была приглушена гневом, что полыхал в груди и отгонял на задний план все остальное. — Я сделал все! Я поехал в этот ебаный Гонконг, и целовался с этой сучкой Мэйлин перед твоими фотографами! Ходил и улыбался всем, на кого ты укажешь пальцем! What the fuck are you doing!? Почему ты не оставил их в покое?! — Потому что ты все еще думаешь, что у тебя есть выбор, — Пхат плавно поднялся. Его медленные, уверенные движения были похожи на готовность хищника к броску. Сокращая дистанцию, он навис над Дизелем, словно пытаясь подавить его спесь своей аурой. — Ты должен был понять одну простую истину: любое твое неповиновение, даже самая призрачная мысль о том, чтобы вернуться к своему развлечению... Он небрежно перебрал пальцами в воздухе, пытаясь сделать вид, что плохо помнит о ком конкретно идет речь. Дизелю захотелось их сломать. — Как там его? Понд? Это будет стоить им жизни. Теперь ты видишь, что я не шучу? Пхат протянул руку, намереваясь привычно похлопать Дизеля по щеке, но Дизель перехватил его запястье раньше, чем его кожи успели коснуться, и чем он сам успел подумать. Пальцы Дизеля сомкнулись вокруг чужой руки, чувствуя как бьется под ними спокойный пульс. Это разозлило, и он сжал их так сильно, что лицо брата на секунду дрогнуло, но он тут же вернул себе практически невозмутимый вид, словно хотел показать что его это не впечатлило. — Я тоже больше не шучу, — отозвался Дизель. Его голос сел, и он почти прошипел, впиваясь ногтями в кожу Пхата до кровавых отметин. Пхат наконец нахмурился, смотря прямо ему в глаза, словно видел впервые. Сейчас Дизель не выглядел обычно испуганным мальчиком, обиженным и зажатым ребенком, и смотрел на него холодно и остро. Это заставило усмешку на губах Пхата сползти, обнажая минутное замешательство, дрогнувшее на лице. — Пхат, ты хотел, чтобы я был серьезнее? — Дизель подался вперед, почти утыкаясь носом к носу брата. Воздух между ними, казалось, мог заискрить в любую минуту от повисшего напряжения. — Be careful what you wish for. Я обещаю, что ты пожалеешь о каждом своем решении. Раз я такой же Тангсакъюэн, то тоже могу откусить от тебя кусок. Дизель резко оттолкнул руку брата, с такой силой, что Пхат едва не пошатнулся, сделав полшага назад, чтобы удержать равновесие. Не дожидаясь ответа, Дизель развернулся, направляясь к выходу и больше на него не глядя. Дверь захлопнулась, и Дизель на мгновенье прислонился к ней спиной. В коридоре было тихо — он слышал только его собственное, прерывистое дыхание. Он стоял так несколько секунд, чувствуя, как колотится сердце, и шумит кровь в ушах; чувствуя, как дрожат руки, и как тупая боль в уже темнеющих синяках на руках начинает прорываться наружу, заставляя поморщиться. Он услышал что хотел — прямое подтверждение тому, что все это намеренно сделал Пхат. Дизель прокашлялся, и выпрямил спину, шагая к лифту. Его шаги эхом отдавались по мраморному полу в коридоре, тяжелые и уверенные. Оказавшись на улице, он жадно вдохнул влажный вечерний воздух, чувствуя, как легкие наполняются кислородом. Горло болело, сдавленное спазмом в желании сорваться и закричать; сердце колотилось где-то там же, мешая нормально вздохнуть. Но, не смотря на это, в голове было удивительно ясно. — Понд может ненавидеть меня, и может проклинать мою фамилию сколько угодно, — Подумал Дизель, поднимая голову к небу, на которое плавно наползали тяжелые тучи, предвещающие дождь. — Я это заслужил. Но я не позволю Пхату уничтожить его семью. Дизель взъерошил свои волосы, садясь в машину и нажимая на кнопку зажигания. Если для спасения Гана ему нужно будет стать монстром, способным сожрать Пхата заживо — он им станет. Даже если это значило стать таким же, как он, или хуже. Даже если Понд никогда не простит его, или будет презирать еще больше. Он спасет мальчика сам. ______________________________ Пхувин плавно затормозил у знакомого дома, заглушив двигатель. Его машина, как обычно, смотрелась чужеродно на тихой улице, в это время уже почти пустой. Ему потребовалось