Хороший полицейский

      Адрес, который Чхве набросал на клочке бумаги, был похож на шифр — кривые, торопливые цифры, названия улиц, которых Хосок никогда не слышал, и приписка в углу, сделанная таким мелким почерком, что её можно было разобрать только под увеличительным стеклом: «Будь осторожен. Он не тот, кем был».       Хосок не стал спрашивать, что Чхве имел в виду. Он и так знал. О Ён Су, третий следователь, взявшийся за дело № 2007-3412 после того, как Ким Тэ У вышел из больницы и уволился, а Чхве Су Джин ушла в декрет и не вернулась, — этот человек был живым напоминанием о том, что система не прощает тех, кто пытается заглянуть за горизонт, очерченный для неё негласными правилами и корпоративной этикой, где слово «правда» часто является синонимом слова «проблема».       Хосок выехал из управления в середине дня, когда солнце, пробившись сквозь облачную завесу, наконец-то позолотило крыши домов, превратив серый, унылый пейзаж Пусана в подобие импрессионистской картины — размытой, но прекрасной в своей неопределённости. Дорога вела его в старый район на окраине города, туда, где дома теснились друг к другу, как пассажиры в час пик в метро, где балконы были завалены хламом, а воздух пах выхлопными газами и жареной рыбой из круглосуточных закусочных.       Он остановился у пятиэтажного здания, фасад которого когда-то был выкрашен в бледно-жёлтый цвет, но теперь облупился, открывая взгляду серую, некрасивую штукатурку, напоминающую кожу больного. Дверь в подъезд была приоткрыта, замок сломан, почтовые ящики зияли пустыми прорезями, как глазницы черепа. Хосок поднялся на третий этаж по лестнице, где ступеньки были выщерблены временем, а перила шатались, и остановился перед дверью с номером 17, на которой кто-то нацарапал гвоздём слово «уходи».       Хосок постучал. Тишина. Постучал ещё раз — громче, настойчивее, так, как стучат в двери, когда за ними, возможно, уже никто не откроет, но надо попытаться.       — Кто там? — раздалось изнутри.       Голос был хриплым, простуженным, с той особой, дребезжащей ноткой, которая бывает у людей, чьи голосовые связки давно сожжены алкоголем и табаком.       — Полиция. — ответил Хосок, показывая удостоверение в глазок, — Детектив Чон Хосок. Я по поводу старого дела. Мне нужно поговорить с Вами.       Тишина затянулась. Хосок уже подумал, что сейчас услышит шаги, удаляющиеся вглубь квартиры (обычная реакция человека, который не хочет, чтобы его находили), но вместо этого замок щёлкнул, дверь приоткрылась, и в образовавшейся щели показалось лицо, которое трудно было назвать лицом в привычном смысле этого слова.       О Ён Су выглядел так, будто время не просто прошло над ним, а прошлось по нему катком, оставив после себя лишь вмятины, трещины и ссадины. Ему было около пятидесяти, но выглядел он на все семьдесят — седые, нечёсаные волосы падали на лоб, закрывая глаза, которые, когда Хосок наконец увидел их, оказались красными, воспалёнными, с той особой, мертвенной пустотой, которая бывает у людей, которые перестали ждать от жизни чего-то хорошего. Кожа его была землистого оттенка, щёки впали, нос распух, а губы потрескались, как пересохшая земля в засуху. На нём была старая, застиранная футболка, некогда белая, а теперь серая, и тренировочные штаны с вытянутыми коленями. В руках он держал стакан с чем-то прозрачным, пахнущим спиртом.       — Какое ещё дело? — спросил Ён Су, не открывая дверь шире.       Голос его был враждебным, но в этой враждебности Хосок услышал не злобу, а страх — тот самый, первобытный, животный страх, который заставляет зверя рычать, когда он загнан в угол.       — 2007-3412. — сказал Хосок, глядя ему прямо в глаза, — Убийство Кан Джи Ён. Вы вели его в 2010-м. Мне нужна Ваша помощь.       О Ён Су замер. Стакан в его руке дрогнул, и прозрачная жидкость плеснулась через край, капнув на пол, где уже было множество таких же пятен — следов многодневного, бесконечного, беспробудного пьянства.       — Уходи. — просипел Ён Су, и голос его стал тише, почти умоляющим, — Уходи, пока можешь.       — Я не уйду. — Хосок не повышал тона, но в его интонации была та стальная, холодная нотка, — Я не уйду, пока Вы не скажете мне то, что знаете. Это дело не закрыто. И я не собираюсь его закрывать, пока не найду убийцу.       О Ён Су смотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. В его глазах, в той их глубине, куда не проникал свет, мелькнуло что-то, что Хосок не мог прочитать однозначно — то ли узнавание, то ли жалость, то ли сожаление о том, что он когда-то был таким же — молодым, упрямым, верящим в справедливость.       — Заходи. — выдал он наконец, отступая вглубь квартиры, — Но если ты потом пожалеешь, я тебя не предупреждал.

