Лето 1974

Воскресная месса подошла к концу, а вечернее солнце нещадно палило, отчего в чёрной одежде становилось до тошноты невыносимо. Повязанный мамой галстук неприятно давил на шею, но Генри продолжал тянуть уголки губ вверх, как самый что ни на есть послушный ребёнок, которого обязаны ставить в пример. От аккуратной прически не осталось и следа, а запах потных тел напоминал о просиженном впустую временем за очередной долгой, нудной проповедью Папы Ирла. А вот и он: Генри обнажил зубы, встретившись с глазами худого, старого священника, облаченного в белые одежды. Тот двигался прямиком к ним, сверкая возбуждённым взглядом, и мама, ничуть не уступая в инициативе, шагнула ему навстречу. Отец оставался равнодушно скованным, как и положено главе семейства, читающему Библию перед сном и хранящему откровенные фотографии женщин в закрытом на ключ комоде. А Элис не прекращала быть просто Элис и за это Генри её любил. Девочка перебирала пальцами тёмное платье, спрятавшись от надоедливых солнечных лучей за спиной у брата: там она предпочитала находиться каждое воскресенье. — И ветерка не чувствуется, — с улыбкой произнёс Папа Ирла, остановившись аккурат на позволительном расстоянии от Вирджинии. Та воодушевленно кивнула и едва заметно, но кокетливо склонила уголок губ. Генри наблюдал за ней подобное поведение не впервые и с лёгкостью распознавал, когда мать заходила слишком далеко. После этого стоило пройти суткам и она возвращалась домой, смешавшись с запахом мужского тела. Он мог сказать, что сейчас она только начинала и ей ой-как не нравилось, что Папа Ирла не отвечал на ловкое соблазнение подобно другим мужчинам. «Но на то он и Папа, разве нет?» — глумливо пошутило внутреннее Я. Отвечать не хотелось, как и думать о том, насколько местный священник склонен к небольшим прихотям по воскресеньям. Родители Генри, сколь бы ни упускали собственные грехи, были строгими к своим детям и фанатично навязывали им веру в Христа. «Отче Наш» исправно читался перед каждым приёмом пищи, благодарность Христу и Сыну Его произносилась после каждой положенной на стол облизанной ложки. Генри терпеть этого не мог. — Солнце палит сильнее обычного, возможно завтра небеса подарят нам каплю дождя, — отозвался отец, не заостряющий ни на чём должного внимания. То ли он действительно настолько слеп, то ли предпочитал не замечать очевидных вещей — Генри не интересовался, как и тем, почему мать на его попытки в светскую беседу недовольно закатывала глаза. Элис отвлекала нещадно. Не желая вслушиваться, подобно брату, в пустые взрослые речи, она дёргала Генри за рукава, перебегая то в левую от него сторону, то в правую. «Напоминает навозного, надоедливого жука» — промелькнуло в его голове, но то была не его мысль и отмахнуться, как и помыться после неё захотелось невыносимо. Он повернул голову, продолжая держать спину ровно, и, надеясь на полную отвлечённость родителей, с любопытством взглянул в улыбающиеся глаза. Сестра протянула ему легонько сжатый и немного испачканный кулачок, из которого торчала лихорадочно движущаяся лапка. Паук. Вот значит как. Генри знал, что должен прекратить этот фарс; обязан избежать наказания от родителей и долгих часов молитв, просящих Христа о покаянии за непослушных, изворотливых детей. Но Элис так же хорошо знала и его, и то, что в любопытстве, когда дело касалось членистоногих, он нисколечко ей не уступал. Странно было бы не знать, ведь только она имела доступ к его исписанным вдоль и поперек дневникам, и лишь она могла рассматривать страницы с рисунками, вместо того, чтобы вчитываться в огромные тексты. — Покажи, что там у тебя, — прошептал Генри, чуть повернувшись и уступив место своей небольшой слабости и интересу, наступающему ему на пятки. Он надеялся, что Элис, по дурости своей, не схватила Чёрную вдову, являющуюся одной из самых опасных пауков в краях Невады и по счастливой случайности терпящую только самого Генри, но быстро расслабился, когда сестра разжала кулак, опустив существо на его протянутые пальцы. Совсем не опасный, покрытый густыми волосками и один из самых частых обитателей коллекции Крила, слабого к интересным окрасам — паук-скакун. Совсем крошка ещё, да и не отличается от своих собратьев абсолютно ничем, но Элис улыбалась так ярко, довольная своей находкой, что расстраивать её было бы настоящим кощунством. — Очень красивый. Ты молодец, Элис, — с теплотой в голосе поблагодарил Генри, не отводя взгляда от бегающего по его руке паучка. Тот мог бы удрать сразу после того, как учуял свободу, но почему-то продолжал бегать по кругу, словно зацикленный. Крил наблюдал столь странное поведение членистоногих постоянно, но только с ним: он быстро понял, что с остальными людьми милые создания вели себя иначе, когда решился провести небольшой эксперимент ещё в школе, над собственным непутёвым одноклассником. Тот визжал ничуть не лучше свиньи перед убоем, когда длиннолапая паучиха, до этого миловидно умостившаяся на руке Генри, всё же выпрыснула яд, укусив мальчика за палец. После произошедшего у Крила более не возникало желания показывать существ другим людям; куда больше его заботила причина, по которой пауки продолжали навещать его сами и оставаться в его самодельных домиках по собственному желанию. «Возможно их привлекает иное: то, что находится внутри меня, но мне не принадлежит» — подумав об этом, Генри с досадой поджал губы. «Но я и есть ты, глупый» — ответило внутреннее Я и от волны необъятной, пугающей силы по спине парня пробежались мурашки. Словно незримая тень, его внутреннее Я дышало в отросшие на затылке волосы, поднимая их, точно пародируя ветер, отсутствующий в воскресный вечер мессы. Оно внедрилось в него, точно призрак из запрещённой родителями художественной литературы и от ощущения давящей наполненности, тело пронзила первая вспышка боли. А затем пришла и вторая: мамина рука нервно шлёпнулась поверх ладони Генри и тут же повторила сей жест. Только после случившегося у него получилось вернуться в реальность, наполненную недовольным криком Вирджинии. — Просила закончить с этими играми, по человечески ведь просила. Они опасны, Генри, сколько раз мне нужно объяснять тебе очевидное? — громогласный голос матери привлекал излишнее внимание. Папа Ирла по другую сторону от нависающей Вирджинии косился на неё неодобрительным взглядом и Генри не до конца его