Судьба Бродяги и Звёздочки

      Валентинов день в Хогвартсе всегда наступал как-то внезапно, с завыванием ледяного ветра за окнами и каким-то особенным, приторно-сладким предвкушением. Одни — и Вивиан знала таких, ибо сама была к ним причислена с того самого момента, как её, ещё совсем крохой, мама впервые нарядила в кружевное платьице и сказала, что «любовь правит миром», — ждали этого дня с замиранием сердца, с трепетным, сладким предвкушением чуда, которое, как им казалось, непременно должно было случиться сегодня. Другие же — и здесь она тоже могла назвать пару-тройку имён — ненавидели четырнадцатое февраля всей душой, считая его не иначе как днём всеобщего, узаконенного лицемерия, когда даже самые чёрствые и бессердечные люди вдруг напяливают на себя маски влюблённых идиотов и начинают вести себя так, словно в них вселился дух слащавого, приторного до тошноты амурчика из маггловских открыток.       В Хогвартсе же этот день и вовсе приобретал какие-то гротескные, почти сюрреалистические черты, превращая замок в подобие гигантской кондитерской лавки, которой заправлял безумный, но невероятно талантливый кондитер-декоратор. Профессор Флитвик, который, по слухам, в молодости был тем ещё сердцеедом и знал толк в романтических жестах, каждый год лично руководил украшением Большого зала, и результат его трудов неизменно поражал воображение даже самых закоренелых скептиков, к числу которых Вивиан, после сегодняшнего утра, готова была причислить и себя. Своды зала, обычно являвшие взору зачарованное небо, теперь были задрапированы бесконечными, спускавшимися до самых столов гирляндами из живых, источавших тонкий, дурманящий аромат роз всех мыслимых и немыслимых оттенков: от девственно-белых, словно первый снег, до густо-алых, почти чёрных в своей бархатистой глубине. Огромные, размером с хороший кулак бутоны, перемежаемые нежно-розовыми, чуть растрепавшимися пионами и облаками белоснежного, невесомого гипсофила, свисали прямо над головами студентов, и их лепестки, медленно кружась в воздухе, словно зачарованные снежинки, опускались на скатерти, на тарелки, на волосы и плечи, заставляя даже обычно угрюмых слизеринцев нет-нет да и улыбнуться, пытаясь незаметно стряхнуть эту ароматную, невесомую пыльцу.       Вивиан, спустившаяся в Большой зал одной из последних, ибо Персефона, словно почуяв какой-то подвох, наотрез отказалась покидать своё законное, нагретое местечко на подушке и, когда Вивиан попыталась её сманить, лишь прошипела что-то неразборчивое, больше похожее на отборную кошачью брань, замерла на пороге, ошеломлённая этим великолепием, граничившим, по её мнению, с форменным безумием. На мгновение ей показалось, что она не в Большом зале Хогвартса, а где-то в чертогах самой королевы Титании и что ещё мгновение и из-за кубков с соком выпорхнут крошечные, с крылышками, как у стрекоз, эльфы и примутся осыпать всех пыльцой, вызывающей беспричинный, неконтролируемый смех.       Но нет. Вместо эльфов по залу уже вовсю сновали те самые, неизменные спутники этого дня, вальяжные, важные, словно министры на приёме, совы, в чьи клювы были вложены розовые и алые конверты, перевязанные лентами и украшенные сердечками. Они пикировали на столы, сбрасывая свою ношу прямо в тарелки с овсянкой или в кубки с соком, и, надменно ухнув, взмывали обратно под потолок, даже не дожидаясь благодарности. За столом Гриффиндора то и дело раздавались смущённые или, наоборот, радостные возгласы, звон разбиваемых по неосторожности стаканов и шелест разворачиваемого пергамента.       Вивиан, пробираясь к своему месту, чувствовала себя немного не в своей тарелке. Она никогда не была в числе тех счастливиц, чьё появление за завтраком в этот день сопровождалось градом из розовых конвертов. Не то чтобы она страдала от этого, по крайней мере, она так себе говорила, но наблюдать за тем, как другие девушки, краснея и опуская глаза, вертят в руках послания от тайных и явных поклонников, было, скажем прямо, не самым приятным началом дня. Особенно когда одна из таких сов, особенно наглая и лохматая, с размаху шлёпнулась прямо перед носом у Лили Эванс и, сбросив на её колени сразу три конверта, уставилась на неё с таким требовательным выражением, будто ожидала, что та сейчас же расцелует её в клюв.       Лили, которая после той ссоры с Джеймсом всё ещё держалась отчуждённо и была непривычно тиха, лишь тяжело вздохнула, даже не притронувшись к конвертам. Убрав их в сумку, она бросила взгляд в сторону стола, где обычно сидели мальчики. Джеймса, как и следовало ожидать, там не было. «Бедная Лили, — подумала Вивиан, усаживаясь рядом с Марлин и пододвигая к себе чашку с горячим чаем. — И бедный Джеймс. Вечно у них всё через одно место». Хотя, справедливости ради, стоит признать, что на сей раз вина брата была столь очевидна и безоговорочна, что даже Вивиан, обычно готовая защищать его до последнего, не находила в себе сил для его оправдания. То, что они с Сириусом учудили со Снейпом, и правда переходило все мыслимые границы. Марлин же, сидевшая рядом, с аппетитом уплетала тост, густо намазанный джемом. — Ну что, — негромко, с нотками плохо скрываемого сарказма произнесла Марлин, беря в руки маленький, безобидный на вид конверт, — как тебе это утро, а, Вив? Я вот, допустим, уже сражена в самое сердце. — Она извлекла из конверта сложенный вчетверо листок пергамента, пробежала по нему глазами и, скривив губы в подобии улыбки, процитировала нараспев: — «Снег бел, уголь чёрен, а мой бладжер всегда найдёт тебя, даже в толпе. Жди». Подписи, разумеется, нет. Но, думаю, не нужно быть гением, чтобы догадаться, от какой именно охотницы Слизерина это пришло. — О, Мерлин, Марлин, — не выдержала Мэри, отрываясь от