***

      Квартира, в которую шагнул Хосок, была воплощением запустения, тем местом, где живут не люди, а тени людей. Тесно, грязно, пахло перегаром, несвежим бельём и той особой химией, которая сопровождает длительное, неконтролируемое разложение человеческой души. Мебель была старой, дешёвой, ободранной — диван с вылезшими пружинами, стол на трёх ножках, телевизор с разбитым экраном, который, судя по всему, не включали годами. На подоконнике стояли пустые бутылки (соджу, водка, дешёвое вино), выстроенные в ряд, как солдаты на параде, только вместо парада здесь был ад.       О Ён Су сел на диван, жестом приглашая Хосока занять единственный стул, который не был сломан. Хосок сел, положил на стол папку с делом — ту самую, потрёпанную, с выцветшими пометками на обложке, которую он носил с собой уже несколько недель, как носят амулет, защищающий от злых духов.       — Я думал, это дело похоронили. — О Ён Су сделал глоток из стакана, — Всех, кто к нему прикасался, либо убрали, либо сломали. Ты, смотрю, ещё цел. Но это ненадолго.       — Расскажите мне, что Вы знаете, — Хосок не обращал внимания на его тон, потому что знал: за этим цинизмом, за этой грубостью, за этим отчаянием скрывается человек, который когда-то был таким же, как он, — горел делом, верил в справедливость, не боялся идти против системы.       — Знаю, что это дело гнилое. — О Ён Су усмехнулся, и усмешка его была горькой, — Знаю, что тот, кто его заказал, до сих пор ходит по земле, а те, кто пытались его раскрыть, либо мертвы, либо пьют, как я. — он поднял стакан, посмотрел сквозь него на свет, где мутная жидкость переливалась янтарными отсветами, — Я начал копать в 2010-м, после того как Ким Тэ У вышел из больницы и уволился. Думал, я умнее, хитрее, удачливее. Ошибался.       — Что Вы нашли?       — Нашёл, что убийца — врач. — О Ён Су поставил стакан на стол, и тот зашатался, едва не упав, — Не просто врач, а хирург. Тот, кто умеет резать быстро, чисто, без лишней крови. Тот, кто знает, где находится сонная артерия, даже с закрытыми глазами.       — Вы знаете его имя? — спросил Хосок, чувствуя, как внутри всё сжимается в ожидании ответа.       О Ён Су покачал головой.       — Нет. — ответил он, и в голосе его прозвучала горечь человека, который всю жизнь искал ответы, но так и не нашёл их, — Не знаю. Я знаю, что это врач. Знаю, что он работал в порту по договору — проводил медосмотры, имел доступ. Знаю, что он исчез, когда я начал задавать вопросы. Но имени... — он помолчал, сжал губы в тонкую, бескровную линию, — Имени у меня нет. Тот, кто его знает, либо молчит, либо уже мёртв.       Хосок почувствовал, как надежда, только начавшая теплиться в груди, угасла, не успев разгореться.       — Но Вы говорили, что вышли на след, — напомнил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, без намёка на разочарование, которое разъедало его изнутри.       — Вышел. — О Ён Су кивнул, — На след. На направление. На то, что это врач, который работал в порту. Но дальше — стена. Имена в документах были зашифрованы. Те, кто мог знать, боялись говорить. А потом меня отстранили. — он усмехнулся, — Так что да, детектив Чон. Я знаю, что убийца — врач. Я знаю, что у него есть связи в прокуратуре. Я знаю, что он исчез, как только его тронули. Но имени я не знаю. И боюсь, что Вы тоже не узнаете. Потому что те, кто его знает, предпочтут умереть, чем говорить.       Хосок молчал, переваривая информацию. Врач. Безымянный. Исчезнувший. Связанный с прокуратурой. Этого было мало для официального запроса, но достаточно, чтобы продолжать копать — аккуратно, осторожно, не привлекая внимания тех, кто мог бы ему помешать.       — А Пак Чимин? — поинтересовался он, вспомнив имя, которое мелькнуло в документах портового центра, — Вы знаете такого?       О Ён Су нахмурился, наморщил лоб, будто пытался извлечь из глубин памяти что-то, что лежало там под толстым слоем алкоголя, времени и отчаяния.       — Пак Чимин... — повторил он, — Кажется, встречал эту фамилию в списках. Врач? Хирург?       — Да. — Хосок кивнул, — Работал внештатным консультантом в портовом центре в 2006–2007 годах. Проводил медосмотры.       О Ён Су покачал головой.       — Не помню. Может, видел в документах, может, нет. Врачей там было много. Десятки фамилий. Я не мог запомнить всех. — он помолчал, потом добавил, — А почему Вы спрашиваете? Этот Пак Чимин — подозреваемый?       — Пока нет. — Хосок ответил уклончиво, не желая раскрывать карты раньше времени, — Просто имя всплыло в материалах. Решил проверить.       — Проверяйте. — О Ён Су пожал плечами, — Может, это он. Может, нет. Я не знаю.       Хосок сделал пометку в блокноте, хотя записывать было нечего. О Ён Су ничего не знал о Пак Чимине. Имя, которое Хосок считал ниточкой, повисло в воздухе, не привязанное ни к чему, кроме старого страхового полиса и смутного воспоминания о медосмотрах.       — А Юн Сок Хо? — спросил он, меняя тему, — Не знаете, он во Вьетнаме?       — Во Вьетнаме, — согласился Ён Су.       — А откуда Вам это известно, если не секрет?       — Слухи. — О Ён Су усмехнулся, — И одно косвенное подтверждение. У меня был знакомый таможенник. Он видел человека, похожего на Юн Сок Хо, в аэропорту Хошимина в 2008 году. С ним был кто-то из прокуратуры. Не знаю кто — таможенник не запомнил лица, только форму и корочку. — он помолчал, — Я пытался найти этого человека, но он исчез. Уволился, уехал за границу, не оставил адреса.       — И Вы не пытались...       — Пытался. — перебил О Ён Су, и в голосе его прозвучала злость — не на Хосока, на себя, на свою беспомощность, на то, что он не смог довести дело до конца, — Пытался, детектив Чон. Но меня отстранили. И я сдался. Потому что у меня была дочь, и я не хотел, чтобы ей было больно. — он посмотрел на Хосока в упор, — Ты молодой, упрямый, веришь в справедливость. Это хорошо. Но помни: справедливость не стоит жизни твоих близких. Не стоит твоей собственной жизни.       Хосок хотел возразить, но не нашёл слов. Потому что О Ён Су был прав. Справедливость не стоила жизни. Не стоила слёз дочери, которая перестала разговаривать с отцом. Не стоила той пустоты, которая поселяется в глазах, когда смотришь на себя в зеркало и не узнаёшь.       Но у него, Чон Хосока, не было дочери.       Не было жены.       Не было родителей — мать умерла год назад, отец исчез из его жизни задолго до того, как это слово вообще обрело для него смысл.       Не было никого, кому могли бы позвонить и сказать: «Если ты не остановишься, ей будет больно».       Он был один. Абсолютно, безнадёжно, до оскомины в зубах один. И в этом одиночестве была своя, жестокая свобода. Свобода не бояться. Свобода идти до конца. Свобода не останавливаться перед пропастью, потому что за спиной никого нет — никого, кто мог бы удержать его за руку.       — Спасибо. — поблагодарил Хосок, поднимаясь, — Вы мне очень помогли.       — Не за что. — О Ён Су не встал, — Береги себя, детектив Чон. И не доверяй улыбкам. Улыбки — самый опасный вид оружия.       Хосок кивнул, повернулся к двери и вышел в коридор.       Он не стал прислоняться к стене. Не стал закрывать глаза. Он просто выдохнул — медленно, глубоко, так, будто выпускал из лёгких не воздух, а всю тяжесть, которая накопилась там за время этого разговора.       Хосок спустился по лестнице, вышел на улицу, сел в машину.       Небо над Пусаном было серым, низким, обещало дождь. Хосок завёл двигатель и направился в управление.