несколько минут, чтобы собраться с мыслями и решиться на то, что он собирался сделать. Он выскочил из автомобиля, подхватывая с соседнего сидения повторные копии бумаг, которые уже швырнул Пхату, и почти бегом дошел до калитки, которая оказалась заперта. Пхувин подергал ручку, посмотрел на замок, и закусил щеку изнутри. Всегда гостеприимный дом теперь ощетинился против него железным засовом. Пхувин достал из кармана телефон, и дрожащими пальцами набрал номер Понда. Долгие гудки уже привычно отдавались в ушах противным звуком, и он ожидаемо не услышал ответа. Звонок сорвался. — На что я вообще надеялся? — прошептал он, глядя на экран. Затем Пхувин поднял глаза, осматривая дом. Сначала он подумал что, возможно, там просто никого нет, но в окнах гостинной виднелся свет от ночника, а это значило, что кто-то упорно его игнорирует. Злость, которая стремительно гнала его из офиса, вдруг сменилась отчаянным упрямством. Он не уедет. Даже если там только мама Понда, он извинится и просто попросит передать ему документы, а сам придет позже. Завтра, или через день, не важно — им нужно было поговорить. Пхувин огляделся, словно пытался избежать возможных свидетелей вокруг, и бросил телефон обратно в карман. Пришлось немного разбежаться, чтобы, не заботясь о чистоте своей рубашки, перелезть через забор. Он не заботился о безопасности, стараясь не порвать хотя бы брюки, но острые прутья все равно царапнули ладонь, оставляя ссадину. Пхувин поморщился, но не обратил особого внимания, спрыгивая во двор и вытирая руку о бедро. Он влетел вверх по ступенькам на крыльце, остановившись перед дверью, и нажал на звонок. Никакой реакции не последовало, и Пхувин фыркнул, плюнув на все нормы приличия и начиная барабанить по двери — сначала кулаком, а затем ладонями, вскоре начавшими неприятно саднить. — Понд! Открой, пожалуйста! — кричал он, не заботясь о том, что его могут услышать соседи. — Понд, я знаю, где Ган! Я все исправлю! Понд, сначала решивший что ему мерещится трель звонка и шум снаружи, замер. Сквозь шум воды и гул в ушах он услышал знакомый голос, который упорно отказывался выходить из головы, даже если он старался его забыть. Сначала он хотел скинуть все на галлюцинации, но рука сама потянулась, чтобы выключить воду. На мгновение повисла тишина, а затем он снова услышал как в дверь бьются, и наконец понял, что происходящее было вполне реальным. Он мог дождаться, пока Пхувин уйдет, но его крики становились все громче и невыносимее. Он едва успел смыть пену, и накинул полотенце на бедра; раздражение нарастало в груди по мере того, как он босиком, оставляя мокрые следы на полу, приближался к входной двери, которую Пхувин продолжал методично выносить. Он распахнул ее так резко, что Пхувин едва не упал вперед. Понд стоял в дверном проеме — мокрый и злой, в одном лишь полотенце, которое держалось на честном слове. С его волос на грудь стекали капли, и кожа блестела в тусклом свете. Воздух вокруг него пах горячим паром и шампунем. Он выглядел одновременно как то, что хотелось потрогать, и то, что могло при этом убить — Пхувин сглотнул, невольно опуская взгляд и следя за тем, как одна капля воды сорвалась с чужого подбородка, стекая по животу и теряясь в складках полотенца. Все, что он собирался сказать, на мгновение пропало из головы, оставляя ее совершенно пустой, и Пхувин с усилием заставил себя поднять глаза к разозленному лицу Понда. — Что ты здесь делаешь? Я же сказал тебе убираться! — рявкнул Понд. Он звучал вполне уверенно, хоть на самом деле это было далеко не так. Пхувин на его пороге был триггером, снова запустившим неконтролируемый поток мыслей, от которых хотелось избавиться. — Я знаю, как помочь Гану, — Пхувин помотал головой, отгоняя наваждение и собираясь войти в дом. — Оставь свои подачки себе, — Понд уперся ладонью в косяк, преграждая ему путь рукой. — Понд, посмотри на меня. Ты думаешь, я бы пришел сюда, если бы не был уверен!? — Пхувин начинал раздражаться в ответ. Его бесило, что Понд продолжал гнуть