созерцания потолка и переводя полный праведного возмущения взгляд на подругу. Её ноздри гневно раздувались, а нижняя губа предательски дрожала. — Тебе-то хорошо! Тебе вот хоть что-то прислали! Пусть даже от этой сумасшедшей, которая, кажется, всерьёз вознамерилась либо убить тебя, либо жениться на тебе. А мне… — она трагически всхлипнула и, подхватив со стола чайную ложку, принялась с остервенением мешать свой и без того давно остывший чай, — …мне — ничего! Вообще! — Мэри, ну перестань ты загоняться, — мягко, но с некоторой долей усталой обречённости в голосе произнесла Вивиан, присаживаясь рядом с ней на скамью и кладя руку ей на плечо. Она прекрасно знала это настроение подруги, эту её почти маниакальную потребность получать подтверждение собственной неотразимости в виде каких-то материальных, осязаемых знаков внимания, особенно в такой день, как сегодня. — Ты же сама прекрасно знаешь, что все эти валентинки — полная чушь и ребячество. Половину из них пишут на спор, другую половину — просто чтобы посмеяться. Самая красивая, самая интересная девушка за этим столом — это ты. И то, что какая-то там сова не уронила тебе на голову ворох розовых бумажек, ровным счётом ничего не значит. Ну правда. Тем более впереди ещё целый день, ещё успеешь получить.       Она поймала быстрый, полный боли и надежды взгляд Мэри и, чуть помедлив, добавила, сама не до конца осознавая, зачем она это делает. Возможно, просто чтобы утешить подругу. Возможно, чтобы хоть как-то разрядить эту атмосферу. А возможно, и по какой-то другой, неведомой ей самой причине. В этот момент у неё над головой, заставив её вздрогнуть и пригнуться, с громким, каким-то торжествующим уханьем пролетела лохматая сова. На лету выбросив вперёд мускулистые, поросшие пухом лапы, она сбросила прямо на колени Вивиан небольшой, аккуратно перевязанный тонкой, изумрудно-зелёной лентой свиток, который, в отличие от кричаще-розовых и аляповатых конвертов, коими был завален весь стол, выглядел на удивление строго и элегантно.       Пергамент был плотным, чуть желтоватым, дорогим на вид, а лента, которой он был перевязан, оказалась не простой, а с едва заметным серебристым отливом, который вспыхивал и переливался, стоило лишь повернуть свиток под определённым углом. В том месте, где лента была завязана, красовалась крошечная, размером с ноготь, сургучная печать с оттиском в виде стилизованной буквы «К», обвитой, словно змеёй, тонкой виноградной лозой.       Марлин тут же оживилась. Она перегнулась через стол, едва не опрокинув кувшин с соком, и, вытянув шею, с жадным, почти неприличным любопытством уставилась на свиток в руках Вивиан. — Ого! — присвистнула она. — Вив, открывай скорее!       Вивиан, которая сама ещё не до конца оправилась от неожиданности, перевела взгляд со свитка на подругу и обратно. Сердце вдруг пропустило удар, а затем забилось быстрее, громко, набатом отдаваясь в висках. — Не томи, Поттер! — взмолилась Марлин, которая, казалось, сейчас лопнет от нетерпения и любопытства. — Читай давай!       Вивиан, всё ещё борясь с этой странной, непонятно откуда взявшейся дрожью в пальцах, осторожно, стараясь не повредить печать, развязала узел. Изумрудная лента, тихо прошелестев, скользнула вниз, на скатерть, и Вивиан, развернув свиток, пробежала глазами по строкам, написанным чётким, каллиграфическим, с лёгким наклоном вправо почерком.       «Уважаемая мисс Поттер, — гласила первая строка. Сердце её дрогнуло. — Позвольте мне воспользоваться случаем, который дарует нам сегодняшний день, дабы выразить Вам своё глубочайшее почтение и восхищение. Ваше общество, коим я имел честь наслаждаться во время наших недавних прогулок и бесед, доставило мне ни с чем не сравнимое удовольствие. Ваш ум, Ваша доброта и то, с какой стойкостью и изяществом Вы встречаете любые невзгоды, вызывают во мне самое искреннее уважение. Я не мастер громких фраз и пышных комплиментов, посему скажу лишь то, что есть на самом деле: я был бы счастлив, если бы Вы согласились провести со мной этот вечер. После ужина, у западной башни, откуда открывается самый красивый в Хогвартсе вид на закат. Если Вы согласны, прошу Вас дать мне знать об этом любым удобным для Вас способом. В случае же, если моё предложение покажется Вам неуместным, я приму Ваш отказ с тем же достоинством, с каким принимаю всё, что посылает мне судьба. Искренне Ваш, Б. К.».       Дочитав последнюю строчку, Вивиан замерла, всё ещё не в силах поверить в то, что только что прочла. Б. К. Барти Крауч-младший? Она подняла глаза на подруг, которые всё это время сверлили её полными жадного, неприкрытого любопытства взглядами, и, чувствуя, как её собственные губы помимо воли расползаются в какой-то глупой, счастливой улыбке, молча протянула им свиток. — Ну ни хрена ж себе, — выдохнула Марлин, первой добравшись до пергамента и пробежав его глазами. Её брови, светлые и тонкие, взметнулись вверх, едва не достигнув линии роста волос. Она хлопнула ладонью по столу, заставив Питера, который в этот момент как раз пытался незаметно стащить с тарелки Мэри ещё один тост, вздрогнуть и поперхнуться. — Говорила же тебе, что Крауч на тебя глаз положил! — Дай сюда! — Мэри выхватила свиток из рук Марлин и, быстро пробежав его глазами, прижала ладонь ко рту, а затем и к сердцу. Её тёмные глаза уставились на Вивиан. — Ой, Вив… — прошептала она, и её голос дрогнул от переполнявших её чувств. — Это же так… по-джентльменски! Так романтично! Ох! — Она обмахнулась свитком, словно веером, пытаясь унять внезапный прилив жара к щекам. — Ты же согласишься? — Я… — начала Вивиан, и её голос, сорвавшись, прозвучал совсем не так, как ей хотелось бы. — Я даже не знаю… — Что значит «не знаю»?! — возмутилась Марлин, которая, судя по выражению её лица, была готова сейчас же, собственноручно, отвести подругу к этой самой западной башне и запереть там до самого заката. — Крауч-младший, парень, между прочим, завидный, приглашает на свидание мечты, а ты мне тут говоришь, что «не знаешь»?! — Я не потому, — поспешно ответила Вивиан, чувствуя, как её щёки заливает румянец. — Просто… это так неожиданно. Я и подумать не могла, что он… — Вот и не думай! — безапелляционно заявила Марлин, рубанув рукой воздух. — Просто иди и получай удовольствие. Тем более, — она лукаво прищурилась и понизила голос, — это будет отличный повод, чтобы один кое-кто, чьё имя я не буду называть вслух, понял, что он теряет.       