***

      Утро следующего дня его расследования началось с того, что Чхве, даже не постучавшись, ворвался в оперативный отдел с лицом человека, который не спал всю ночь и теперь намерен сделать так, чтобы не спали и все остальные.       — Чон Хосок, — сказал он, не тратя времени на приветствия, тем особенным, командирским тоном, который не терпит возражений и не оставляет пространства для манёвра, — забирайте планшет и поехали. У Вас новое дело.       Хосок отнял взгляд от монитора, где он в сотый раз перебирал старые запросы по делу № 2007-3412, и почувствовал, как внутри, где-то в районе солнечного сплетения, зарождается то самое, уже привычное чувство — смесь раздражения и любопытства, которое возникает, когда рутину прерывает нечто, требующее немедленного вмешательства.       — Какое дело? — спросил он, закрывая ноутбук, — У меня сейчас…       — У Вас сейчас ничего. — перебил Чхве, и в его голосе прозвучала та стальная, холодная нотка, которая бывает у людей, которые привыкли, чтобы их приказы выполнялись без обсуждения, — Ограбление ювелирного магазина в районе Сомён. Час назад. Двое налётчиков, скрылись на мотоцикле. Охранник ранен, в больнице. Все остальные оперативники на выездах, некому заняться. Поэтому — Вы.       Хосок хотел возразить (у него было достаточно своей работы, и ограбления, пусть и с ранением, были не его профилем), но подполковник уже повернулся к двери, бросив через плечо:       — И ещё. В этом ограблении, судя по всему, замешаны наркотики. Налётчики были под чем-то — охрана говорит, вели себя неадекватно, агрессивно. Поэтому с Вами поедет Чон Чонгук из отдела по борьбе с наркотиками. Он уже внизу, ждёт в машине. Не заставляйте его ждать.       Чхве вышел, и дверь за ним закрылась с той мягкой, но неумолимой решительностью, которая не оставляла сомнений: возражения не принимаются.       Хосок посидел несколько секунд, глядя на закрытую дверь, потом вздохнул, поднялся, взял куртку и планшет.       «Чон Чонгук. — подумал он, спускаясь по лестнице, — Мы снова вместе. Судьба, или простое совпадение, или то, что Чхве, старый лис, что-то задумал».       Он не знал ответа. Но знал, что выбора у него нет.

***

      Служебный «Хёндэ» стоял на парковке у выезда, двигатель работал на холостых оборотах, из выхлопной трубы валил белый пар, смешиваясь с утренним туманом, который ещё не рассеялся над городом. За рулём сидел Чонгук — в той же чёрной кожаной куртке, расстёгнутой, под которой виднелась простая белая футболка, с планшетом в руках и чашкой кофе в подстаканнике. Увидев Хосока, он кивнул, не улыбнувшись — без той дежурной, ослепительной улыбки, которая обычно освещала его лицо при встречах.       — Садитесь. — сказал он, и голос его был ровным, деловым, без намёка на дружелюбие или враждебность, — Чхве-сонбэним ввёл Вас в курс дела?       — Только общие детали. — ответил Хосок, забираясь на пассажирское сиденье и пристёгиваясь, — Ограбление, двое налётчиков, мотоцикл, раненый охранник. И наркотики.       — Наркотики — это моя часть. — Чонгук вырулил с парковки, вливаясь в поток машин, который уже начинал набирать утреннюю силу, — Охранник сказал, что налётчики вели себя неадекватно. Один из них, тот, что был с битой, разбил витрину и начал смеяться, как гиена, пока второй собирал украшения. Потом они начали спорить о том, что брать, и чуть не подрались друг с другом. Прямо в магазине. Пока охранник не попытался вмешаться.       — И они его ударили?       — Не битой. — Чонгук покачал головой, — Ножом. В живот. Неглубоко, но кровотечение сильное. Скорая увезла его в больницу. Сейчас в реанимации.       Хосок помолчал, переваривая информацию.       — Похоже на наркотическое опьянение. Агрессия, эйфория, потеря контроля.       — Синтетика. — кивнул Чонгук, — В последнее время в Пусане появилась новая партия. Дешёвая, сильная, с непредсказуемым эффектом. Те, кто её принимают, теряют чувство реальности. Могут убить и не вспомнить об этом через час.       — И Вы думаете, это связано с ограблением?       — Думаю, что налётчики — обычные наркоманы, которым срочно понадобились деньги на дозу. Или, наоборот, они уже приняли и потеряли контроль. В любом случае, это наша территория. Наркотики плюс насилие. Чхве-сонбэним правильно решил, что мы должны работать вместе.       Они замолчали. В машине, помимо урчания двигателя и мерного стука дворников, которые смахивали с лобового стекла мелкую, противную морось, не было слышно ничего. Хосок смотрел в окно, где проплывали улицы Пусана — серые, мокрые, с лужами, в которых отражались вывески магазинов и фонари, ещё не погасшие после ночи.       Хосок покосился на Чонгука. Тот смотрел на дорогу, лицо его было спокойным, почти безмятежным — как у человека, который видел столько, что его уже ничем не удивить.       — Напомните, Вы давно в наркотиках? — поинтересовался Хосок, нарушая тишину.       — С 2010 года. — ответил Чонгук, не оборачиваясь, — После прокуратуры. Сразу сюда, в отдел по борьбе с наркотиками. Сначала был простым опером, потом дорос до старшего следователя.       — И не жалеете?       Вопрос повис в воздухе, как тонкая, едва заметная нить, которую можно было порвать неосторожным движением.       Чонгук усмехнулся.       — Жалею. — сказал он, и Хосок не понял, шутит он или говорит серьёзно, — Жалею, что не перешёл раньше. В прокуратуре я чувствовал себя... Как в болоте. Тяжело, медленно, без перспективы. Здесь хотя бы результат виден сразу.       — А цена?       — Цена всегда есть. — Чонгук повернул руль, вписываясь в переулок, где у тротуара стояли полицейские машины с мигалками, а жёлтая лента оцепления трепетала на ветру, как флаг побеждённой армии, — Вопрос в том, готов ли ты её платить.       Он заглушил двигатель, повернулся к Хосоку. В его глазах, в той их глубине, куда не проникал свет, мелькнуло что-то, что Хосок не мог прочитать однозначно — то ли вызов, то ли приглашение, то ли нечто третье, более сложное.       — Идёмте, Чон Хосок-сси. — Чонгук открыл дверь, — Нас ждёт работа.       Они вышли из машины, и утренний воздух, пахнущий бензином, сыростью и той особой, тревожной свежестью, которая бывает перед чем-то важным, ударил в лицо, разгоняя остатки сна и заставляя кровь бежать быстрее.       Хосок поправил воротник куртки и последовал за Чонгуком под жёлтую ленту, в зону, где хаос преступления ещё не был обуздан порядком расследования.