свою линию, даже в такой ситуации. — Пхувин, уходи. Пока я не сделал что-то, о чем мы оба пожалеем. Понд сделал шаг вперед, намереваясь вытолкать Пхувина обратно во двор, но тот не отступил. Шагнув навстречу, он врезался в грудь Понда, и вцепился в его затылок пальцами, сжимая мокрые волосы. Дверь за Пхувином захлопнулась, погружая их в полумрак прихожей, а бумаги, которые он держал в руке, разлетелись по полу. Пхувин вжался в его губы с такой силой, что Понд отступил и ударился спиной о дверной косяк. Голова мотнулась, затылком он ощутил тупую боль, но не успел зашипеть, потому что губы Пхувина, мягкие и теплые, выбили из груди весь воздух. Вкус был соленым — слезы, брызнувшие из чужих глаз, и остатки шампуня, стекающие по волосам вместе с водой, смешались. Понд замер на секунду, чувствуя, как чужие влажные ресницы дрожат на его щеке, и как сбивается собственное дыхание. Он попытался оттолкнуть Пхувина, уперевшись ладонями в его грудь, но тот только сильнее вжался в него, всхлипывая прямо в поцелуй. Пхувин ломался и разваливался на части в его руках. Понд сквозь стиснутые зубы зарычал, сжимая пальцы на его плечах — внезапно для себя, вопреки тому, в чем пытался быть уверенным, не отталкивая, а напротив стараясь удержать рядом. И тогда Пхувин отстранился, разрывая поцелуй. Они смотрели друг на друга, казалось, целую вечность, хотя на деле прошло несколько секунд. Понд видел, как в глазах Пхувина сомнение сменяется решимостью: он медленно, не разрывая зрительного контакта, опустился вниз. Понд тяжело дышал, глядя сверху. Полотенце почти сползло, но он не поправил его. Он смотрел, как Пхувин, стоящий на коленях, дрожащими руками тянет узел — пальцы его плохо слушались, и Понд видел, как они дрожат, и как он закусывает губу, пытаясь справиться с нервозностью. Ткань упала к их ногам с тихим шуршанием. Пхувин на мгновенье замер, прежде чем подался вперед, обхватывая плоть Понда пальцами, а затем накрывая губами. Понд почувствовал, какой горячий и влажный его рот, и как язык Пхувина двигается неуверенно, но настойчиво; как царапают его зубы, заставляя дыхание окончательно сбиться. То, что делал Пхувин было неумело и абсолютно отчаянно. Он откинул голову назад, снова ударяясь затылком о стену. Из горла вырвался сдавленный стон, и ладонь вцепилась в волосы Пхувина — мягкие, скользящие сквозь пальцы словно шелк. Понд не отталкивал, и не пытался направлять его, просто держась, чтобы не упасть. — Что ты творишь… — прохрипел Понд, зажмурившись. — Черт бы тебя побрал, Пхувин.. Пхувин не ответил и прижался ртом сильнее, втягивая щеки и касаясь языком головки. Он поднял на него взгляд, затуманенный и блестящий от собравшихся в уголках глаз слез; и смотрел снизу вверх, так, что у Понда перехватило дыхание. Понд чувствовал, как чужое горячее дыхание щекочет низ живота. Тепло стягивалось вниз, разливаясь по телу, и он сдался. — Хватит, — выдохнул он, с мягким нажимом заставляя Пхувина остановиться и недовольно замычать. Пхувин оторвался с влажным, хлюпающим звуком, и от его припухших губ протянулась ниточка слюны. Понд с трудом удержал себя в руках, перехватывая его под мышки, и почти силой поднимая на ноги. — Иди за мной. В ванной было тесно и душно от пара. Понд включил воду, тут же ударившую по плечам горячим потоком с такой силой, что кожа сразу краснела; она тут же зашипела, ударяясь о кафель, и разлетаясь мелкими брызгами. Пол стал скользким,а воздух — тяжелым и мешающим вздохнуть полной грудью. Пар клубился вокруг них, делая очертания размытыми и почти нереальными. Лампы над раковиной отбрасывали желтый свет, который мягко выхватывал их лица и отражался в глазах. Пхувин не успел раздеться, когда его толкнули в душевую кабину. Белая ткань рубашки мгновенно стала прозрачной, облепив тело, и подчеркивая каждую линию его дрожащих плеч. Понд видел, как темные соски проступают сквозь мокрый хлопок, и как вода стекает по животу, и срывается вниз, за пояс брюк. Пхувин щурился от воды, заливающей глаза, и на этот раз