понимал: осуждал ли старик поведение мамы в целом или всё же стыдился публичного представления? Элис виновато хмурила брови, одной рукой вцепившись в длинную юбку матери так, будто пыталась остановить её, а отца искать и вовсе не хотелось — наверняка тот стоял чуть в стороне, не желая видеть себя в постыдной компании. — Пауки-скакуны безобидны. Он не укусил бы даже неусидчивую Элис, — отрезал Генри, прекрасно осознавая, что ходит по тонкому льду — Вирджинии не понравится его тон, лишённый какого-либо раскаяния. Он покосился на руку и, не обратив внимания на след от удара, тут же заозирался по сторонам, надеясь не увидеть на земле безжизненное тельце паука. Но оно лежало там: перетоптанное, бездыханное и утратившее несколько мохнатых лапок, и от вида его скупых останков, в Генри пробудилась слепая, ядовитая злость. Он постарался придушить её на корню, но едва не заскулил от пронзающей череп боли. Его лицо стремительно перекосилось, и всю спесь матери как рукой сняло. Напугало ли её выражение, застывшее на лице сына или она наконец осознала положение, в которое вогнала их семью сама, но уже через несколько минут Вирджиния разделила всеобщее желание оказаться как можно дальше от церкви. Домой добрались ближе к ночи. Чем больше скрывалось за небесами солнце, тем холоднее становилось в лёгкой одежде, до этого кажущейся невыносимой в вечернюю жару. Чудеса пустынного климата, выдохнул Генри, провожая взглядом вырвавшийся изо рта клубок воздуха. Он закатил велосипед в неприметный старый сарай и остановился у выхода, с удовольствием принимая в себя холод ночной Невады. В Серебряном Холме они жили всю жизнь и люди здесь теснились в небольших домишках, но изрядно посещали воскресные мессы, молились перед завтраком, обедом и ужином, рожали детей и водили их в такую же полную веры в Христа школу. Один большой и замкнутый круг. За свои семнадцать лет Генри не видел ничего из того, о чём так грезил внешний мир, о котором ему однажды посчастливилось узнать от приезжих. Никогда не слышал новую музыку, вызывающую в душах людей отклик; в основном только молитвы в песнях и грели его уши. Слышал и о машинах, но натыкался редко, а от матери ответа так и не добился: по словам Вирджинии можно было предположить, что подобное мог придумать лишь дьявол. За интерес к моде она и вовсе его попрекала, именуя любого современно одетого мужчину никем иным как содомитом. Больше всего Генри мечтал прикоснуться к морю. Не только коснуться пальцами волн, а отведать в грозу, после изобразив на бумаге его яростный нрав. Он мог разглядывать чёрно-белые фотографии запечатленного камерой берега, но остаться неудовлетворённым: Генри считал, что море нельзя увидеть, только почувствовать. Заперев за собой дверь в сохранивший дневную духоту дом, Крил потянулся к коробочке спичек и подпалил фитилёк фонаря, тускло осветившего стены. Мать строго настрого отказывалась наполнять дом электрическими, новомодными предметами и по сей день они пользовались абсолютно бесполезными, старыми фонарями. Жёлтоватый свет разлился по небольшому помещению, окрашивая и без того жуткие картины в тревожный оттенок оранжевого. Генри направился к лестнице, противно скрипящей, если наступить куда не стоило и поднялся по умелому бесшумно. Коридор второго этажа был обставлен скуднее, чем первый и в нём находились всего две комнаты: его, находящаяся ближе к концу, совсем рядом с окном, прикрытым светлыми, телесного цвета занавесками, и Элис, на двери которой выцарапано её же имя, прикрытое тяжёлым крестом. Он мог по памяти обвести художество сестры, оставленное её корявым почерком. Едва слышно костяшки Генри постучали по двери Элис, возможно уже уложившейся в кровать и мирно спящей. Он вслушался в шорохи, замерев на несколько секунд и слабо выдохнул, наконец заметив за собой задержку дыхания, когда услышал быстрые, но отнюдь не шумные шаги сестры. Она умела быть тихой, когда нужно: в столь раннем возрасте младшая Крил уже могла прощупывать почву маминого настроения и во многом полагалась на Генри, но и его в определённые моменты умело избегала. «Это случается, когда ты теряешь над собой контроль» — молвило внутреннее Я и тут же заткнулось, стоило Генри озлобленно подумать: «Я теряю его над тобой и только из-за тебя». Слабо скрипнула приоткрывшаяся дверь и Элис вцепилась в руку брата, силком заталкивая его внутрь комнаты, обустроенной в пастельных тонах и не теряющей своего очарования даже в ночное время. Матери внутри ожидаемо не было: небось договорились лечь пораньше, а на рассвете смыть с себя дневную грязь. Генри привычно относился к тому, что Вирджиния излишне уставала после криков, обрушенных в порыве злости на их белокурые головы. Иногда это было даже полезно, например, как сейчас, когда каждый Крил порядком истощился за день. Положив фонарь на столик, с аккуратно уложенными на нём карандашами, тетрадями и книгами, Генри покосился на умостившуюся на краю кровати Элис. Та оставила место и для него, но почему-то не поднимала глаз, вместо этого предпочитая рассматривать тень огонька, танцующего по полу. Наверняка девочка тяжело восприняла скандал, устроенный матерью людям на потеху и теперь нуждалась в крепком плече своего брата. Он провёл вспотевшими руками по брюкам и нервно устроился рядом, скосив взгляд к тому же, чем так яростно интересовалась сестра. Огонь окрашивал пространство комнаты и оттенки обоев становились теплее, расслабляя и без того усталые глаза. Генри услышал шумный девичий вздох. — Я не должна была этого делать. — произнесла Элис, виновато, но доверчиво прижавшись лбом к плечу брата. Её голос едва заметно дрожал. — Я всего лишь хотела тебя порадовать. Не думала, что она... Она... Ударит его. Генри не нужно было слышать окончание, чтобы сложить картину целиком. Бедняжка Элис не столько испугалась поступка Вирджинии, сколько переживала о своей ошибке, в последствие ставшей неприятным испытанием для него. Не впервые, но она причиняла Генри боль, совсем того не осознавая, пока не становилось поздно. Собственноручно вручала его в руки кровожадного монстра. А после обнимала бережно и умоляла простить, что всегда удивляло старшего Крила многим больше, чем наказание, полученное не по его вине. Он зарылся пальцами в её растрёпанные, чуть вьющиеся волосы и наклонился, словно собираясь прошептать секрет в любопытное ушко: — Она