***

      Ювелирный магазин назывался «Золотая лилия» — вычурное, почти театральное название для места, которое после налёта больше напоминало поле боя, чем торговую точку, где ещё вчера богатые дамы выбирали себе кольца с бриллиантами, а мужчины — часы с позолотой, которые должны были подчеркнуть их статус и достаток.       Хосок пригнулся под жёлтой лентой оцепления, шагнул внутрь, и первое, что ударило в нос, был запах крови — тот особый, металлический аромат, который не спутаешь ни с чем другим, даже если ты не патологоанатом, а просто следователь, видевший за свою карьеру десятки мест преступлений. Кровь была на полу, у прилавка, где, судя по всему, охранник получил удар ножом, и на разбитых витринах, где осколки стекла смешались с драгоценностями, которые налётчики не успели или не захотели забирать.       — Эксперты уже всё обработали? — спросил Хосок, обращаясь к молодому полицейскому, который стоял у входа с планшетом в руках и видом человека, который не спал всю ночь и теперь мечтал только об одном: чтобы его отпустили домой.       — Да, детектив. — ответил тот, сверяясь с записями, — Сняли отпечатки, забрали образцы крови, сфотографировали всё, что можно. Видеонаблюдение тоже изъяли. Запись есть, но качество так себе — камеры старые, картинка зернистая, лиц толком не разобрать.       — Покажите, — Чонгук шагнул к стойке, где стоял ноутбук с подключённым внешним диском, и жестом пригласил Хосока присоединиться.       Запись была короткой — от силы минута, но минута эта вместила в себя столько хаоса, сколько иные не видели за всю жизнь. Двое мужчин в чёрных балаклавах ворвались в магазин, один с битой, другой с ножом. Тот, что с битой, разбил витрину с такой силой, что осколки разлетелись по всему залу, и тут же начал смеяться, неестественно, истерически, тем смехом, который не имеет ничего общего с радостью и всё — с безумием. Второй, с ножом, бросился к охраннику, который выхватил рацию, чтобы вызвать подмогу, и вонзил лезвие ему в живот. Охранник упал, а налётчики начали спорить — жестикулировать, кричать, пихать друг друга, словно забыв, зачем они сюда пришли.       — Похоже на наркотическое опьянение. — сказал Чонгук, перематывая запись и останавливая кадр, где один из налётчиков повернулся лицом к камере — балаклава сползла, открывая подбородок и часть щеки, — Зрачки расширены, взгляд блуждающий. Они не контролируют себя.       — Вы узнаёте кого-то? — спросил Хосок.       Чонгук приблизил изображение, всматриваясь в расплывчатые черты лица, которые камера зафиксировала в тот момент, когда налётчик случайно повернулся к ней.       — Нет. — заключил он наконец, — Но это не значит, что я не узнаю их позже. У нас в отделе есть база лиц — тех, кто был замешан в наркоторговле, кто отбывал сроки, кто проходил по делам как свидетель или подозреваемый. Если они наши клиенты, мы их найдём.       Он закрыл ноутбук, повернулся к Хосоку.       — Нужно осмотреть место ещё раз. Эксперты могли что-то пропустить. Я видел такие случаи — торопятся, фиксируют очевидное, а мелочи упускают. А мелочи, как известно, иногда важнее главного.       Они прошли вглубь магазина, туда, где витрины были целы, а стеллажи с драгоценностями — пусты. Налётчики не были профессионалами — они хватали то, что было под рукой, не разбирая, не выбирая, не оценивая. Золото, серебро, бриллианты, бижутерия — всё валялось вперемешку на полу, на прилавках, в разбитых витринах.       — Как Вы и сказали, им нужны были деньги. — Хосок наклонился, чтобы рассмотреть следы обуви на полу, — Срочно. На дозу. Или на закрытие долга.       — Или на то и другое. — добавил Чонгук, поднимая с пола маленький, окровавленный кусок ткани, который кто-то из налётчиков, вероятно, обронил, когда торопился скрыться, — Это не их кровь — экспертиза показала, что кровь на полу принадлежит охраннику. А это — другой след. Свежий. Возможно, один из них поранился о стекло, когда разбивал витрину.       Он аккуратно завернул кусок ткани в целлофановый пакет, который достал из кармана куртки, и передал Хосоку.       — Отправьте в лабораторию. Если ДНК совпадёт с кем-то из базы, у нас будет первая зацепка.       Хосок взял пакет, чувствуя, как внутри, где-то на границе сознания, зарождается то самое чувство, которое он испытывал, когда дело начинало распутываться — когда отдельные, разрозненные факты вдруг складывались в картину, и за ней угадывался следующий шаг, следующий поворот, следующая развилка.       — Вы хорошо работаете, Чонгук-сси, — сказал он, и в голосе его прозвучала та искренность, которую он обычно тщательно маскировал за дежурной вежливостью.       — Я просто делаю свою работу. — ответил Чонгук, и в его голосе не было ни скромности, ни бравады — только спокойная, почти будничная констатация факта, — Как и Вы. Как и любой другой, кто носит погоны.       Они вышли из магазина, и утренний воздух, который казался свежее после спёртой, пропахшей кровью атмосферы внутри, ударил в лицо, разгоняя остатки напряжения.       — Что дальше? — спросил Хосок.       — Больница. — ответил Чонгук, сел в машину и завёл двигатель, — Охранник пришёл в себя. Врачи говорят, что его можно допрашивать, но недолго — он слаб, потерял много крови. У нас есть полчаса, не больше.       — Тогда едем, — Хосок застегнул ремень, и машина сорвалась с места, вливаясь в поток, который нёсся по направлению к больнице, где в палате, пахнущей дезинфекцией и безнадёгой, лежал человек, который видел лица налётчиков и мог стать ключом к их поимке.