не решался поднять взгляд. Он стоял, опустив плечи, сжимая и разжимая кулаки, словно ждал. Понд резко развернул его спиной к себе, вжимая в мокрую плитку. Ледяной кафель обжег щеку, и Пхувин судорожно выдонул. Контраст с горячей водой, бьющей по спине, был невыносимым. Пхувин зажмурился, чувствуя, присутствие и тяжелое дыхание Понда позади себя. Понд рывком стянул с него рубашку. Пуговицы отлетели, звякнув о кафель, и одна из них покатилась по полу, скрывшись под раковиной. Мокрая ткань затрещала, расходясь по шву, и Понд отбросил ее в сторону. Пальцы Понда прошлись по его подтянутому животу, и вцепились в бедра Пхувина. Он скользнул по мокрой ткани, и расстегнул пуговицу, стягивая их вниз вместе с бельем. Брюки упали на пол влажной кучей тряпок, которую он отодвинул ногой, и Пхувин остался полностью обнаженным. Понд не двигался несколько секунд. Стоя за его спиной, и тяжело дыша, он смотрел на то, как вода стекает по чужой спине, собираясь в ложбинке позвоночника, срываясь вниз, к ягодицам. Кожа Пхувина была бледной, и казалась практически прозрачной в мягком полумраке. Пхувин мелко дрожал, опустив голову, словно потеряв всю свою спесь и защиту в виде слоя одежды. Понд провел ладонью по его пояснице — медленно, будто хотел проверить, действительно ли он настоящий. Кожа была уже горячей, влажной, и под ней ощущались мышцы, напряженные до предела. — Не двигайся, — прошептал он, и его голос сел. Понд отстранился, открывая ящик под раковиной, и доставая тюбик крема. Пальцы его дрожали — он не понимал, от гнева или от мысли о том, что он не способен контролировать себя рядом с этим человеком, когда он сам к нему идет. Понд выдавил крем на пальцы, и тот тут же смешался с водой, став скользким. Он опустил ладонь между ягодиц Пхувина, и тот вздрогнул, прижавшись лбом к прохладной плитке. Понд услышал, как он судорожно втянул воздух носом, и замер в ожидании неприятных ощущений. Понд ввел один палец, медленно и осторожно, чувствуя, как мышцы сжимаются вокруг него, сопротивляясь вторжению. — Тише, — отозвался он, осторожно касаясь носом затылка Пхувина. — Тише, Пхувин. Он двигал пальцем медленно, привыкая к жару внутри. Пхувин постепенно расслаблялся; его дыхание становилось глубже, а из горла вырвались первые сдавленные, короткие стоны. — Еще, — выдохнул Пхувин. — Пожалуйста, еще. Понд добавил второй палец. На этот раз Пхувин не вздрогнул — он выгнулся назад, вжимаясь в ладонь Понда, и откидывая голову на его плечо; в этом движении было столько отчаяния и доверия, что Понду стало трудно дышать; кончики его пальцев покалывало от ощущения влажного, пульсирующего жара. Пхувин дышал всё чаще, с каждым выдохом сильнее подаваясь назад. Он растягивал его намного дольше, чем требовалось. Каждое движение было осторожным и лишенным резкости. Он чувствовал, как мышцы Пхувина расслабляются, и как внутреннее тепло охватывает его пальцы; как Пхувин тает в его руках, переставая сопротивляться. — Почему ты так мягок? — прошептал Пхувин, и голос его сорвался. — После всего, что я сделал.. Разве ты не должен злиться? Ты можешь.. Понд не ответил. Он прижался лбом к затылку Пхувина, чувствуя, как вода стекает по их телам, смешиваясь. Понд прижался к нему сзади, прижимая его бедра к своим. Кожа Пхувина была горячей, влажной, и Понд почувствовал, как сильно он дрожит; как бешено колотится сердце Пхувина, так сильно, что удары отзывались в его собственной груди. Он провел ладонями по его телу — от плеч до поясницы, сжимая ягодицы и разводя их в стороны. Пхувин застонал, уткнувшись лицом в плитку. — Понд, пожалуйста, сделай что-нибудь, — Его дыхание сбилось, пальцы скребли кафель. — Я хочу забыть все это. Помоги мне забыть. Когда Понд приблизился вплотную, направляя член к входу, Пхувин сам подался бёдрами, насаживаясь на него с тихим, прерывистым выдохом, и поворачивая голову, встречаясь с ним взглядом. Понд медленно вошел в него, стараясь не делать резких движений. Он почувствовал, как Пхувин принимает его, и как внутри него