не испортила впечатления от твоего подарка. — И, уловив интерес в поднятых на него влажных глазах, продолжил: — Я буду честным до конца, если хочешь. В моей памяти этот паук останется надолго, а о её наказании я завтра и не вспомню. Ты сделала для меня что-то очень-очень значительное: я почувствовал себя счастливым в тот момент, Элис. И всё благодаря тебе. И она улыбнулась. Кротко, но искренне — так, как для Генри не улыбался больше никто. Протерев кулачком побежавшие по щекам слёзы, Элис отстранилась, но не спешила отсаживаться подальше, комфортно умостившись под боком брата, приятно ласкающего её волосы. Это была минута тишины, проведённая в полном доверии; время, когда дети Крилов позволяли себе слабость, которую так отчаянно пытались искоренить в них взрослые. Шестьдесят секунд покоя и понимания, в скором времени грозившим перерасти в долгожданный сон. Сонно моргающая Элис не сопротивлялась, оказавшись на руках укладывающего её в постель Генри и на пожелание добрых снов лишь кивнула, не в силах более бороться с дрёмой. Она уснула чуть раньше, чем исчез за тихо прикрытой дверью свет. В отличие от утомленной Элис, Генри спать не хотелось совсем. От усталости он горбился, не жалея спины, а руки, освещающие коридор фонарём, немного потряхивали, от чего казалось, что тень, бредшая за ним по пятам, была настоящей. И вновь ему так легко представилось, что волосы на затылке колыхнулись от чужого могильного дыхания. До комнаты он добрался быстрее, едва ли не создав ненужный шум, но когда дверь за ним тихо закрылась, позволил себе протяжно заскулить. Этот парализующий страх настырно преследовал его годами, задорно поднимаясь по рукам и создавая неприятные мурашки, словно от чьих-то прикосновений. Невидимая сила жила не в его комнате, не в его доме и даже не в городке: она билась в нём и рьяно желала свободы, заставляя Генри сжиматься и корчиться, падать на пол и сдирать ногти в кровь, лишь бы не выронить ни единого крика; только подавленный, полный боли стон. «Выпусти меня!» — орало до этого смирное внутреннее Я, неизведанное и пугающее, оно разрывало голову парня изнутри на протяжении многих лет и с каждым разом Генри всё больше боялся, что борьба окажется для него последней. «Прекрати!» — мольбой перебивая крики в собственной голове, Генри не впервые заметил, что со временем его голос становился всё тише и он знал, что рано или поздно не сможет совладать с силой, бурлящей внутри. Но пока он мог противостоять ей, запирая тысячи дверей от сгустка тьмы, преследующего его в их общем сознании. Он создавал лабиринт из входов и выходов до тех пор, пока подгибающаяся под себя сила не терялась, а затем наконец открывал глаза. С трудом, но дыхание удалось восстановить и Генри поднялся с пола, бредя к столу на дрожащих ногах. Он нащупал чистый платок и приложил к кровоточащему носу, что происходило всякий раз, когда случалось что-то подобное. Иногда ему казалось, что смерть настигнет его по причине потери крови, а не из-за внутреннего Я, регулярно пытающегося разорвать его изнутри. Генри не знал, чего боялся больше: того, что внутри него находилось чужеродное существо или душевной болезни, постепенно разрушающей его. Наверняка был уверен лишь в том, что поступал правильно, причиняя вред себе во благо другим и взял в привычку изливать злость на бумаге, только бы не сойти с ума от подавленных эмоций. Для него это ночная рутина: браться за карандаш и, не задумываясь ни о чём, расписывать спешным почерком страницы или разрисовывать их до тех пор, пока пальцы не начнут покалывать. Свеча догорела до половины, а беспорядок на столе Генри увеличился вдвое. Тут и там валялись по комнате листы, полные хаотичных рисунков: на них едва ли можно различить хоть что-то, кроме странных пятен, не складывающихся в фигуру. Крил не вдумывался, изгоняя из себя пар прожитых эмоций, только рисовал, не прекращая двигать по столу порядком уставшей рукой. Карандаш бесконечно проходился по бумаге, словно нож по маслу, царапая её и оставляя смутные очертания. Возможно так в голове Генри выглядело внутреннее Я, по его мнению виноватое во всём, что с ним происходило, будь то провалы в памяти или временная потеря интереса к тому, что Крил так любил, лишающая смысла жизни и превращающая его в безвольную куклу. Пока мог, не подчиняясь чужой воле, Генри изгонял из себя дьяволов, оставляя их в рисунках и текстах, несущих в мир его покалеченную душу. Он не раз задумывался о том, чем всё закончится, если мать обнаружит дневники, но и отказаться от них не сумел. Когда последний свет догорел, голубые обои тускло освещала одна только пробравшаяся в окно луна. Генри сидел не двигаясь, сгорбившись над столом и уложив голову на испачканные во время суматошного рисования руки. Он почти спал, игнорируя пульсацию в висках и наслаждаясь блаженной внутренней тишиной. Перед глазами проносились смутно различимые образы, вызванные дрёмой. Детские радостные вопли, бегающая по двору малышка Элис и догоняющий её, порядком ниже ростом, Генри; приятное, тёплое утро, не палящее солнце и отсутствие родителей рядом — всё ощущалось прекрасным, пока сестрёнка не споткнулась, проехавшись носом по песку. Раздался заливистый плач, а старший Крил продолжал стоять на месте, испуганно таращась на собственные руки. Он не помнил того, как это случилось; в один момент Генри игриво преследовал Элис, а в другой — оказался стоящим над распластанным на земле телом сестры, в совершенно другом месте: по крайней мере дальше, чем они играли секунду назад. Мог ли он быть тем, кто толкнул Элис? Вполне. Почему это случилось? Он не знал. Совершенно потерянный в страхе, с тех пор Генри боялся самого себя. После кошмара, настигшего его в полудрёме, провалиться в глубокий сон так и не получилось. Крил сменил лишь положение — теперь, откинувшись на спинку стула, он рассматривал полумрак своей комнаты. Когда-то она принадлежала дедушке, покинувшему их чуть раньше рождения второго ребёнка. Он умирал в этой комнате и иногда крест, повешенный над входом, наводил Генри на неприятные мысли. Не единожды он замечал оседающий на плечах запах скорби, вернувшись в комнату, но мгновенно откидывал нереалистичные мысли о дедушке, ничуть не сомневаясь, что сам являлся причиной столь неприятного запаха. Внутреннее Я на это скупо посмеивалось. Со смерти дедушки в комнате мало что изменилось; только детское воображение преображало пространство, хоть и несколько скупо. Вместо старых, потрёпанных книг на столе теперь лежали бумаги и множество разнообразных карандашей; в шкафу, напротив стола, покоилась его одежда и сундук с детскими игрушками — крохотный, но несомненно важный для Генри; на кровати подушки посвежее, ничуть не пахнущие смертью, и широкое одеяло, в которое Крил любил закутываться, словно в кокон; была и подвесная полка, устроенная ближе к выходу и украшенная предметами, сделанными своими руками: там лежали не только его работы, но и подарки от Элис. О тайнике для дневников, созданном Генри случайным и невообразимо странным способом, знал лишь один человек помимо него, и он надеялся, что так будет всегда, ведь объяснить случившееся Крил не мог даже себе. Его отвлекла вспышка света за окном, сопровождающаяся громким хлопком. Генри отчётливо уловил собственное беспокойство и учащённое сердцебиение, словно кто-то сумел прочитать его мысль или обнаружить тайник, появившийся благодаря неведомой силе, и теперь явился по его душу. Он боялся докторов, умеющих копаться в головах — мама часто угрожала отвести его к ним и возможность такого исхода пугала его даже больше, чем вынужденное покаяние за ширмой, скрывающее его лицо, но раскрывающее душу. Тело Генри впадало в тряску, стоило ему подумать о том, как часто рядом с ним случались необъяснимые вещи, рассказать о которых он никому не осмеливался. Ночью в Серебряном Холме никто не шумел. Люди в этом городке отличались порядочностью, посему, если и выбирались на улицу ночью, то вели себя тихо, стараясь не будить утомлённых соседей. Крил, привычный к ночной тишине и покою, теперь напоминал сгусток тревоги, вглядываясь в темноту за окном и кое-как спрятавшись за занавесками. Он видел нечёткие силуэты — их точно было несколько — трое или четверо, и вели они себя необычно: шагали быстро, словно пытаясь скрыться от чужих взглядов. Думалось, что именно поэтому они выбрали ночное время пребывания, но зачем? Им освещал дорогу неяркий лучик света, совсем крохотный, но достаточно чёткий для того, чтобы различать дорогу перед собой. Светился он странно, словно от спички, но Генри сомневался, что то была она — свет отливал голубым, а не жёлтым. Да и неясно, откуда шло само освещение, ведь фонаря в руке человека не наблюдалось. Объяснения этому у него не находилось и чем больше Генри думал, тем сильнее раскалывалась его голова, перегруженная и набитая хламом, от которого невозможно избавиться. Он стоял у окна, впившись взглядом в яркую полную луну, давно потеряв из виду незнакомцев, но всё ещё сгорая от мрачного любопытства и чего-то ещё, более тёмного: страха перед неизвестным; перед тем, кто с лёгкостью мог бы разрушить его жизнь. *** Записи из дневника с коричневой обложкой, имеющей в уголке крохотную надпись: «не для Элис». «Страница 24. Молчание. Январь 1971. Обычно ты говоришь со мной. Я привык, что моя голова набита твоим голосом и он всегда отличается разнообразием: то он слишком высок и напорист, да так, что из моих глаз катятся красные слёзы, то глумлив, и шутки твои всегда бьют точно по цели, причиняя ощутимую боль. Сколько себя помню, я никогда не оставался наедине слишком долго. Конечно, Элис имеет огромную роль в моей жизни, как и родители, но ты — та часть, которая пришита ко мне красными нитями. Я хотел бы услышать ответы на мои вопросы, но ты никогда не стремился помогать мне и, честно говоря, я совсем не понимаю почему ты — ты ведь есть я — так ненавидишь меня. А если ты — не я, то кто тогда? Вчера ты был по особенному уродлив. Я едва боролся с тем, как разрывалась от твоих ударов моя голова и я знаю точно, что стоял рядом с Элис и отвечал ей, но что я сказал? Не помню, но до сих пор отчётливо вижу её перекошенное страхом лицо, словно она услышала то, чего никогда не произнёс бы её старший брат, но уродец внутри него — тот, кого она так отчаянно боится — молвил бы точно. Тогда Элис убежала, а я стоял и ветер холодил мои щёки, но я не прятался, надеясь, что он убьёт меня, избавив окружающих от боли, которую я несу. Глупо, но я хотел, чтобы что-то столь незначительное, как ветер, умертвило меня. А сегодня ты молчишь и это пугает меня сильнее, чем твои истошные крики. Не бросай меня, я не готов к этому. Ты ведь часть меня — а если не так, то кто ты? — и я всегда буду нуждаться в чем-то, что принадлежит мне. Я чувствую себя подобно потерявшему что-то особенное человеку и, не поверишь, но я не могу закрыть свой тайник вновь без твоей помощи, посему услышь меня, пожалуйста. Скоро мать устроит проверку и я не знаю, что мне делать. Не оставляй меня наедине с ней, не уходи в столь рискованной ситуации. Ты знаешь, чем закончится её обыск, если я не смогу воспользоваться тайником снова. И если ты ещё хочешь вернуться домой, ко мне, то самое время сделать это сейчас». *** «Страница 25. Мы сказали Элис, что хотели бы повеситься вместе с ней». *** Крил остановился на двадцать шестой странице, пугающей его по сей день. Взгляд то и дело возвращался к опущенной голове сестры, висевшей на верёвке рядом с таким же мёртвым Генри, глаза которого на рисунке остались тревожно открытыми —глядящими вперёд, точно заползающими в самую суть и отбирающими всё самое светлое и ценное в человеке. Руки Элис мертвенно свисали вдоль её тела, а пальцы Генри были неестественно приподняты, будто тянулись по направлению к ней; казалось, что он был всё таким же живым, несмотря на удавку, затянутую на шее. Лучики солнца настырно пробирались в пропахшую усталостью комнату. Сон так и не пришёл к нему, как бы он ни пытался вздремнуть хотя бы несколько часов и всё, что делал Крил целую ночь напролёт — изнывал над мыслями, оставленными на бумаге им самим годами назад. Ему не нравилось вспоминать прошлое, да и слово «вспоминать» — то ещё преувеличение. Каждый раз, когда в руках Генри оказывались потрёпанные корешки личных дневников, он с трудом признавал, что не помнил большей части произошедшего. Хотелось быть уверенным в том, что откровения в дневниках — его детская выдумка, но допустить веру во что-то столь абсурдное было бы более чем глупо. Он услышал топот детских ножек по лестнице, уловил её скрип, различил хлопок двери и вслушался в громкий голос матери, чем-то довольной с раннего утра. Генри с лёгкостью представил отчуждённое лицо отца, допивающего вторую кружку кофе и вчитывающегося в свежую газету, которую с рассветом всегда оставлял у порога дома мальчик по имени Томас. Мать наверняка хлопотала вокруг сонно трущей глаза Элис, заплетая её волосы в две простых косички и в то же время пыталась уследить за молоком, грозящим вот-вот вскипеть. Где-то на улице её дожидалась миссис Ремано, изнемогающая от желания поделиться новой сплетней, никак их не касающейся, пока её дети капризно клянчили первыми занять очередь на велосипед. Город жил и от этого становилось тошно. Генри занёс вырванный из дневника рисунок над свечой, позволив огню охватить правый кончик бумаги, и тело его замерло, в то время как уши продолжали улавливать всё больше звуков шумной утренней возни. От горелого запаха побаливали глаза, но он всматривался в пепел, забывая даже моргать. Было ли правильным решением избавиться от рисунка? Генри нисколько не сомневался, что он значил многое: в первую очередь, тот являлся напоминанием о том, что внутреннее Я — опасное существо, способное уничтожить всё то дорогое, что ему принадлежало. Крилу нельзя давать себе отдушину, запрещено расслабляться; он обязан хранить всё оставленное прошлым Я для обеспечения контроля над ситуацией. Но видеть на бумаге труп своей сестры, изображённый его же руками и вновь и вновь вспоминать об этом — нестерпимо больно и страшно. Ему хотелось никогда больше не бояться увидеть лицо Элис, встретившее смерть. Генри потушил свечу, как только догорели остатки. Он положил дневник на место: затолкал на дно нижнего ящика в столе и, прикрыв дверьцу, притронулся к её краям пальцами. Много думать не пришлось, всего-то, представить, что она неисправна, а после дёрнуть для надёжности, да остаться довольным, хотя чуть больше пяти лет назад на сию ситуацию Крил реагировал совсем по-другому. Теперь же Генри разбираться в этом не хотел, ровно как и прекращать столь полезное для него действие. Одеваться пришлось быстро и без заморочек, время до начала завтрака поджимало, а мать не терпела опозданий, в особенности, когда кто-то прерывал её молитву. За криво надетую белую рубашку с короткими рукавами он выслушает даже с радостью, ведь именно свободой веял понедельник после воскресной мессы и строгого дресс-кода. Генри с содроганием вспоминал школьное время, ставшее для него испытанием, поскольку ношение формы являлось одним из строжайших правил в учебном заведении при церкви. Слегка отросшие светлые волосы щекотали завитыми кончиками шею и Крил с досадой прочесал их пальцами, зная, что в скором времени отец снова настоит на стрижке. Глубоко вдохнув и выдохнув воздух, Генри храбрым шагом вышел из комнаты, приложив все усилия, чтобы не показывать своих эмоций. Будет время обдумать их позже, вызволить в дневниках, проговорить вслух наедине, но ни в коем случае ему нельзя было делать этого при родителях. Показывать свои слабые стороны скалящим хищникам — плохой способ выживания. Он спустился по лестнице, наступив на самые скрипучие места ступенек, в намерении заранее оповестить семью о скором появлении. Сделал всё, чтобы остаться замеченным и не увидеть резкие перемены на лице матери, вызванные его внезапным приходом. К его фигуре, появившейся в дверях, были готовы, а оттого надежда на спокойное утро поселилась в Генри с корнем. Элис, стоящая у своего места у стола, приветственно махнула рукой, чем вызвала лёгкую улыбку и тихий, но заметный кивок, а мать заканчивала последние приготовления перед завтраком, никак не реагируя ни на Генри, ни на эмоционально отсутствующего отца, Бог знает о чём думающего, но помогать не спешащего. Некоторое время она молча рассматривала идеально накрытый её же руками стол, а после зачитала молитву, взявшись за руки с детьми, которые в свою очередь создали плотный круг, втянув в действие и отца. Каждое слово матери произносилось чётко, совсем не так приятно, как звучала речь Папы Ирла, но ничуть не менее внушающе. Элис повторяла её слова, шепча, но глаза не прикрывала и взгляда от Генри не отводила, словно молилась она за него. То ли боялась, то ли действительно желала, чтобы с братом всё было хорошо. Завтракали в привычной тишине, разбавляя её лишь постукиваниями столовых приборов по тарелкам. Пахло свежевыпеченным пирогом и ещё немного печеньем, что вызвало у Крила нервную, настойчивую мысль: за ночь всё же что-то изменилось. Обычно мать готовила сладкое лишь в тех случаях, если на пороге их встречал праздник или когда в жизни небольшого городка что-то менялось. Он вспомнил и о том, как ночью вглядывался в голубой огонёк потревоживших его покой людей. От желания задать вопрос чесался язык, но получить нагоняй за нарушение тишины во время приёма пищи совершенно не хотелось. Бессонная ночь высосала из него последние силы и Генри не желал тратить их на бессмысленные споры. Мать заговорила первой. Покосившись на тарелку Элис, явно не желающую доедать свою порцию, она кашлянула. — Сегодня с утра Рита обмолвилась о переменах, — разговор шёл о миссис Ремано. Вирджиния перевела строгий взгляд на сына и голос её приобрёл стальные нотки: — Говорят, что на соседней улице заняли дом покойной миссис Нильс и у новой хозяйки трое детей, что, я подумала, весьма интересно для тебя, Генри. Кажется, двое из них примерно твоего возраста. — Хорошая идея, Джинни, — подхватил отец и отложил вилку в сторону, словно действительно заинтересовался. «Чушь собачья» — огрызнулось внутреннее Я и вот тут-то в кои-то веке было право. На миг Генри позабыл об абсурдности происходящего, удивившись схожести их мыслей, но эффект рассеялся быстро. — Не помню, когда в последний раз видела тебя с кем-то, кроме Элис, особенно с девочкой. Не думал об этом? — вопрос матери звучал угнетающе, точно она ждала лишь одного ответа и знала, что её сын оправдает все её ожидания — отреагирует так, как ей особенно не нравилось. — Откуда тебе знать, есть ли среди новых соседей девочки, мам? Может быть, все трое детей миссис — мальчики? — в голосе Генри отчётливо слышалась скопившаяся усталость. Вирджиния на его предложение тут же возразила: — Рите довелось разглядеть длинные волосы у кого-то из детишек. — У нашего сына шевелюра через время будет примерно такая же, если сегодня не подправить, — задумчиво хмыкнул Виктор, устав притворяться, что раздумывал над личной жизнью Генри. Что ж, за это его даже можно поблагодарить. Но мать не сдавалась. — С утра я заготовила гостинцы, — она кивнула на ранее вызвавшие вопросы пирог и печенье, аккуратно уложенные в корзинке. — Будь так добр, отнеси их миссис, заодно познакомишься, а потом и нам расскажешь, что к чему. Это же не сложно, Генри. Я не прошу тебя делать девушке предложение. — Пока что, — съязвил он, старательно душа в себе поднимавшуюся к горлу злобу. Вилка Элис неприятно скрипнула по тарелке. Ему срочно нужно было успокоиться, хотя бы ради сестрёнки, смотревшей на него слегка напуганно. Генри покачал головой, вновь встретившись взглядом с матерью и, немного подумав, всё же кивнул. Он не догадывался, для чего ей так срочно захотелось найти ему невесту, но против знакомства с новыми соседями ничего не имел: в конце концов, не впервые старший ребёнок Крилов преподносил новосельцам подарки. — Вот и отлично, — подытожила Вирджиния и ухватилась за посуду Элис, тем самым дав понять об окончании завтрака. Виктор спешно допил свой кофе и положил кружку рядом с грязными тарелками, напоследок поцеловав жену. Он направлялся на ближайшую стройку — работу, богатую на заработную плату, поскольку Серебряный Холм славился не только безукоризненной верой, но и наличием шахт. Генри строителем быть не хотел и всячески избегал разговоров с отцом на эту тему, что являлось особенно сложным после окончания школы. Крилу предстояло выбрать путь в будущее и его родители глядели в него с полной серьёзностью, в отличие от своего сына, сконцентрированного на борьбе с самим собой. О какой учёбе или заработке шла речь, если разум Генри далёк от обыденных вещей? — Генри, подойди ко мне, — окликнула его мать, протирающая помытую посуду чистым полотенцем. Не спеша парень двинулся к ней, остановившись на безопасном расстоянии. Он избегал её взгляда, но Вирджиния и не требовала от него этого, нелепо сфокусированная на чём-то новом, всколыхнувшем её скучную жизнь. Внутреннее Я скривилось почти что с жалостью. — Уже идти? — примерно понимая, чего от него хотят, Генри вцепился пальцами в корзинку, но двигаться не спешил, ожидая пока мать закончит с приготовлениями. Уж больно активной она выглядела, чтобы отпустить его так просто. — Подожди, — и верно. Руки Вирджинии принялись хаотично поправлять одежду сына, надеясь привести её в божеский вид. Что она действительно умела делать хорошо, так это отвечать за внешнюю красоту, посему всего минута страданий от её рук оборачивалась в идеально сидящую на нём одежду. Генри жаловаться не спешил, с привычным терпением позволив матери похлопотать вокруг него и указать путь к дому, ранее принадлежащему миссис Нильс. Иногда его бесили перемены в настроении матери: он-то в себе уверен не был, а когда Вирджиния сменяла гнев на милость или милость на гнев, Крил не знал, что чувствовать. Провожая его к воротам, она словно вжилась в идеальную картинку матери, но возможно лишь потому, что вокруг сновали знакомые люди, столь важные для неё, как никогда не были её же дети. — Пройдёшь дом мистера Ковальски, миссис Фел, увидишь знакомую калитку Риты и тебе останется преодолеть только два заброшенных дома. Ничего сложного, если идти прямо и никуда не сворачивать, — объяснила Вирджиния, указав пальцем на дальний дом, окна которого выходили точно на дорогу. Это показалось Генри лишним, ведь путь к дому миссис Нильс он помнил чётко. Миссис Ремано неподалеку, старающаяся уследить за беготней детей, приветственно им помахала и Генри вежливо ей кивнул. Интересно, однако, когда успела эта ненасытная на слухи женщина повидать новых соседей, раз втянула мать в курс дела, обратив её внимание на девчонку? Неужто незнакомка — утренняя пташка и успела себя показать? Хотя, Крил ничуть не удивился бы, узнав, что миссис Ремано простояла утро под чужими окнами, только для того, чтобы первой обо всём разузнать. — Удачи, — подтолкнув Генри в спину, пожелала Вирджиния, а после скрылась за дверью, уловив лёгкий стук по окну. То была Элис: привлекала внимание брата к себе, и её немые пожелания об удаче вселяли в Крила больше уверенности, чем громкие — матери. Поняв, что её послание оказалось услышанным, сестра прекратила тревожить нервы Вирджинии и скрылась за колыхнувшимися занавесками. Только по пути к дому незнакомых соседей Генри накрыла необъяснимая нервозность, преследовавшая его с тех пор, как он уловил за окнами свет, сопровождающийся хлопком. Предчувствие чего-то щекотало нервы, но ещё больше тревожило то, что причины для беспокойства не наблюдалось. Ничуть не новые перемены в городке, сменившие место жительства люди, и далеко не первые и последние знакомства в его жизни. С чего тогда в груди шевелились чувства страха и необоснованной злости? Дыхание Генри сбилось к концу пути, у самой калитки, щеколда которой находилась по другую сторону, но легко отворялась, если дотянуться рукой. Он потянулся было к ней, но уловил движение — у перил стояла невысокая, худощавая девушка, с собранными в небрежный хвост волосами, и с торчащим карандашом, держащимся плотной резинкой. Она напоминала Генри картины, нарисованные художниками средневековья, настолько чужеродной, словно «не от мира сего» выглядела. Ощущение напористой нервозности всё не уходило, а при приближении девушки только усиливалось. Что-то в ней кардинально отличалось от привычной для Крила жизни и дело ничуть не во внешности. Он чувствовал ауру вокруг неё, настолько сильную, почти живую, что сам не заметил, как отступил от калитки на несколько мелких шагов. Что, конечно же, не осталось ею незамеченным, и незнакомка затормозила, решив не сокращать более расстояние. Генри с искренней благодарностью ей кивнул, чем вызвал лёгкую девичью улыбку, кажущуюся излишне детской для её возраста. Она не стала затягивать с неловкостью, возникшей между ними и первой начала разговор: — Это подарок? — её любопытный взор изучал содержимое корзинки в руках Генри. Тот согласно угукнул и позволил крохотной улыбке возникнуть в уголке своих губ. Девушка была чудаковатой и пришедший к этому выводу Крил чуть расслабился, опустив напряжённые плечи. Он протянул корзинку вперёд, но тут же столкнулся с преградой — между ними всё ещё находилась запертая на засов калитка. Только улетучевшая неловкость вновь накрыла обоих с головой, но девушка не позволила ей разрастись. Её искренний смех разбил напряжение и тонкая стеночка рухнула, стоило ей впустить Генри во двор. Новоприбывшая семья ещё не успела навести во дворе порядок и оставить после себя характерный для любого человека уютный след, но что-то всё же ощутимо изменилось: дом, после заселения новых хозяев точно ожил, и хотя Крил мог наблюдать лишь снаружи, он чувствовал его энергию. Девушка, шедшая позади него, всё ещё задорно хихикала и это нравилось Генри — она вела себя так, словно не боялась оставить после себя плохое впечатление. Крил редко встречал столь равнодушных к чужому мнению людей, предпочитающих показывать настоящего себя. Он остановился у крыльца, переминаясь с ноги на ногу и повернулся лицом к наблюдающей за ним девушке. В её глазах отчётливо читался интерес и Генри не знал, как реагировать на откровенное внимание. Если люди когда-либо и испытывали к нему интерес, то никогда не выражали его так явно, опасаясь быть неправильно понятыми или наоборот — униженными. Он чувствовал, как смущение постепенно накрывало его щёки жаром и отвернулся, не зная как продолжить так и не начавшийся разговор. — Если тебе не нравится моё любопытство, так и скажи, я не обижусь, — заговорила она, вновь сосредоточив внимание на корзинке с гостинцами. И всё же сладости интересовали её куда больше молчаливого соседа. Генри всё ещё не знал, что ей ответить, да и чувствовал, что на его молчание и неловкость она и вправду не обижалась, будто понимала его куда больше, чем он мог представить. Крил не удивился бы: с самого начала он учуял в ауре девушки безмятежное спокойствие. В донельзя броской ауре, которую Генри никогда не замечал у других людей. — У вас всегда так жарко или сегодня особенный день? — спросила она, поднявшись по ступенькам и отлепив наконец жадный взгляд от гостинцев, почему-то всё ещё находящихся в руках у застывшего статуей Крила, ведущего себя странно с полуночи. — Таков климат Невады, особенно летом. Если хотели более терпимой температуры, то стоило переселяться осенью, — ответил Генри, про себя отметив, что после того, как девушка отошла, ему стало не только легче разговаривать, а и дышать. Она стояла около двери, схватившись ладонью за ручку, но не спешила открывать, вглядываясь в парня посерьёзневшим взглядом, заставившим его сердце вновь забиться в истерическом темпе. Девушка что-то искала в нём и, то ли он казался ей сложным, то ли она не находила, но найти желала, её оголённая подозрительность здорово напрягала Генри. Острое, испытывающее молчание между ними длилось недолго. Неясно, нашла ли она то, что искала, но на её лице больше не отражалось ничего, кроме детского радушия. В голову Крила закралась мысль о том, что девушка обожала принимать гостей. Страдала ли она от одиночества, имея семью? — Мне повезло, что я люблю жару. Уилл вот её терпеть не может, — вздохнула соседка и отворила наконец таки дверь, просунув голову в дверной проём и прокричав громкое «мам!». Генри подумал, что, сделай он подобное в своём доме, то получил бы нагоняй ближайшие несколько часов. Крики в их доме, кроме маминых, нисколько не поощрялись. — Уилл — твой брат? — Верно, — с улыбкой произнесла она, отходя от резко распахнувшейся входной двери. На пороге дома показался раздраженный парень: лохматый, одетый в изрядно поношенную одежду (видимо, всё же класс их семьи был чуть ниже среднего и на дом они копили долго) и явно не выспавшийся. Он оглядел двор, встретившись взглядом с младшей сестрой, иначе и быть не могло, ведь выглядел он куда старше и её, и Генри, а после заметил и его, и злосчастную корзинку со сладостями в его руках. — Мама спит, — уведомил он, тем самым дав понять, почему показался на пороге чуть раздраженным, но глазами всё ещё оглядывал фигурку Крила, ничуть не уступая в подозрительности и любопытстве своей сестре. До чего же странная семейка. Уилл и...? Генри так и не спросил её имени. — У нас гость. С подарком, — в голосе девушки слышалась нетерпимость и Крил поднялся по ступенькам, оказавшись на одном уровне с новыми соседями. Краем глаза он смог разглядеть обстановку дома: тот действительно ожил и выглядел, словно начищенный чайничек — куда более домашним, чем раньше. Заметил и лестницу и уютный диванчик в центре гостиной, и несколько тёплых курток на деревянной вешалке, которые могли пригодиться своим хозяевам разве что ночью. Больше рассмотреть он не успел, уперевшись взглядом в захлопнувшуюся ногой Уилла дверь. Его глаза теперь глядели куда строже и заметно отличались от взора сестры — всё же между ними было какое-то различие. В Уилле отсутствовала её детская безмятежность. — Спасибо, я передам матери о вашей доброте, мистер... — Генри Крил, — ответив на недвусмысленную паузу, он передал корзинку в руки соседа. Тот позволил себе немного расслабить поджатые до этого губы, вглядевшись в пирог и печенье, сделанные мамиными руками. Домашние гостинцы ценились многими. — Моя мама, Вирджиния Крил, хотела встретить новых соседей как подобает. В Серебряном Холме все знают друг друга и стараются держаться вежливо с каждым. — Нам приятно слышать об этом, — его слова зазвучали куда теплее. — Мама обязательно захочет ответить добром на добро, поэтому ожидайте её визита на днях. И я рад нашему знакомству, Генри. Меня зовут Джонатан Байерс. Что ж, третьим ребёнком миссис Байерс всё же оказался мальчишка. Ранее сделанный им вывод о том, что старшего из них звали Уилл, оказался ложным. — Я совсем не представилась, как невежливо. Я — Джейн, — встрепенулась девушка и без раздумий пожала его руку, не заметив осторожного взгляда Джонатана на их сцепленные ладони. Что ж, Генри понятно это желание оберегать сестру от чужаков, приносящих к порогу подарки. Сам он, возможно, спрятал бы Элис за своей спиной, заметив незваного гостя. Джейн была куда старше, но и не Крилу судить, ведь девушка вела себя ничуть не подобно их одногодкам. Её детская, наивная натура чувствовалась едва ли не сразу после знакомства, посему Генри отлично понимал опасения Джонатана на его счёт. — Что ж, рад был познакомиться с вами, — с неожиданной для всех искренностью произнёс Генри. И правда, он совсем позабыл о том, что не являлся инициатором знакомства с новыми соседями, получив от короткого разговора с Байерсами странное удовольствие. Они отличались и это пугало, но так же и завораживало: Крил видел некоторую схожесть между ними, но уловить какую именно — не мог. — Полностью разделяю впечатление о... — заговорила Джейн, но её перебил скрип распахнувшейся двери и ласковый лай выбежавшей собаки. Генри не успел даже нахмуриться — до того легко его внимание привлёк вышедший на крыльцо парень. Улыбка незнакомца делала его лицо нежным, усиливая его мягкие черты. Его короткие волосы были слегка влажными и немного завивались на кончиках. Появившийся словно только что из бани, парень пах цитрусовым мылом и мятой, а одежда не скрывала ничего, точно для него не имело значения, как он выглядел в глазах окружающих — видимо, всё же, общая черта семейства Байерсов. Генри никогда не доводилось видеть мужчину, столь откровенно одетого, и это вызвало не только интерес, отталкивающийся от современной моды, но и трепет, возникший внизу живота. Пугающий, но знакомый трепет, уже преследовавший его ранее, но только не с парнем. — У нас гости? — спросил, несомненно, Уилл, ничуть не смягчив улыбку, а лишь сильнее растянув в ней губы. Генри не замечал за собой интереса к мужскому телу, но сейчас его лицо казалось поразительно прекрасным, а открытые ноги, бёдра которых едва скрывали короткие шортики в обтяжку — невыносимо притягивающими. Что уж говорить о тонких руках, ничуть не прикрытых майкой с тонкими лямками? Джейн была права, когда сказала, что Уилл совсем не выносил жару, теперь это казалось очевидным. Генри почувствовал себя голым, хотя никто из присутствующих не носил такую закрытую одежду, как он. Он потянулся к крестику на шее и сжал его сквозь рубашку. Собака вокруг них неустанно бегала, особо часто принюхиваясь к Крилу, тем самым знакомясь с новым человеком. Удивительно, но Генри не испытал перед ней нервозности, как по отношению к другим животным, но сей раз отличался от других и Уилл — тому причина. Тот сократил расстояние, став рядом с Джонатаном, в чьи глаза Крил боялся даже взглянуть: уж слишком проницательное впечатление оставил после себя старший Байерс, и увидеть в его взгляде усиленную настороженность ничуть не хотелось. Вместо этого Генри попробовал задержать дыхание, но оно, итак сбитое донельзя, слушать не желало, посему втягивало прохладный, почти что весенний аромат кожи Уилла. Не пришлось и принюхиваться для того, чтобы уловить столь яркий, приятный запах. — Уилл, приятно познакомиться с...? — мальчишка протянул чуть влажную (и всё же, от воды или пота?) ладонь и Крил неуверенно её пожал, не сразу заметив, как задержал рукопожатие Уилл. Между ними возникло напряжение и не то, которое Генри чувствовал рядом с Джейн, а что-то совсем другое — прекрасное, но тревожное; заметное, но особенное лишь для них двоих, ещё не имеющее формы. — Генри, — представился он и улыбка на лице Уилла соскользнула в уголок губ. Крил, выведенный из себя непонятными чувствами, грозящимися превратиться в боль, страх и тревогу, поспешно отошёл. Он собирался уйти ещё до появления на пороге Уилла, поэтому не считал нужным объясняться о своём уходе повторно. Уже у самой калитки Генри вновь повернулся, обнаружив Джейн, идущую следом, наверняка вызвавшуюся добровольцем для того, чтобы проводить его, и братьев, оставшихся наблюдать за ними с крыльца. Крил больше не хотел попадаться в ловушку глаз-хамелеонов, посему смотрел лишь на девушку и, сложив ладони и перекрестив большие пальцы, пожелал: — Пусть Господь будет с вами. Собака крутилась вокруг ног Джейн, высунув язык в немой просьбе, но выбегать на свободу, уловив открывшуюся калитку, не спешила. Понимала ведь, что в новом месте без хозяев не справится, вот и оставалось только выпрашивать кого-то о прогулке. Генри послал улыбку добродушной Джейн и, кинув последний взгляд в сторону братьев Байерс, поспешил домой. Ощущение преследовавших каро-зеленых глаз, прищуренных в любопытстве, он чувствовал до тех пор, пока не захлопнул за собой входную дверь. Чуть позже ему предстояло рассказать обо всём матери, но пока Генри не смог бы связать и нескольких слов, настолько потрясла его встреча с Уиллом. Встреча с неожиданно прекрасным, но пугающим парнишкой, способным разрушить его жизнь в одночасье. Надуманная боязнь больше таковой не казалась. *** Записи в фиолетовом дневнике, украшенном нарисованными на обложке лилиями. «Страница 11. Раскаяние. Июнь 1974. Господь, я каюсь Тебе в страшном грехе, в пагубных чувствах, что ранее посеяла во мне Она — дочка миссис Ньюби, обладающая прекрасным именем, которое мне не позволено произносить, а теперь возрастил Он. Он столь привлекателен, сколь и соблазнителен, я не могу соврать Тебе, Господь, и не смогу покаяться за ширмой, настолько серьёзным вижу я свой грех. Я буду честным до конца и прошу прощения за возжелание, возникшее во мне, стоило мне увидеть Его. Говорят, что честность перед Богом — путь к исцелению и я ступаю на него. Обещаю, исправлюсь, покаюсь, как только страх меня отпустит, а запретные чувства угаснут. Я часто подводил Тебя и не раз разочаровывал, но душа моя полна раскаяния и влечения к Нему в ней куда меньше. Не понимаю, что делать и как это исправить, ведь Он живёт совсем рядом, всего в нескольких шагах и увидеть его снова хочется неимоверно, но я силён, вера в Тебя сильна чуть больше, и задушить чувства я сумею, только помоги мне. В темноте, от которой я отворачиваюсь, слишком томно горят глаза-хамелеоны и утонуть в них без твоей помощи будет проще простого». *** На двенадцатой странице запечатлились ореховые глаза, обрамлённые густыми ресницами, сохранившие эмоции в отражении зрачков и засевшие в путаной памяти Генри. Их перечеркивали полосы карандаша, неслабо вжатого в бумагу. Внутреннее Я, несмотря на ожидания Крила, почему-то молчало, хотя при встрече с Уиллом его тёмная сущность бесновалась, словно маленький ребёнок, удваивая, а то и утраивая смешанные ощущения Генри. Тот стянул рубашку через голову, отбросив её на кровать и уставился на горевшую посреди ночи свечу. Сон всё не шёл и спокойствия не было, только голая честность с собой и с Богом. Крил умел пересекать на корню собственные желания, так что же могло пойти не так? Крестик на шее впитывал оранжевый свет, поблёскивая. С ним магией ночи питался и Генри, потерянный в окутавшем комнату страхе, с гудящей головой и смутным томлением, хранившимся внизу живота с самого утра. Свеча погасла, оставив лёгкий ожог на пальцах парня, а за ней скрылся и свет. Надежда на Бога казалась призрачной, как никогда прежде.