***

      Больница располагалась в современном здании из стекла и бетона — том самом, которое архитекторы любят называть «функциональной эстетикой», а простые смертные — просто «дорогим и сердитым». Фасад его сверкал на утреннем солнце тысячами бликов, отражая серое, и казалось, что само здание пытается стать невидимкой, раствориться в облаках, которые висели над городом тяжёлой, свинцовой пеленой.       Внутри пахло стерильностью — той особой, почти осязаемой чистотой, которая достигается не проветриванием, а дорогими системами фильтрации и ежечасной обработкой поверхностей специальными растворами, уничтожающими всё живое, включая надежду. Хлорка, озон, лёгкий, едва уловимый аромат антисептика — этот коктейль въедался в одежду, в кожу, в лёгкие и оставался там ещё долго после того, как покидаешь стены этого храма современной медицины, где жизнь и смерть соседствуют на расстоянии одного неудачного шага, одного неправильного решения, одной секунды, которую не вернуть.       Хосок прошёл за Чонгуком через пост охраны, где женщина в белой униформе сверила их удостоверения с экранным списком посетителей, и направился к лифту, который с тихим, почти невесомым шорохом доставил их на третий этаж — туда, где в палатах интенсивной терапии лежали те, кто ещё дышал, но уже не был уверен, что хочет этого.       Охранника звали Ким Тэ У — однофамилец погибшего следователя, и это совпадение показалось Хосоку дурным знаком, хотя он не был суеверным. Тэ У лежал на койке, бледный, с капельницей в руке и бинтами на животе, и когда Хосок с Чонгуком вошли в палату, он открыл глаза — мутные, воспалённые, с той особой, затравленной надеждой, которая бывает у людей, которые видели смерть вблизи и чудом остались живы.       — Детективы? — спросил он, и голос его был хриплым, простуженным.       — Да. Здравствуйте. — Хосок сел на стул у койки, Чонгук остался стоять у двери, скрестив руки на груди, — Мы хотели бы задать Вам несколько вопросов. Вы достаточно сильны, чтобы говорить?       — Силён. — Ким Тэ У усмехнулся, и усмешка его была горькой, как тот напиток, который он, вероятно, пил до того, как нож вошёл в его живот, — Не настолько, чтобы бежать марафон, но настолько, чтобы ответить на пару вопросов.       — Вы видели лица налётчиков? — спросил Чонгук, не тратя времени на предисловия.       — Видел. — Ким Тэ У кивнул, — Один из них был... Странный. Как будто не в себе. Глаза бешеные, зрачки огромные, смех — как у сумасшедшего. Он разбил витрину и начал хохотать, как будто ему было весело, а не страшно.       — Вы узнаете его, если увидите?       — Наверное. — Ким Тэ У пожал плечами и поморщился от боли, — Но я не уверен. Всё было так быстро... Я пытался вызвать подмогу, а второй ударил меня ножом. Я упал, они начали спорить, потом убежали. Всё.       — Они что-нибудь говорили? — спросил Хосок, — Имена? Места? Что-то, что могло бы нам помочь?       Ким Тэ У задумался, наморщив лоб, будто пытался извлечь из глубин памяти что-то, что лежало там под толстым слоем шока и боли.       — Один сказал: «Бери всё, мы уходим». — вспомнил он, — А второй ответил: «Ещё минуту, тут есть кое-что». Они спорили о каких-то часах. Ролекс, кажется. Один хотел взять, другой говорил, что времени нет.       — Это всё? — спросил Чонгук.       — Всё. — Ким Тэ У закрыл глаза, — Я больше ничего не помню. Извините.       — Спасибо. — Хосок поднялся, положил руку на плечо охранника — жест утешения, который он использовал редко, потому что не был уверен, что имеет право на него, — Вы нам очень помогли. Выздоравливайте.       Они вышли из палаты, и в коридоре Чонгук остановился, прислонившись к стене.       — Ролекс. — повторил он, — Это нить. Такие часы не продают на каждом углу. У нас есть знакомые в комиссионных магазинах, в ломбардах, в подпольных точках сбыта краденого. Если они попытаются продать часы, мы об этом узнаем.       — Вы уверены?       — Уверен. — Чонгук кивнул, и в его глазах вспыхнула та искра, которая бывает у охотника, когда он нападает на свежий след, — В этом городе всё продаётся и всё покупается. Вопрос только в цене и в том, кто платит.       Они направились к выходу, и Хосок поймал себя на мысли, что впервые за долгое время он чувствует себя не одиноким следователем, который тащит на себе груз нераскрытых дел, а частью команды — маленькой, хрупкой, временной, но команды.       «Странно. — подумал он, глядя на спину Чонгука, который шёл впереди, и в его походке была та уверенная, расслабленная грация, свойственная людям, которые привыкли к тому, что мир подчиняется их ритму, — Мы работаем вместе, и это... Это почти приятно».

***

      Вместо того чтобы сразу возвращаться в управление, Чонгук свернул с главной дороги в лабиринт узких улочек, где старые дома теснились друг к другу, а воздух пах жареной рыбой, дешёвым кофе и той особой, ни с чем не сравнимой атмосферой рынка, который жил своей жизнью, не подчиняясь городскому ритму и правилам. Здесь царил свой, параллельный хронотоп — измерение, где время текло иначе, где законы были неписаными, а их нарушение считалось не преступлением, а искусством выживания.       Чонгук вёл машину с той уверенностью, которая бывает у людей, знающих каждый поворот, каждый люк, каждую яму на асфальте, — знающих настолько, что управление автомобилем превращается в рефлекторный акт, не требующий участия сознания. Хосок смотрел в окно, где за мокрым стеклом проплывали ряды палаток с овощами, рыбой, одеждой и какой-то техникой, которая, казалось, пережила уже несколько поколений владельцев.       — Куда мы? — спросил он, нарушая тишину, которая успела стать почти осязаемой, как туман над морем.       — К одному человеку. — ответил Чонгук, не глядя на него, — Он работает в этом районе. Торгует часами. Не в магазине — на улице, с лотка. Знает всех, кто покупает и продаёт краденое. Если налётчики попытаются сбыть Ролекс, он узнает об этом раньше, чем полиция.       — Информатор? — переспросил Хосок, вкладывая в это слово тот оттенок профессионального скептицизма, который вырабатывается годами работы с людьми, чья лояльность определяется размером вознаграждения.       — Скорее, знакомый. — Чонгук пожал плечами, и жест этот был настолько небрежным, насколько небрежным может быть жест человека, который давно перестал делить мир на чёрное и белое и привык к полутонам, — Он не работает на полицию. Он просто... Живёт в этом мире. А мы — в своём. Иногда наши миры пересекаются. Иногда — нет. Сегодня — пересеклись.       Чонгук припарковался у обочины, заглушил двигатель, и они вышли из машины под мелкий, монотонный дождь — каждая капля падала в лужу с тихим, почти музыкальным звоном, создавая звуковой фон, который через полчаса начинаешь ненавидеть, а через час — перестаёшь замечать.       Рынок жил своей жизнью — шумной, пёстрой, многослойной, как филло в руках опытного кондитера. Продавцы кричали, зазывая покупателей, их голоса сливались в какофонию, где нельзя было разобрать ни одного слова, но можно было уловить общую интонацию — настойчивую, почти агрессивную, но беззлобную, как у людей, которые привыкли, что их не слышат, и поэтому кричат громче. Покупатели торговались, выбивая скидки с азартом завсегдатаев казино, дети бегали между палатками, играя в догонялки, и никто не обращал внимания на двух мужчин в куртках, которые шли по мокрому асфальту, огибая лужи и прилавки.       Человек, которого они искали, сидел на раскладном стуле у лотка, заставленного часами — наручными, настенными, карманными, новыми и старыми, с позолотой и без, с кожаными ремешками и металлическими браслетами. Это был настоящий зверинец времени, коллекция уходящих эпох, где каждый экспонат хранил в себе чью-то историю — чью-то свадьбу, чей-то юбилей, чью-то последнюю минуту, которую зафиксировали застывшие стрелки.       Сам торговец был невысоким, худощавым. Глаза его, тёмные и глубокие, с той особой, мертвенной пустотой — эти глаза, казалось, видели всё, но не хотели ничего запоминать, потому что память — это груз, а груз тянет ко дну.       — Чонгук-сси. — сказал он, узнав гостя, и в голосе его прозвучала та смесь уважения и настороженности, которая бывает у людей, которые зависят от полиции, но не доверяют ей, как шакалы, которые следуют за львом в надежде на остатки трапезы, но готовы в любой момент броситься наутёк, — Давно не заходил. Думал, забыл про меня.       — Не забыл. — Чонгук подошёл к лотку и провёл пальцем по стеклу витрины, стирая капли дождя, — Дело есть. Ограбление ювелирного магазина сегодня утром. Налётчики забрали часы. Ролекс. Золотые, с чёрным циферблатом. Дорогие.       — И Вы думаете, они придут ко мне? — торговец усмехнулся, и усмешка его была кривой, асимметричной.       — Я думаю, что они попытаются продать их в городе. — ответил Чонгук, не обращая внимания на его тон, — А Вы знаете всех, кто покупает и продаёт краденое. Если часы всплывут, дайте знать.       — И что я с этого получу?       — Мою благодарность. — Чонгук посмотрел на него в упор, и в этом взгляде было столько спокойной, почти аристократической уверенности, что торговец невольно отвёл глаза, — И то, что я не задаю вопросов о Ваших других делах.       Торговец помолчал. Потом кинул — нехотя, как человек, который понимает, что выбора у него нет, но хочет хотя бы сохранить иллюзию свободы.       — Ладно. — сказал он, — Если услышу что — дам знать. Но не обещаю. Налётчики могут быть не из наших. Могли приехать из другого района, из другого города. Или вообще не местные.       — Проверим. — Чонгук повернулся к Хосоку, — Идёмте.       Они отошли от лотка, и Хосок, не удержавшись, спросил:       — Вы доверяете ему?       — Нет. — Чонгук ответил без колебаний, с той категоричностью, которая не оставляет пространства для сомнений, — Но он полезен. А полезных людей не обязательно любить. Достаточно того, что они делают свою работу.       — Как и нас, — заметил Хосок.       — Как и нас. — согласился Чонгук, — Разница только в том, что мы носим значок, а он — нет. Мы — нанятые государством, он — нанятый жизнью. Кто из нас честнее — вопрос риторический.       Они сели в машину, и Чонгук, прежде чем завести двигатель, повернулся к Хосоку.       — Вы голодны? — спросил он, — Здесь недалеко есть одно место. Не столовая, не ресторан — так, забегаловка. Но кормят лучше, чем в любом дорогом заведении. Я угощаю.

***

      Забегаловка «Старый порт» располагалась в подвале старого здания, фасад которого был выкрашен в цвет морской волны. Спуск вниз вёл по узкой, крутой лестнице, где ступеньки были выщерблены временем, а перила шатались, как пьяный матрос после увольнительной. Но запах, который доносился из-за двери внизу, был таким, что Хосок забыл о всех неудобствах — жареное мясо, чеснок, кунжутное масло, свежая зелень, и что-то ещё, что он не мог определить, но что заставляло желудок сокращаться в предвкушении.       Внутри было тесно, но уютно — по-домашнему, с низкими деревянными столиками, мягкими диванами, которые помнили сотни посетителей, и стенами, увешанными старыми фотографиями Пусана — тех времён, когда город только начинал расти, когда порт был главными воротами страны, а рыбаки выходили в море на парусных лодках, не зная, вернутся ли обратно.       Хозяин, мужчина лет шестидесяти с руками, которые, казалось, помнили каждый нож, которым они держали, и каждую сковороду, которую они поднимали, встретил Чонгука кивком, а на Хосока посмотрел с любопытством — оценивающим любопытством, свойственным людям, которые привыкли судить о других по первому впечатлению и редко ошибаются.       — Новый? — спросил он, не обращаясь ни к кому конкретно, но глядя на Хосока.       — Коллега. — ответил Чонгук и опустился за столик в углу, откуда просматривался весь зал, — Принесите нам то же, что обычно.       Хозяин кивнул, не задавая лишних вопросов, и скрылся за дверью кухни, откуда уже доносилось шипение масла на раскалённой сковороде и звон посуды — звуки, которые в этом полуподвальном помещении приобретали почти гипнотическое, убаюкивающее качество, располагающее к неспешной, неторопливой беседе.       — Вы не против, если я закажу без Вас? — спросил он, — Здесь меню нет. Хозяин готовит то, что считает нужным. Но я ни разу не разочаровался. Это место — как лотерея. Всегда выигрываешь, но никогда не знаешь, что именно.       — Я не против, — Хосок легко улыбнулся и пожал плечами.       — Вы давно в Пусане живёте? — спросил Хосок, разглядывая фотографии на стенах — чёрно-белые снимки порта семидесятых, рыбацкие лодки, люди в старомодной одежде с лицами, на которых время оставило свой неизгладимый отпечаток.       — Лет двенадцать, наверное. — ответил Чонгук, проследив за его взглядом, — Переехал после университета. Сначала была прокуратура, потом полиция. Так и остался.       — А откуда Вы родом?       — Из Тэгу. — произнёс с едва уловимой ностальгией, — Там родители до сих пор живут. Навещаю их на праздники. Иногда. — помолчал и спросил, — А Вы? Вы родились в Сеуле?       — Да. — Хосок кивнул, — Родился там, вырос, учился, работал. До недавнего времени.       — И как Вам Пусан?       Хосок задумался на секунду, подбирая слова.       — По-разному. — ответил он наконец, — Город другой. Более... Живой. Здесь есть что-то от моря — свободное, непредсказуемое.       — И опасное. — добавил Чонгук, и в голосе его прозвучала та почти шутливая нотка, которая не требовала серьёзного ответа, — Не забывайте про опасное.       — И опасное, — согласился Хосок.       Хозяин принёс еду — две большие тарелки с жареной свининой, рисом, овощами и каким-то соусом, которого Хосок никогда раньше не пробовал, но который пах так аппетитно, что слюна наполнила рот мгновенно. В центре стола появился дымящийся суп с тофу и морепродуктами, а также несколько пиал с разнообразными гарнирами: кимчи, маринованные ростки сои, острый салат из морской капусты.       — Выглядит впечатляюще, — заметил Хосок и взял палочки.       — Хозяин знает своё дело. — Чонгук уже отправил в рот первый кусок и одобрительно кивнул, — Попробуйте соус. Это его фирменный рецепт. Говорят, он увёз его из Японии много лет назад и хранит в секрете.       Хосок обмакнул кусочек свинины в тёмно-коричневую, блестящую жидкость и отправил в рот. Вкус был сложным, многослойным: сладковатым, острым, с лёгкой дымной ноткой, которая оставалась на языке ещё долго после того, как он проглотил.       — Вкусно, — признал он.       — Я же говорил, — Чонгук усмехнулся, и в усмешке его не было прежней холодности — только удовлетворение человека, чей вкус не подвергся сомнению.       Они ели в тишине несколько минут, но это молчание не было напряжённым — скорее, естественным, как дыхание, как шум дождя за окном, как тихое позвякивание ложек о края тарелок.       — Вы смотрели какой-нибудь хороший фильм в последнее время? — спросил вдруг Чонгук, и вопрос был настолько неожиданным, настолько бытовым, что Хосок не сразу нашёлся с ответом.       — Нет. — сказал он, подумав, — Времени не было. А Вы?       — Давно не смотрел. — признался Чонгук, — В прошлые выходные хотел включить что-нибудь, но уснул через десять минут после начала. Проснулся в титрах. Так и не понял, о чём там было.       — Криминальная драма?       — Мелодрама. — Чонгук поморщился, — Криминальные я смотрю на работе. Дома хочется чего-то другого. Но, видимо, организм решил, что отдых — это сон, а не кино.       — Логично, — Хосок улыбнулся краем губ.       — А Вы что смотрите, когда есть время? — спросил Чонгук.       — Документальные фильмы. — ответил Хосок, — Про природу, про историю, про науку. В них хотя бы не врут.       — Или врут, но не так обидно. — Чонгук кивнул, — Тоже вариант.       Он отодвинул пустую тарелку и потянулся за чашкой с водой.       — А книги? — спросил он, — Вы читаете?       — Редко. — признался Хосок, — В основном детективы.       — Я тоже. — Чонгук усмехнулся, — Но иногда переключаюсь на фантастику. Там хотя бы не нужно думать о том, кто убил, кто украл, кто спрятал концы в воду.       — Фантастика? — Хосок приподнял бровь, — Не ожидал.       — Почему?       — Не знаю. — Хосок пожал плечами, — Вы производите впечатление человека, который читает только служебные записки и утренние сводки.       — А Вы — человека, который читает только учебники по криминалистике. — парировал Чонгук с безобидной насмешкой, которая у одних вызывает раздражение, а у других — улыбку, — Но мы оба ошибаемся. Это приятно.       Хосок не ответил, но улыбнулся.       Они доели, и хозяин, подошедший к столику, чтобы убрать посуду, спросил у Чонгука:       — Как обычно?       — Да, спасибо, — Чонгук кивнул, и Хосок не понял, о чём идёт речь, пока хозяин не принёс две маленькие чашечки с тёмным, густым напитком, пахнущим кофе и кардамоном.       — Это не кофе. — сказал Чонгук, заметив его взгляд, — Это травяной чай по фирменному рецепту. Хозяин не раскрывает состав, но я подозреваю, что там есть что-то из южных трав. Очень бодрит, но не действует на нервную систему как кофеин.       Хосок сделал глоток. Вкус был горьковатым, с пряным, почти перечным послевкусием, и он почувствовал, как тепло разливается по пищеводу, опускается в желудок, поднимается к вискам, разгоняя остатки усталости.       — Хорошо, — заключил Хосок.       Они допили чай, и Чонгук, расплатившись с хозяином, жестом пригласил Хосока к выходу.       На улице дождь уже закончился, и сквозь разрывы в тучах проглядывало солнце — бледное, ещё не набравшее силу, но уже обещавшее, что день не пропадёт зря. Хосок поднял воротник куртки, и они пошли к машине, огибая лужи, в которых отражалось серое небо.       — Спасибо за обед, — искренне поблагодарил Хосок, располагаясь на пассажирском сиденье.       — Не за что. — Чонгук завёл двигатель, — Работаем вместе — значит, и обедаем вместе. Так проще.       Он вырулил со стоянки, и они направились в управление.       В автомобиле было тихо, но тишина эта не была тяжёлой — скорее, усталой, как после хорошо выполненной работы, когда все слова уже сказаны, а те, что остались, не требуют немедленного озвучивания.

***

      Вечер опустился на Пусан с той внезапностью, которая бывает в портовых городах, когда солнце, уставшее от дневной суеты, ныряет за горизонт, оставляя после себя лишь фиолетовую, быстро темнеющую акварель, в которой тонули силуэты домов, кранов и корабельных мачт. Хосок, наконец выбравшись из управления, где он провёл остаток дня, перебирая отчёты и показания по ограблению, чувствовал ту особенную, тягучую усталость, которая не лечится сном, а только усугубляется от бездействия.       Ему нужно было купить продукты. Холодильник, который Тэхён когда-то спас от неминуемой гибели, теперь стоял пустой, как банковский счёт после отпуска, — внутри обнаружились лишь забытая упаковка тофу с истёкшим сроком годности, полбанки кимчи и яйцо, которое, судя по всему, помнило ещё ту эпоху, когда Хосок только переехал в Пусан.       Он взял ключи, спустился по лестнице и направился в большой супермаркет на соседней улице — стеклянно-бетонный монстр, который светился тысячами ламп, привлекая вечерних покупателей, как маяк привлекает заблудившиеся корабли. Внутри было шумно, людно и пахло свежей выпечкой, жареным цыплёнком и чем-то сладким, что заставляло желудок издавать предательские звуки.       Хосок взял тележку (стандартную, металлическую, с колесом, которое, как назло, ехало влево, сколько бы он ни пытался его выровнять) и углубился в лабиринт стеллажей, вооружённый списком, который он составил с той же тщательностью, с какой составлял план допроса подозреваемого.       Рис. Яйца. Кимчи. Зелёный чай. Рамен — пять упаковок, про запас.       Он уже направлялся к отделу с бакалеей, когда его тележка, подчиняясь своему непредсказуемому колесу, вильнула в сторону и врезалась в другую — такую же стандартную, металлическую, но с корзиной, наполненной с такой щедростью, будто её владелец собирался кормить целый полк.       — Извините, — начал Хосок и поднял глаза.       Перед ним стоял Ким Тэхён.       — Хосок-сси! — воскликнул Тэхён с той искренней, почти детской радостью, которая у одних вызывает умиление, а у других — подозрение, — Какая встреча! Я думал, Вы питаетесь только раменом и молитвами, а Вы, оказывается, тоже ходите в магазины.       — Как видите. — Хосок кивнул, освобождая застрявшие колёса, — Запасы кончились.       — Это заметно. — Тэхён окинул взглядом его тележку, где скромно ютились рис, яйца и несколько упаковок рамена, и на его лице появилось выражение, которое балансировало между сочувствием и плохо скрываемым весельем, — Вы собираетесь питаться этим всю неделю?       — А что не так? — Хосок посмотрел на свою корзину, как будто видел её впервые, и не нашёл в ней ничего предосудительного.       — Всё не так. — Тэхён взял его тележку за ручку и, не спрашивая разрешения, покатил её в сторону овощного отдела, — Идёмте. Я научу Вас, как покупать продукты, чтобы не умереть от цинги в возрасте сорока лет.       — Мне ещё нет сорока. — возразил Хосок, но послушно последовал за ним, потому что спорить было бессмысленно — Тэхён, как выяснилось, оказался человеком, с которым спорить так же бесполезно, как с приливом или с начальником, который уже принял решение.       Овощной отдел встретил их буйством красок, запахов и той особой, почти агрессивной свежестью, которая бывает только у продуктов, доставленных с утра и ещё не успевших залежаться. Здесь пахло землёй, зеленью, влагой и чем-то неуловимым, напоминающим летний дождь в деревне, где Хосок не был уже много лет.       — Вы едите овощи? — спросил Тэхён и взял в руки ярко-оранжевую морковь, поворачивая её из стороны в сторону так, будто оценивал драгоценный камень.       — Иногда, — осторожно ответил Хосок, чувствуя, что сейчас начнётся что-то, к чему он не был готов.       — Иногда — это не ответ. — Тэхён положил морковь в корзину Хосока, — Это увертюра к катастрофе. Ваш организм нуждается в клетчатке, витаминах и микроэлементах, а Вы пичкаете его раменом, который, если верить составу, состоит из соли, химии и тоски по настоящей еде.       — Рамен — это быстро и удобно, — защищался Хосок, наблюдая, как в его тележке появляются брокколи, шпинат и какой-то зелёный овощ, название которого он не смог бы произнести даже под дулом пистолета.       — Удобно — это когда твоя жизнь не зависит от того, что ты ешь. — парировал Тэхён, переходя к отделу с фруктами, — А у Вас, Хосок-сси, жизнь зависит. Вы полицейский. Вы должны быть в форме. А форма, как известно, куётся не только в спортзале, но и на кухне.       — Я в форме, — возразил Хосок, хотя и не был в этом до конца уверен.       — Ваша форма держится на энтузиазме и зелёном чае. — Тэхён покачал головой и отправил в корзину несколько яблок, пару гранатов и киви, — Это не дело.       Хосок смотрел, как его тележка, ещё несколько минут назад символизировавшая аскетизм и порядок, превращается в огород на колёсах, и чувствовал, как внутри, где-то на границе раздражения и веселья, зарождается то самое тёплое чувство, которое он не мог объяснить словами.       — Вы всегда такой... Настойчивый? — спросил он.       — Когда речь идёт о здоровье — да. — Тэхён кивнул с видом человека, который только что совершил благое дело и теперь наслаждается результатами, — Моя бабушка говорила: «Ты — то, что ты ешь». Если Вы будете есть рамен, Вы станете раменом. А раменом, Хосок-сси, убийц не ловят.       — А кем становятся, если едят брокколи? — поинтересовался Хосок, принимая правила игры.       — Супергероем. — не моргнув глазом, ответил Тэхён, — Или, по крайней мере, человеком, у которого не болит живот после ужина.       Они двинулись дальше — в отдел молочных продуктов, где Тэхён, к ужасу Хосока, добавил в его корзину йогурт («для кишечника»), творог («кальций, Хосок-сси, кальций») и какой-то сыр с плесенью, который пах так, будто его уже однажды похоронили и он восстал из могилы.       — Это что? — спросил Хосок, с подозрением разглядывая белые прожилки на бледно-жёлтой поверхности.       — Рокфор. — ответил Тэхён с видом гурмана, — Это сыр. Очень вкусный. Вы не пробовали?       — Я не пробовал плесень, — сказал Хосок, возвращая сыр на полку.       — Вы зря, — Тэхён вздохнул, но настаивать не стал, заменив рокфор на более консервативную моцареллу.       В отделе с мясом их ждал новый раунд битвы за здоровье Хосока. Тэхён, с лёгкостью завсегдатая, выбирал куски курицы, говядины и свинины, комментируя каждый свой выбор с той дотошностью, присущей людям, которые либо работали мясником в прошлой жизни, либо просто очень любили готовить.       — Вот это — грудка. — объяснял он, показывая Хосоку кусок куриного филе, — Белок, минимум жира. Идеально для ужина. А вот это — вырезка. Дорого, но оно того стоит. Хорошее мясо не требует сложных специй. Достаточно соли, перца и хорошей сковороды.       — У меня есть сковорода, — сказал Хосок, чувствуя себя учеником, который пришёл на первый урок и уже понял, что ничего не знает.       — Чугунная? — уточнил Тэхён.       — И она тоже.       — Хорошо. — Тэхён кивнул, как будто делал одолжение, — Чугунная держит тепло лучше и придаёт мясу тот самый вкус, который Вы не получите ни на какой другой сковороде.       К моменту, когда они доехали до кассы, тележка Хосока была забита до отказа. Там были овощи, фрукты, молочные продукты, мясо, рыба (Тэхён настоял на лососе, потому что «омега-3, Хосок-сси, это важно для мозга»), а также несколько банок с соусами, специями и крупой, о существовании которой Хосок даже не подозревал.       — Это киноа. — пояснил Тэхён, видя его недоумённый взгляд, — Очень полезно. Ва́рите как рис, но оно вкуснее.       — Вы уверены?       — Я уверен, что рамен убивает Вас медленно, но верно. — ответил Тэхён, выкладывая продукты на ленту транспортёра, — А киноа — нет.       Хосок смотрел на гору продуктов, которые он никогда не покупал, не готовил и не собирался есть, и пытался решить, что теперь с этим ему делать в будущем.       — Вы не думаете, что это слишком... — начал он.       — Оптимально. — перебил Тэхён, расплачиваясь за свои продукты (кстати, их было не меньше, чем у Хосока, а может, и больше), — Для одного человека — оптимально. Не переживайте, всё съедите.       — Я даже не знаю, как это готовить, — признался Хосок, чувствуя себя беспомощным перед лицом кулинарной вселенной, которая открылась ему сегодня вечером.       — Научу. — пообещал Тэхён, пакуя свои покупки в многоразовые сумки — экологичные, из плотной ткани, с каким-то незамысловатым узором, — Завтра вечером заходите. Я приготовлю ужин из того, что Вы купили. А заодно покажу, как это делается, чтобы в следующий раз Вы не умерли с голоду в окружении киноа и брокколи.       — Вы серьёзно? — Хосок приподнял бровь.       — Абсолютно. — Тэхён кивнул, — Не волнуйтесь, я не буду Вас заставлять есть плесень. Обещаю.       Они вышли из супермаркета, и вечерний воздух, пахнущий морем, бензином и той особой свежестью, которая бывает только в портовых городах, ударил прямо в лицо.