горячо и тесно. От мягкого, мучительного давления, у него на мгновение потемнело в глазах. Пхувин глухо, протяжно застонал, и его тело выгнулось, прижимаясь грудью к плитке. Понд замер на секунду, давая ему привыкнуть. Он чувствовал, как пульсирует внутри Пхувина, и как он дрожит под его руками. Он видел, как напряжены его плечи, и как вода стекает по его щекам, смешиваясь с выступившими слезами. — Больно? — спросил Понд. Даже если ему хотелось забыться и сделать так, чтобы Пхувин почувствовал боль, он все равно не мог, продолжая о нем заботиться. — Не останавливайся, — выдохнул Пхувин. Его голос звучал умоляюще, почти срываясь на скулеж. Понд выдохнул, и наконец сорвался, начиная быстро, глубоко двигаться, вбивая его в плитку. Звук ударов кожи о кожу смешивался с шумом воды. Из горла Пхувина вырывались задушенные стоны, которые он пытался сдержать, кусая губы. Он сжал бедра Пхувина так сильно, что на коже оставались красные отпечатки его пальцев. Понд чувствовал, как мышцы перекатываются под ладонями, и как напрягаются чужие ягодицы при каждом движении. Пхувин выгибался в спине, подаваясь назад, навстречу каждому толчку; его пальцы скользили по мокрой плитке, не находя точки опоры, и он то и дело вжимался в стену лицом, чтобы удержаться на ногах. Пхувин извернулся, пытаясь поймать взгляд Понда, и в какой-то момент сам перехватил его ладонь. Сначала он коснулся ее губами, заставляя Понда замедлиться, а затем с силой прижимая ее к своему горлу. Он выглядел потерянным, но двигался уверенно, словно точно знал что делает и чего хочет — его рот раскрылся шире, и ресницы дрогнули. Понд замер на секунду. В памяти снова всплыли кадры, которые он предпочел бы забыть: Пхувин, целующий чужую девушку; Пхувин, который казался тем, кого Понд знать не хотел. Злость накрыла его новой волной. — Так тебе это нравится? — прошипел Понд, и его пальцы сомкнулись на горле Пхувина. Он сжал руку — не сильно, но достаточно, чтобы Пхувин захрипел и снова запрокинул голову. Лицо Пхувина покраснело, глаза закатились, но он не попытался убрать руку Понда — напротив, еще сильнее подаваясь назад, вжимаясь в его бедра своими и принимая боль как заслуженное наказание. Понд почувствовал, как под пальцами бется чужой пульс — быстрый и нервный. Вода стекала по лицу Пхувина, заставляя его хватать губами воздух и захлебываться стонами и нехваткой кислорода. Он сжал пальцы еще немного, и Пхувин сдавленно всхлипнул, распахивая губы. — Ты этого хотел? — Понд не отпускал, жадно выхватывая взглядом все, что видел. — Чтобы я делал с тобой, что хочу? Пхувин, насколько мог, кивнул ему. Воздух покидал легкие, а в глазах начинало неприятно темнеть. Кровь шумела в ушах, но он хватался за руки Понда, как за последний шанс остаться на плаву, даже если тот сейчас продолжал перекрывать ему возможность дышать. Понд не выдержал, видя покорность, с которой Пхувин доверял ему и просил продолжать одним взглядом. Он резко развернул Пхувина к себе, подхватывая под бедра и и вжимая в стену спиной. Пхувин тут же крепко обхватил его талию ногами, судорожно цепляясь пальцами за мокрые плечи. Понд вошел в него снова, медленно и глубоко, заполняя до самого предела . Пхувин захлебнулся стоном, обнимая понда за шею и впиваясь пальцами в его лопатки. Короткие ногти царапнули кожу, оставляя глубокие царапины и заставляя Понда зашипеть. Понд прижался к его распахнутым губам своими в поцелуе, который неожиданно стал болезненно нежным. Хватка на горле ослабла, и рука соскользнула на щеку, мягко поглаживая. Пхувин всхлипнул, вжимаясь в него, и впуская в рот чужой язык. Они смотрели друг на друга, щурясь от воды, льющейся сверху мощным потоком, но не отводя взгляда. Понд замедлился, и его движения стали плавными и тягучими; он почувствовал, как Пхувин сжимается вокруг него, и пытается прижаться еще ближе. Он видел, как лицо Пхувина искажается от удовольствия, как вода заливает ему глаза, и как он часто дышит, практически задыхаясь. Эта картина была невыносимой. Он видел каждую