Мэри, которая до этого момента с замиранием сердца перечитывала свиток, наконец оторвалась от него и, подняв на Вивиан свои сияющие, полные счастливого предвкушения глаза, тихо, но очень проникновенно произнесла: — Вив, ну пожалуйста. Соглашайся. Я так хочу, чтобы хоть у кого-то из нас сегодня случилось что-то по-настоящему волшебное.       Вивиан перевела взгляд с одной подруги на другую. Чего она боялась? Чего она ждала? Что Сириус Блэк, который только и мог, что подкалывать её и доводить до белого каления, вдруг одумается, встанет перед ней на одно колено и признается в любви? Смешно. Глупо. Этого никогда не случится. А Барти, был внимательным, заботливым, чутким. — Хорошо, — выдохнула она. — Я пойду.       Она уже представляла себе, как они будут стоять у высокого, увитого плющом окна, как последние лучи заходящего солнца будут золотить его бледное, сосредоточенное лицо, как он будет рассказывать ей что-нибудь интересное, делиться своими мыслями о свойствах редких зелий, а она будет слушать его, возможно, даже не очень понимая сути, но наслаждаясь самим звуком его низкого, спокойного голоса. Но всем этим мыслям суждено было разлететься в пух и прах в одно мгновение, потому что дверь в Большой зал снова распахнулась, и на пороге появился Сириус. Он вошёл неспешно, с той ленивой, почти кошачьей грацией, которая всегда так раздражала и одновременно завораживала Вивиан. В каждой из рук он держал по небольшой, но весьма увесистой, судя по тому, как напряглись мышцы его предплечий, стопке розовых и алых конвертов, перевязанных лентами, бантами и даже, кажется, одним чулком в сеточку, происхождение которого вызывало у Вивиан самые мрачные подозрения.       Сириус, ничуть не смущаясь устремлённых на него со всех сторон любопытных, завистливых и откровенно восхищённых взглядов, прошёл к столу Гриффиндора и со скучающим, даже каким-то брезгливым видом свалил всю эту разноцветную, шелестящую груду на свободный участок стола, прямо перед своим местом. Конверты разлетелись в разные стороны, некоторые из них, не удержавшись, упали на пол, и их тут же подхватил и понёс дальше по залу сквозняк. — Блэк! — возмущённо воскликнула какая-то девочка, чьё послание, украшенное засушенной маргариткой, только что было самым бесцеремонным образом сметено локтем Сириуса прямо в тарелку с овсянкой. — Ты не мог бы поаккуратнее?! Это, между прочим, тебе! — Прошу прощения, миледи, — отозвался Сириус, даже не взглянув в её сторону и отвешивая шутливый, полный наигранного раскаяния полупоклон, от которого его и без того взлохмаченные волосы упали на глаза. Он небрежным движением откинул их назад и, наконец, уселся на своё место, вытянув ноги и скрестив руки на груди. — Ого! — присвистнула Марлин, подалась вперёд и, не спрашивая разрешения, сгребла ближайшую к ней стопку конвертов, принявшись с азартом заправского игрока в покер перебирать их, разглядывая подписи и печати. — А я смотрю, наш дорогой Блэк сегодня прямо-таки звезда! Ну-ка, ну-ка, что тут у нас? «Моему любимому», как мило… «Сириусу от Т.». — Убери это от меня, Марлин, — лениво, но с явной угрозой в голосе процедил Сириус, даже не глядя на неё. Он положил локти на стол и, подперев подбородок кулаками, уставился куда-то в пространство перед собой. — Не поверите. Стоило мне только выйти из спальни, как эти бестии, — продолжил он, имея в виду сов, — буквально атаковали меня в коридоре. — Усмешка стала ещё более невыносимой. — Так что, дамы, если кто-то из вас желает пополнить мою коллекцию, — он обвёл широким, чуть насмешливым жестом заваленный конвертами стол, — можете смело присоединяться. Но, боюсь, я не смогу ответить взаимностью каждой. Сердце у меня одно, знаете ли. И оно, увы, уже… занято.       Последние слова он произнёс, понизив голос и глядя при этом исключительно на Вивиан, и от его взгляда у неё пересохло во рту, а пальцы, сжимавшие злополучную ленту, сами собой разжались, уронив её на колени. — Однако, — продолжил Сириус, вновь обретая свои обычные, лениво-нахальные интонации, и его взгляд, наконец оторвавшись от лица Вивиан, скользнул по свитку, который та, словно заворожённая, всё ещё прижимала к груди. — Я смотрю, не только меня сегодня осчастливили вниманием. Что это у тебя, Звёздочка? — Он чуть наклонился, делая вид, что пытается разглядеть сургучную печать, хотя Вивиан могла бы поклясться, что он прекрасно всё прочитал ещё секунду назад. — От кого? Барти Крауч? — Он театрально приподнял бровь, и его голос прозвучал с лёгкой, едва уловимой ноткой пренебрежения, которая, впрочем, была тут же замаскирована под шутливый тон. — Ого. Серьёзный соперник. Что ж, — он выпрямился и, вновь засунув руки в карманы, посмотрел на неё сверху вниз, — надеюсь, ты не примешь поспешных решений, Поттер. А то знаешь, как говорят: не всё то золото, что блестит. Особенно если это золото слизеринского разлива.       Он подмигнул ей, да так нагло и открыто. Вивиан же чувствовала, как внутри неё, где-то глубоко-глубоко, назревает, закипает, готовясь вот-вот выплеснуться наружу, настоящая, оглушительная буря. Потому что Сириус, который только что, поигрывая мускулами и сверкая улыбкой, демонстрировал всем свои трофеи, осмелился явиться сюда и давать ей советы. Ей! Когда ему самому, судя по всему, было глубоко наплевать и на неё, и на её чувства, и на то, что она, возможно, целыми днями, как дура, ждала от него хоть какого-то знака!       «Эх, — пронеслось у него в голове. — Неужели ты правда ничего не понимаешь?»       Он отвёл взгляд так же резко и внезапно, как и посмотрел. Всего на какую-то долю секунды, но Вивиан этого хватило.       «Ах, занято, значит, его сердце? — пронеслось у неё в голове. — Ну, сейчас мы и посмотрим, кем оно там у нас занято, Блэк».       Она закрыла глаза. Она ждала хоть чего-то — отголоска его чувств, обрывка какой-нибудь фразы, да хоть какую-нибудь завалящую, ничего не значащую картинку, которая дала бы ей хоть крупицу понимания. Но вместо этого она снова, как и в прошлый раз, наткнулась на глухую пустоту. Ни-че-го.       Вивиан почувствовала, как её сердце с разочарованным стуком ухнуло куда-то вниз. Она попыталась снова. Сжала зубы, до боли в висках напряглась, мысленно, словно тараном, долбясь в возможную крошечную брешь, но всё было бесполезно. Сириус для неё был закрыт. Она сидела, словно в ступоре, бессмысленно уставившись на свой свиток, и чувствовала себя полной дурой.       «Да что ж ты за человек-то такой, Блэк? — с отчаянием и злостью, которые грозили вот-вот перерасти в самую настоящую истерику, подумала она, не открывая глаз. — Ну почему с тобой всё всегда через одно место?!» Возомнила о себе невесть что, решила, что может, словно заправский мракоборец, вскрывать чужие тайны, а в итоге — пшик. Пустота. И как прикажете теперь смотреть ему в глаза? Как делать вид, что ничего не произошло? Что она не пыталась только что самым бесцеремонным и наглым образом влезть в его голову?       Она не заметила, как всё это время, пока она безуспешно штурмовала его сознание, Сириус, уже успевший было потерять к ней интерес и заняться изучением содержимого одного из конвертов, внезапно замолк. Не заметила, как его рука, небрежно разрывавшая бумагу, замерла на полпути, а сам он застыл, уставившись на неё в ответ. Его взгляд стал каким-то странным. Настороженным. Она, поглощённая своим провалом и своей обидой, не заметила, как он чуть нахмурился, как его брови сошлись на переносице. Вивиан открыла глаза, всё ещё чувствуя себя так, будто её только что с размаху окунули в ледяную прорубь, и встретилась с ним взглядом. — Вивиан? Эй… — Он чуть подался вперёд, и его рука дёрнулась, словно он хотел коснуться её, но в последний момент передумал и лишь сжал пальцы в кулак. — Что с тобой? На тебе лица нет. Что случилось?       Вивиан вздрогнула. — Ничего, — выпалила она слишком быстро и поспешно отвела взгляд, чувствуя, как предательский румянец, жаркий и липкий, заливает не только её щёки, но и шею. — Всё в порядке. Я просто… задумалась. — Она схватила со стола свой кубок с тыквенным соком, сделала большой, судорожный глоток, который, впрочем, не принёс ей ни капли облегчения.       Сириус не ответил. Он продолжал смотреть на неё, и от этого она чувствовала себя так, словно стоит голой посреди Большого зала и все видят насквозь всю её жалкую, глупую, ничтожную душонку. — Ну-ну. — Он сделал паузу. — Что-то мне подсказывает, что ты темнишь. — Не правда! — огрызнулась Вивиан. — С чего ты вообще взял, что со мной что-то не так?! Может, это у тебя паранойя, Блэк?! — А с чего ты так завелась? — парировал он и даже ухмыльнулся, но ухмылка эта вышла какой-то кривой, неискренней, похожей на оскал загнанного в угол зверя. — Я же ещё даже ничего не сказал. Просто спросил, как ты себя чувствуешь. Дружеский интерес, и всё такое. А ты уже на дыбы встаёшь, словно я тебя в чём-то обвиняю. — Да пошёл ты, Блэк! — выкрикнула она, и её голос, сорвавшись на фальцет, разнёсся по всему Большому залу, заставив нескольких сидевших неподалёку третьекурсников испуганно обернуться. Она резко вскочила со скамьи, едва не опрокинув свой кубок, и её мантия, зацепившись за край стола, с тихим треском надорвалась. — Ты!.. Ты просто невыносим! У тебя мания величия, Блэк! Ты думаешь, что весь мир вертится вокруг твоей драгоценной персоны и что все только и мечтают, чтобы ты обратил на них своё высочайшее внимание! А на самом деле ты просто… просто… — она запнулась, судорожно подбирая слова, которые могли бы ранить его так же сильно, как он, сам того не ведая, только что ранил её. — Просто самовлюблённый придурок, который не видит дальше собственного носа!       Она выпалила это на одном дыхании. Марлин тихо, но очень выразительно пробормотала себе под нос что-то вроде «ну, началось». Мэри, прижимая ладонь ко рту, испуганно переводила взгляд с Вивиан на Сириуса и обратно. — Всё сказала? — спросил он наконец, когда она, тяжело дыша, замолчала. — Нет, не всё! — выкрикнула она, хотя на самом деле ей уже совершенно нечего было сказать, но остановиться она уже не могла. — Но с меня хватит! С меня хватит твоих вечных подколов, твоего… твоего… — она беспомощно махнула рукой, не в силах подобрать нужное слово, чтобы описать всё то, что причиняло ей такую боль, — …твоего присутствия! Я не желаю больше видеть тебя сегодня! Понял?!       И, не дожидаясь ответа, она резко развернулась и, спотыкаясь о подол собственной мантии, бросилась прочь. Она бежала, не разбирая дороги, лавируя между столами и стульями, мимо ошарашенных, испуганных лиц однокурсников. Она выскочила в вестибюль, и прохладный, пропитанный запахом камня воздух ударил ей в лицо. Она прислонилась спиной к холодной, шершавой стене, спрятавшись за массивной каменной колонной.       Она сама не знала, сколько простояла так. Думала, что только что разрушила всё. Всё, что было между ней и Сириусом, их странную, непростую, но такую ценную для неё дружбу, что он, наверное, сейчас сидит там, в Большом зале, и презирает её. Или, что ещё хуже, смеётся над ней со своими друзьями, обсуждая, какая же она всё-таки истеричная дура. И поделом ей. Она сама всё испортила. А Сириус просто стоял, не в силах пошевелиться, и смотрел на дверь, за которой только что скрылась Вивиан. «Что я, блять, сделал не так?»       Он ведь просто… ну, он просто хотел её поддеть, как обычно. Просто хотел увидеть, как она нахмурит свои брови, как сверкнёт глазами, как выпалит в ответ какую-нибудь колкость, и они, как всегда, обменяются этими своими шуточками на грани фола, и всё будет как обычно. Но что-то пошло не так. Может быть, виной тому был этот дурацкий День святого Валентина, который, словно кислота, разъедал все привычные защитные оболочки, оголяя нервы и делая всех такими уязвимыми, такими беззащитными перед самыми простыми, самыми глупыми словами? Может быть, дело было в этом свитке от Крауча, который она так бережно прижимала к груди и от одного вида которого у Сириуса почему-то свело челюсти? Сириус скрипнул зубами. Ну уж нет. Этого он допустить никак не мог. Он не отдаст её какому-то слизеринскому хорьку без боя. Или, может быть, — и от этой мысли ему вдруг стало нечем дышать, — может быть, всё дело было в нём самом? В его вечной уверенности в том, что он всё делает правильно? В том, что он, не умея иначе, привык выражать свою… свою нежность, или что это там такое было, через подколы, через насмешки, через это своё дурацкое паясничанье, за которым он, как последний трус, прятал свой главный, свой самый постыдный страх? Страх того, что она, Вивиан, увидит его настоящего. Увидит того испуганного, неуверенного в себе мальчишку, каким он был на самом деле. Он сделал шаг к выходу. Один. Другой. Джеймс, если бы он был здесь, наверное, что-нибудь сказал бы. Но Джеймса не было, и Сириус в этот момент остро, до боли в груди, ощутил его отсутствие. Римус, который всегда умел найти нужные слова, чтобы успокоить и образумить, тоже отсутствовал, мучимый своими собственными, куда более серьёзными и страшными демонами. А Питер… Питер просто сидел с открытым ртом и выпученными глазами, больше похожий на испуганного хомяка, чем на человека, и толку от него сейчас было чуть меньше, чем от пустого флакона из-под тыквенного сока.       Он ещё с минуту простоял, а в ушах всё ещё звенел её крик, а перед глазами стояло её лицо с дрожащими губами, которые она так забавно поджимала, когда злилась. Только сейчас ей было не до забавы. И ему, откровенно говоря, тоже. Он резко развернулся, и его мантия, взметнувшись чёрным крылом, задела стопку злополучных валентинок, которые, не удержавшись, веером рассыпались по полу, окончательно перемешавшись с розовыми лепестками. Кто-то из девчонок за его спиной возмущённо охнул, но Сириусу было плевать. Он не пошёл за Вивиан. Не потому, что не хотел. А потому, что понятия не имел, что ей сказать. «Прости, я не хотел тебя обидеть»? Слишком жалко. «Я просто ревную тебя к этому хорьку Краучу»? Ещё хуже. Он добрёл до башни Гриффиндора на каком-то автопилоте, даже не заметив, как назвал Полной Даме пароль. Та, завидев его мрачное, перекошенное лицо, благоразумно воздержалась от своих обычных шуточек и лишь молча, с лёгким, осуждающим скрипом отворила проход. Сириус, не останавливаясь, прошёл к лестнице, ведущей в спальни мальчиков, перепрыгивая через две ступеньки, ворвался в их комнату и с грохотом захлопнул за собой дверь.       Джеймс сидел на своей кровати, сгорбившись и свесив ноги. Его внешний вид, мягко говоря, оставлял желать лучшего. Волосы, которые он явно терзал последние полчаса, были в беспорядке, а на коленях лежал смятый пергамент с жирными чернильными пятнами. Похоже, он безуспешно пытался написать письмо Лили. Когда в комнату вошёл его друг, выглядевший не лучше самого Джеймса, тот вздрогнул и взглянул на него с мутным выражением лица. — Ого, чего случилось? — хрипло произнёс он, даже не пытаясь изобразить свою привычную ухмылку. — С чем тебя поздравить? С днём Валентина, что ли? — Ага, разве что с самым херовым, — бросил Сириус, даже не взглянув на друга, и, подойдя к своей кровати, рухнул на неё, закинув руки за голову и уставившись в потолок. Пружины жалобно взвизгнули под его весом. — А-а-а, — понимающе протянул Джеймс, и в его голосе, несмотря на всю его собственную трагедию, промелькнула тень сочувствия. — Вивиан? — А ты догадливый, — огрызнулся Сириус, даже не повернув головы. — Нет, блять, МакГонагалл. Конечно, Вивиан! Кто ж ещё может довести меня до такого состояния за какие-то жалкие пять минут?!       Он резко сел на кровати и, запустив пальцы в волосы, с силой сжал их. — Она… просто взбесилась. На пустом месте. Я вообще ничего не понял! Спросил, что у неё о свитке, а она накинулась на меня, как разъярённая гарпия. Наорала при всём Большом зале, назвала самовлюблённым придурком, заявила, что больше не хочет меня видеть, и убежала. — Он замолчал, переводя дыхание, и его руки безвольно упали на колени. — Что я сделал не так, а? Я ведь… я же просто… — Мда уж… — перебил его Джеймс. — Мы с тобой два сапога пара. Только я хотя бы знаю, в чём моя вина, а вот с тобой всё страннее как-то.       Сириус простонал что-то невнятное, снова падая на спину и закрывая лицо ладонями. — И что мне теперь делать? — Без понятия, — честно ответил Джеймс. — Я сам, знаешь ли, в полной жопе. — Он бросил тоскливый взгляд на скомканный пергамент. — Лили меня теперь, наверное, до конца года игнорировать будет. А ты… — он на мгновение задумался, потирая переносицу, — …ты просто дай ей остыть. И себе тоже. А потом поговори с ней.       Сириус ничего не ответил на это. Да и что тут было говорить? — Ладно. А ты, кстати, на уроки-то собираешься? — всё же спросил Сириус. — На уроки? — Джеймс скривился так, словно ему предложили съесть живую жабу. — Я даже выходить из этой гостиной не хочу. — Знаю, — хмыкнул Сириус, вспоминая, каким ледяным, уничтожающим взглядом окинула его Вивиан перед тем, как уйти. От этого воспоминания по спине снова пробежал неприятный холодок. — Но сидеть тут и жалеть себя — это ещё хуже.       Джеймс лишь неопределённо пожал плечами. Сириус же, поднявшись с дивана и потянувшись так, что хрустнули суставы, решительно направился к выходу в гостиную. — Ладно, Поттер, дело твоё, — бросил Сириус. — Но если ты не появишься на Зельях, Слизнорт нам таких пиздюлей устроит, а я, между прочим, не горю желанием отдуваться за тебя одного. Жду тебя через пять минут, и если ты не спустишься, клянусь, я притащу тебя в подземелья за шкирку.       Джеймс, который уже было снова погрузился в пучину своего горя, услышав про Слизнорта, лишь тяжело, по-стариковски вздохнул и, с трудом, словно каждая мышца в его теле весила по тонне, поднялся с кресла. — Хер с тобой, — буркнул он, направляясь следом за другом. — Уговорил.       Сириус, усмехнувшись краем губ, вышел из спальни и аккуратно притворил за собой дверь. На душе у него, несмотря на весь этот разговор, по-прежнему скребли кошки, но, по крайней мере, он больше не чувствовал себя абсолютно одиноким в своей беде. У них с Джеймсом, похоже, начался какой-то новый этап под названием «Придётся что-то делать с этими девчонками». И Сириус, который никогда не привык сдаваться без боя, твёрдо решил, что он что-нибудь придумает. Вот только как это сделать, не потеряв при этом остатки своей гордости и не выставив себя полным кретином, он пока что, увы, не знал.

***

      Тем временем Пандора Розье, чьи мысли, подобно стайке разноцветных, гонимых ветром бабочек, никогда не задерживались на чём-то одном дольше нескольких мгновений, вприпрыжку, едва касаясь подошвами туфель пола, спешила на урок. Её светлые волосы, которые она сегодня, повинуясь какому-то утреннему наитию, перехватила тонкой, расшитой бисером лентой, развевались за её спиной, словно флаг неведомого, сказочного королевства, а в больших, чуть навыкате глазах, устремлённых куда-то вдаль, поверх голов редких попадавшихся ей навстречу студентов, плясали те самые, хорошо знакомые всем обитателям Когтеврана искорки, что предвещали рождение какой-то новой, неожиданной и, скорее всего, крайне эксцентричной идеи. Она и сама не могла бы сейчас, даже если бы её попросили, внятно объяснить, о чём именно она думает. В её голове, словно в гигантском, переполненном котле, булькали, перемешиваясь и создавая причудливые, летучие соединения, обрывки утреннего разговора с профессором Спраут, которая вскользь упомянула о каких-то диковинных, светящихся в темноте грибах из Запретного леса, строчка из старинной баллады, услышанной краем уха от портрета сэра Кэдогана, что-то про «лунный свет, заплетённый в косы тумана», и навязчивая, словно жужжание попавшего в банку шмеля, мысль, что неплохо было бы сегодня после обеда заглянуть в теплицы и проверить, не распустились ли её любимые, выведенные ею самой в прошлом году анютины глазки, лепестки которых, по её задумке, должны были менять цвет. Задумка, впрочем, как и большинство её задумок, пока что работала не совсем так, как планировалось, заставив их беспрерывно мигать всеми цветами радуги.       Она так глубоко погрузилась в это своё внутреннее кипение, так увлечённо, что совершенно не заметила высокую, чуть сутулую фигуру, возникшую на её пути из-за поворота коридора так же внезапно, как является взору призрак в полночь. Она, продолжая что-то беззвучно шептать губами и рассеянно улыбаясь своим собственным, невидимым миру собеседникам, на всём ходу, с той неизбежностью, с какой планеты сталкиваются в космическом пространстве, врезалась прямо в Барти Крауча.       Столкновение это, к счастью, не было сокрушительным. Барти, который двигался по коридору хоть и быстро, но успел в самый последний момент выставить вперёд руки, и его ладони мягко, но весьма решительно легли на плечи Пандоры, не дав ей опрокинуться навзничь и удерживая на безопасном расстоянии от своей груди. Сама же Пандора, вынырнув из пучины своих размышлений с тем же оглушительным плеском, с каким ныряльщик выскакивает на поверхность воды, часто-часто заморгала, фокусируя свой взгляд, который до этого был устремлён в какие-то заоблачные дали, на лице стоящего перед ней человека. — Ох! — выдохнула Пандора, и её щёки, обычно бледные, чуть тронутые россыпью едва заметных веснушек, залились лёгким, почти прозрачным румянцем. Она отступила на полшага назад, высвобождаясь из его удерживающих, но, надо признать, весьма деликатных объятий, и, поправив съехавшую набок ленту в волосах, виновато улыбнулась. — Прости, Барти, я, кажется, совсем не смотрела, куда иду. Задумалась. У меня сегодня, знаешь ли, такой день… такой день! Мысли, как пчёлы в улье, роятся, роятся, и никак их не унять. — Она на мгновение замолчала, переводя дыхание, и, склонив голову набок, с интересом, словно рассматривая диковинный экспонат в музее, уставилась на его лицо. — А ты, я смотрю, куда-то спешишь? И лицо у тебя такое… такое озабоченное. Случилось что-то?       Барти, который за годы обучения в Хогвартсе уже успел привыкнуть к эксцентричным выходкам сестры друга и относился к ним с той же долей спокойного, чуть отстранённого терпения, с каким привык относиться ко всему, что выбивалось из его собственного распорядка дня, чуть заметно усмехнулся уголками губ. Усмешка эта, впрочем, была скорее данью вежливости, нежели проявлением искреннего веселья. Его тёмные глаза, которые Пандора про себя называла «глазами ночного странника», потому что в них, как ей казалось, всегда таилась какая-то загадка, скользнули по её разрумянившемуся лицу, по растрёпанным светлым волосам. — Ничего страшного, Пандора, — ответил он. — Я действительно немного спешу. Нужно успеть до начала урока заглянуть в библиотеку, забрать один трактат, который мадам Пинс отложила для меня. А что касается моего лица… — он на мгновение замолчал, и его взгляд, скользнув по её лицу, устремился куда-то вглубь коридора, в сторону, противоположную той, куда направлялась Пандора, — …то тебе, должно быть, показалось. Всё в полном порядке. — Ах, библиотека… — мечтательно, нараспев произнесла Пандора, совершенно, казалось, пропустив мимо ушей его последние слова. — Чудесное место. Там так тихо, так спокойно… Ты не находишь? — Она, не дожидаясь ответа, который, впрочем, её сейчас и не особенно интересовал, вдруг подалась вперёд и, понизив голос до шёпота, спросила: — Слушай, Барти, а у тебя, случайно, нет никаких планов на сегодняшний вечер?       Барти, который в этот момент как раз мысленно прикидывал, сколько времени у него займёт дорога до библиотеки и успеет ли он до начала урока заскочить ещё и в совятню, чтобы отправить родителям письмо, вздрогнул, застигнутый врасплох этим неожиданным вопросом. Его бровь едва заметно дрогнула. — Планы на вечер? — переспросил он. — Вообще-то, да. У меня есть кое-какие планы. А почему ты спрашиваешь? — О, — Пандора разочарованно, совсем по-детски, поджала губы, отчего её лицо, только что сиявшее в предвкушении чего-то грандиозного, на мгновение потускнело. — Жаль. Очень, очень жаль. Понимаешь, — она снова подалась вперёд и, взяв его за рукав мантии, легонько сжала плотную чёрную ткань, словно пытаясь удержать ускользающую мысль, — мне сегодня ну просто позарез нужна помощь с одним заданием по травологии. Профессор Стебль задала нам просто ужасно сложное, но безумно интересное задание. Нам нужно провести полевой эксперимент по изучению фазы роста светящихся грибов при разной степени лунного освещения. И для этого мне нужен помощник. Кто-то, кто сможет аккуратно держать светильник под определённым углом, пока я буду замерять длину и записывать результаты в таблицу. Я сразу подумала о тебе! Ты единственный из всех моих знакомых, кто умеет так чётко и скрупулёзно вести записи и у кого рука не дрогнет, если вдруг гриб начнёт плеваться спорами. А они, знаешь ли, могут начать плеваться. Я читала об этом в одной очень старой, замечательной книге, которую нашла в Запретной секции. Правда, мадам Пинс потом жутко ругалась… Так вот, я подумала… — Пандора, Пандора, Пандора! — Напряжённо протароторил, перебивая её Барти. Он чувствовал, как драгоценные секунды, оставшиеся до начала урока, утекают сквозь пальцы, а Пандора, похоже, готова была рассказывать об этом до ночи. Он деликатно, но твёрдо кашлянул в кулак. — Пандора, я очень ценю твоё предложение, и твой проект, несомненно, звучит… увлекательно. Но, боюсь, я вынужден отказаться. — Он сделал небольшую паузу, и на его бледных щеках проступил слабый, почти незаметный румянец. — Сегодня вечером я, к сожалению, занят. У меня уже есть планы, — повторил он, хотя это было бы, пожалуй, забавно и даже в какой-то степени познавательно, если бы не одно досадное обстоятельство в виде свидания с Вивиан. Ради этого плана, который он вынашивал целый день, он отверг все прочие дела и приглашения, включая и приглашение Регулуса провести время с ним и Эваном. — Попроси кого-нибудь другого. Стефана, например. Или, — он на мгновение задумался, — того же Френка, с Гриффиндора. Он, кажется, весьма неплохо разбирается в магических растениях, если мне не изменяет память. — Стефан? — Пандора на мгновение задумалась, а затем энергично замотала головой, так что её светлые волосы, выбившись из-под ленты, хлестнули её по щекам. — Ой, нет! Стефан, конечно, славный, но он, когда помогает, вечно норовит всё делать по-своему. А Френк… Френк, конечно, славный, но мы с ним не настолько близко общаемся. Нет, Барти, — она снова трагически вздохнула, и её плечи поникли. — А твои планы, — она вдруг хитро прищурилась и посмотрела на него, — …твои планы, они, наверное, касаются той милой девушки с Гриффиндора? Вивиан вроде?       Барти, застигнутый врасплох её неожиданной проницательностью, на мгновение опешил. Он хотел было возразить, но слова превратились лишь в нечленораздельное, сдавленное бормотание. Он, который всегда так тщательно контролировал свои эмоции и слова, вдруг почувствовал себя неуютно под этим ясным, наивным, но вместе с тем каким-то чересчур понимающим взглядом. — Это… не совсем так, как ты думаешь, Пандора, — выдавил он наконец, чувствуя, как его щёки предательски теплеют. — О, не скромничай! — она легонько хлопнула его ладонью по плечу и с улыбкой отступила на шаг. — Можешь не рассказывать, если не хочешь. Ну, мне пора бежать! — Она снова, спохватившись, принялась поправлять ленту в волосах и одёргивать мантию. — Профессор Флитвик будет недоволен, если я опоздаю, он и так сердится на меня за то, что я в прошлый раз случайно превратила его любимую указку в букет тюльпанов. — Она развернулась и, сделав пару шагов в сторону, взмахнув полами своей украшенной вышитыми вручную маргаритками мантии, поспешила дальше по коридору.       Барти смотрел ей вслед и тряхнул головой, прогоняя наваждение. «Что за чушь, — строго, почти сердито одёрнул он сам себя, поправляя воротник рубашки и разворачиваясь в направлении библиотеки. — Какое ей вообще дело до того, с кем я провожу вечер?»

***

      А в больничном крыле высокие окна пропускали скупой, словно процеженный сквозь марлю, дневной свет, который рисовал на идеально ровном, выложенном серым камнем полу длинные, бледные прямоугольники. Вдоль стен, выкрашенных безукоризненно белой, но оттого не менее унылой краской, стояли ровные ряды коек, застеленных хрустящим, накрахмаленным бельём, и лишь одна из них, в самом дальнем, самом тёмном углу, была отгорожена от остального мира плотной, кремовой ширмой, за которой угадывался неподвижный, сгорбленный силуэт.       Лили Эванс, ступая почти неслышно, вошла, прикрыв за собой большую дверь. В одной руке она сжимала горлышко небольшого аптечного пузырька из тёмного, почти чёрного стекла, с притёртой пробкой, а в другой, аккуратно завёрнутый в вощёную бумагу и перевязанный бечёвкой пакет, от которого исходил слабый, едва уловимый аромат шоколада и печенья. Мадам Помфри, чей зоркий глаз она поймала на себе, едва переступив порог, лишь сухо кивнула ей в знак приветствия и, не проронив ни слова, указала кивком головы в сторону ширмы, за которой угадывался едва различимый, тихий, как мышиный шорох, стон.       Лили, стараясь ступать как можно тише, приблизилась к ширме и, чуть помедлив, заглянула за неё. Северус лежал, откинувшись на высоко взбитые белые подушки, и вид у него был, прямо скажем, плачевный. Его и без того бледное лицо сейчас приобрело какой-то нездоровый, зеленовато-серый оттенок. Его сальные, обычно свисавшие вдоль щёк неопрятными, тусклыми прядями волосы сейчас были ещё и взлохмачены, словно он в забытьи метался по подушке, и прилипли к влажному, покрытому испариной лбу. Правая рука, лежавшая поверх одеяла, была до самого локтя перебинтована, а на тыльной стороне ладони, что выглядывала из-под бинтов, виднелся свежий, ещё не до конца заживший, отливающий багровым и лиловым ожог, похожий на след от прикосновения чего-то раскалённого и, судя по его форме, весьма агрессивного. На небольшой прикроватной тумбочке, выкрашенной всё той же унылой, больничной краской, сиротливо стоял пузырёк с каким-то мутным зельем и нетронутый стакан с водой, на дне которого, оседали пузырьки воздуха. — Северус, — прошептала она, и голос прозвучал неожиданно хрипло. Она видела его в таком состоянии не впервые. Увы, стычки с гриффиндорцами, а в особенности с Джеймсом и Сириусом, редко обходились без жертв.       Северус, услышав её голос, медленно перевёл на неё свой взгляд. — Лили, — произнёс он хрипло, словно сорвал голос, крича от боли. Он попытался приподняться на локте, но тут же зашипел и, зажмурившись, снова упал на подушки. — Зачем ты пришла? — спросил он почти грубо. — Как это зачем? — Возмутилась Лили, но сорвалась на какой-то полувсхлип. Она опустилась на стул, стоявший рядом с его койкой, и, подавив желание коснуться его руки, лишь крепко сжала пальцы в замок на коленях. — Я пришла узнать, как ты себя чувствуешь, Северус. Мадам Помфри сказала мне, что тебе потребуется не меньше трёх дней, чтобы снять последствия этого… этого… — она запнулась, не в силах подобрать достаточно сильного слова, чтобы описать ту мерзость, что сотворили с ним Джеймс и Сириус. — Я была просто в ужасе, когда узнала, что они натворили. — В ужасе? — Он наконец открыл глаза и повернул к ней голову. Его взгляд скользнул по её лицу, задержавшись на бледных, искусанных губах. — Не стоило так переживать, — он слабо, криво усмехнулся. — Не так уж и больно, как может показаться. Мадам Помфри хорошо постаралась. А твой Поттер и этот пёс Блэк просто нашли себе очередное развлечение. У них это неплохо получается, не находишь? — Они своё уже получили, — резко, быть может, даже грубее, чем следовало, ответила она и, не выдержав, подалась вперёд, положив свою ладонь на его руку. — Я уже высказала Джеймсу всё, что о нём думаю, — продолжила она уже тише, глядя ему прямо в глаза. — Можешь мне поверить. И Сириусу тоже. — Не стоит, Лили, — снова, на этот раз чуть более твёрдо, произнёс Северус, едва заметно качнув головой на подушке. — Они всё равно не поймут. — Ты мой друг, — твёрдо перебила его Лили, — и я никогда, слышишь, никогда не оставлю тебя одного в такой ситуации. — Она кивнула на его перебинтованную руку и, чуть помедлив, добавила уже более мягким тоном: — Я принесла тебе кое-что. Вот, — она взяла с тумбочки тёмный пузырёк и осторожно вложила его в здоровую руку Северуса. — Это мой собственный рецепт. Мадам Помфри сказала, что у меня, возможно, талант к целительству. Надеюсь, поможет лучше, чем эти больничные болтушки. — Она слабо, ободряюще улыбнулась. — Ты только не говори никому, что я тут занимаюсь самодеятельностью, а то Слизнорт, боюсь, завалит меня дополнительными заданиями, решив, что я готовлюсь к карьере колдомедика.       Северус медленно, не веря своим глазам, перевёл взгляд с её лица на пузырёк, который он держал в руке. Он повертел его в длинных, бледных пальцах, разглядывая на просвет густую, зеленовато-жёлтую субстанцию. — Спасибо, