Поговори со мной

— Поговори со мной, пожалуйста. Открытая бутылка опрокинулась на кухонном столе. Потому что у неё тряслись руки. Ещё одна паническая атака. Мир кренился. Она не могла формулировать связные мысли и складывать из них внятные предложения. Вино залило весь пол, напоминая незаживающую кровавую рану. Огромную, забирающую последние силы. — Я знаю, ты слышишь меня, Ира. Она прижималась к стене, подтянув колени к груди. Так хотя бы не падала. Полуспала. Ей уже ничего не хотелось. Почему её никак не оставят в покое? — Послушай… — всё длился этот ненавистный ей односторонний разговор. — Ир, тебе нужно встать. У тебя же спина. Ты… испачкалась. Какая, к чёрту, разница, если не сегодня завтра её снимут с должности? Какая ему разница, если он уже достал из шкафа свой чемодан — собирался лететь в Америку? К дочери. Чтобы сменить обстановку. Он даже взял отпуск. Поставил её перед фактом через день после того, как она всё же озвучила давно зреющее желание пожить порознь. Это был самый длинный их разговор за последнее время. Похоже, близился ещё один: должна же она сообщить, что свидетелями её панической атаки и психического расстройства стали все. Что её секретарь Максим как будто подтолкнул её к этому, хотя она не могла это доказать. Что таблетки почти перестали действовать. Анна Петровна сказала, что нужно увеличить дозу. В министерстве сказали, что нужно подготовить и передать дела новому человеку, когда того назначат. А теперь собственный муж, если их отношения ещё хоть отдалённо напоминали брак, говорил ей подняться. Она действительно оказалась на самом дне, и это было до ужаса смешно. Она расхохоталась. Ничего ему не ответила: слова привычно застряли в глотке. Так продолжалось уже около года. Зачем-то он тоже сел на пол, не дождавшись от неё никакой адекватной реакции. В руках держал свой паспорт. Ну конечно. Сборы чемодана подходили к концу, и он заглянул к ней так, между дел, на минутку. — Ира. Знаешь, я правда устал говорить в пустоту. Не с тобой. Ты молчишь, постоянно молчишь, или куда-нибудь меня отсылаешь, или мы ссоримся. Я не понимаю, что с тобой и что тебе нужно. Но, видимо, не я. Она рассеянно водила пальцами по разлитому вину, размазывала его по паркету. Паническая атака сходила на нет, оставляя после себя выжженное поле. Не слёзы, не страх — только опустошение. Молчала, надеясь, что к ней вообще перестанут обращаться. — Ты не делишься со мной, как тебе работается на новой должности. Не говоришь о своём состоянии, которое становится всё хуже, я ведь не слепой, Ира. Ты мучишься, мучишь меня, это замкнутый круг. Я не могу всё время биться о стену. Вино было липким. Она начинала дрожать. А в сознании снова сгущался туман. «Ты хочешь развестись со мной и уехать навсегда?» — язвительно спросила бы она, будь в состоянии вести разговор. «Я хочу развестись с тобой, Гена», — сказала бы, если бы ещё могла чувствовать обиду. Вырвала бы паспорт у него из рук и швырнула в лужу, если бы хотела остановить его, потому что любила. Нет, это было какое-то давно забытое слово. — Теперь я всё чаще думаю… — продолжал он, то ли игнорируя её бесконечное молчание, то ли попросту с тем свыкнувшись. — Я думаю, что уехать в один конец — лучший выход. В таком возрасте уже не построить жизнь заново в чужой стране, но хотя бы на пару лет… К Маше. А дальше — кто знает. Можно остаться, можно вернуться. И я бы хотел… Она кое-как встала. Пошатываясь, цепляясь за столешницу как единственную оставшуюся опору. Вот и всё, Ирина Алексеевна. Закономерный исход этого отвратительного года. Она знала, что должна заплакать, удержать его или послать к чёрту, должна была заговорить — хоть сейчас, в этот поворотный момент между ними. Но чем дольше молчала, тем сложнее было начать. А не солгать, не отшутиться, сказать ему что-нибудь важное, искреннее — вообще невозможно. Последний год она признавалась в том, что чувствует, только своему психологу, Анне Петровне. Которой здесь не было. Она первая прошла через дверной проём, направилась в спальню, чтобы застегнуть его чемодан, попрощаться и выпроводить. Остаться в тишине. Одной. — Ира! — но если бы всё было так просто. Он почему-то неотступно за ней следовал. — Я не закончил, ты можешь хотя бы дослушать? Она поднесла к лицу рукав своей испачканной — испорченной — блузки. Не всё можно было отстирать, загладить, исправить. Не всё длилось вечно. Пока ещё муж нагнал её на пороге: — Хотя бы скажи, что ты думаешь. Да или нет. Всё смотрел и смотрел на неё. Ей пришлось разлепить губы, выговорить через силу: — Какой в этом смысл, что я думаю? Он вдруг растерялся. Выражение его лица даже показалось ей забавным. — Ну я же не провезу тебя через границу без твоего на то согласия! Как можно решить вопрос совместного переезда за двоих? Она закрыла глаза, когда перед ними сделалось мутно. Покачнулась, неловко взмахнула рукой, ища в воздухе что-то… хоть что-нибудь, и он — Гена — поймал её. Вернул ей равновесие. — Совместного? Похоже, теперь и у него кончились слова. Он не сразу ответил ей — не то изумлённо, не то просто устало: — Ира, милая, ты же не думаешь, что я когда-нибудь брошу тебя? После… после всего, что мы… это же самая что ни на есть несусветная глупость. Она давно не слышала, как он вот так запинался. Волновался. Как называл её как угодно ласково. Потому ли, что этого уже целый год не было, или потому что… разучилась его слушать? — Ну ты же сейчас улетаешь в Америку. — Да, — он держал её за руку и объяснял, как ребёнку. В его карих глазах плескалась тревога такой силы, что даже в своём жутком состоянии она это заметила. — Да, всего на неделю. Потому что ты сказала, что хотела бы пожить одна, а Маша уже столько раз меня звала, и я наконец нашёл возможность угодить вам обеим. Ир, я же люблю вас обеих. Мне очень волнительно тебя оставлять, и я сорвусь обратно через пару дней, если ты перестанешь отвечать на звонки. Но я… Если ты сейчас передумаешь и скажешь, что я нужен тебе здесь, я останусь. — Ген… — его имя прозвучало так непривычно, словно забыло, как тысячу раз срывалось с её губ. Она села на самый край кровати, разбитая, сломанная, всё ещё в грязной рубашке, с нарастающей головной болью. Ей нужны были таблетки, но не осталось сил за ними идти. Гена опустился перед ней на колени, снова и снова ловя плывущий взгляд. — Что ты говорил про переезд? Он изменился в лице, выпустил её ладонь и вздохнул: — Я подумал, что никакая должность не стоит того, что ты переживаешь. На тебе лежит большая ответственность, и раньше ты мечтала об этом повышении, но время ушло, Ира. Вот, посмотри на меня: я вынужденно сменил профессию, и ничего не случилось. А до этого столько времени восстанавливался дома. Мы с тобой не так уж бедны и можем позволить себе перерыв. Посмотреть, как живёт Маша, встретиться с Лёшкой. Конечно, не завтра и не через месяц, но… Я понимаю, насколько тебе дорог Склиф и как ты к нему прикипела… — У меня больше нет этой должности, — оборвала она. Если хотела вернуться к нормальной жизни, надо было с чего-то начать. — Что? Когда? — он нахмурился. Мгновенно помрачнел. — И почему ты молчала? Что случилось? — Я… — дыхание вдруг перекрыло. Она уже сказала ему больше, чем сейчас могла вынести. Под веками жгло. — Я… потом, ладно? Склиф больше не проблема. Я думаю… да, я хочу с тобой уехать. — Я рад это слышать, — Гена осторожно погладил её по плечу. По щеке. — А сейчас ты чего хочешь? Я правда никуда не полечу, если… — Нет, не надо ничего отменять. Твоя дочь тебя ждёт. А я… я тут подумаю. Мне, наверное, стоит о многом подумать. — Если додумаешься до какой-нибудь глупости, — усмехнулся он грустно, — обсудим, когда я вернусь. Главное, чтобы ты снова со мной разговаривала. Хорошо? Она едва заметно кивнула. Молчала, но не потому что не могла по-другому. Гена понял её и невесомо поцеловал в щёку. — Я тебя люблю, — так забыто-знакомо признался ей. Не ждал ответа, словно чувствовал, что пока это выше её сил. — Помоги мне собраться. И переоденься во что-нибудь чистое. — Что-то ты, я смотрю, раскомандовался, — поддела она его по старой памяти. Не улыбалась, но и не прятала глаз. Вспомнить бы, как собрать себя заново. — Это потому что я больше не начальница? — Нет. Потому что я муж, и я главный, и так всегда было и будет. Она обняла себя, долго смотря вслед закрывшейся двери, раскачиваясь, словно в трансе, но пространство больше не меняло границ и направления: кажется, она наконец нашла потерянную точку отсчёта, без которой ни один путь не имел смысла, а время сливалось в один бесконечный кошмарный день. По крайней мере, ей больше всего на свете хотелось в это верить.