морщинку и родинку на мокрой коже, и то, как губы Пхувина шевелятся, беззвучно произнося его имя. — Понд, — прошептал Пхувин, и в это прозвучало так нежно, что Понд зажмурился до боли. — Понд… Понд уткнулся лбом в его плечо и сжал зубы, чтобы не разрыдаться. Пхувин в его руках заставлял его становиться абсолютно беспомощным, не имеющим возможности сопротивляться и продолжать на него злиться. Пхувин выгнулся всем телом, и его тело пробила крупная дрожь. С губ сорвался бессвязный скулеж, вперемешку с именем Понда, и он вцепился в его спину сильнее одной рукой, второй путаясь в мокрых волосах на его затылке. Понд почувствовал, как горячо и влажно становится между ними. Вид Пхувина, разбитого, и мокрого, с закатившимися глазами и дрожащими губами, сломал его окончательно. Понд замедлился почти до полной остановки, чувствуя, как мышцы Пхувина пульсируют вокруг него. Он почти не двигался, просто держал его близко, чувствуя, как чужое тело расслабляется, и становится тяжелее. Пхувин горячо и сбито выдохнул прямо ему в рот, и снова качнулся, начиная медленно и лениво двигаться. Понд кончил следом, тихо застонав и цепляясь в бедра Пхувина сильнее. Собственное тело напряглось от ощущения того, как Пхувин все еще сжимал его внутри себя, и мир сузился до горячей точки между ними. Они замерли, прижавшись друг к другу. Вода все еще лилась сверху, смывая с них слезы, пот и остатки злости; Понд поморщился, чувствуя, как спину саднит от оставленных Пхувином царапин. Он не отпускал Пхувина, все еще удерживая его на весу, и чувствуя, как бешено бьется его сердце. Казалось, что время вокруг них остановилось, теряясь в клубах душного пара. Пхувин мелко дрожал, уткнувшись в шею Понда, и шептал что-то едва слышное, задевая кожу губами. Понд почти не разбирал ничего, кроме отчаянного “прости” которое Пхувин повторял словно мантру. Он закрыл глаза, позволяя воде смыть боль, которая успела въесться в кости и выжигала их изнутри. — Что ты со мной делаешь? — Понд выдохнул, не ожидая услышать ответа. — Я люблю тебя, — Пхувин поднял голову, и его взгляд внезапно оказался слишком ясным и осознанным для человека, который едва не растворился в его руках и собственном отчаянии. Понд сглотнул. Где-то в голове еще пульсировала злость, а под ребрами саднила обида, но он понимал, что сопротивляться этому у него нет сил. В его голове безостановочно крутились мысли, но одна то и дело кричала громче всех. Это были слова, сказанные сегодня матерью: “Ты его любишь”. Осознание, что она снова была права, больно укололо. Он действительно любил этого человека, даже не смотря на то, что тот ковырялся в его сердце перочинным ножом. — Я люблю тебя, Пхувин. Так сильно, что готов простить, — он отозвался, когда Пхувин робко прижался к его губам в новом поцелуе, и на этот раз его сердце едва заметно сладко заныло от щемящей нежности и облегчения, которое ужасно хотелось испытать. Он медленно опустил Пхувина на ноги, придерживая за талию; Пхувин уронил голову ему на плечо, продолжая жаться так близко и тесно, словно хотел слиться с ним в одно целое. Понд протянул руку, выключая воду, и в повисшей тишине стало слышно только их дыхание. Он стянул с крючка полотенце, накидывая Пхувину на плечи, чтобы укрыть. Пхувин дрожал, но его дыхание постепенно выранивалось, и Понд притянул его ближе, чувствуя, как чужая холодная кожа постепенно согревается под его ладонями. — Идем, — Понд потянул его за собой, выводя из ванной и уводя в свою комнату. Пхувин послушно опустился на кровать, и дождался, пока Понд укроет его тяжелым одеялом. Мысли в голове путались, а веки стали ужасно тяжелыми. Едва удерживая себя в сознании, Пхувин скользнул взглядом по стенам, обклеенным светящимися в темноте звездочками, и дернул уголком губ. Он почувствовал, как Понд крепко обнял его, прижимая к своему горячему телу, и позволил себе отключиться. ______________________________ буду рада вашим отзывам ~ и можете заглянуть на канал, там много интересного: https://t.me/vegestpondphu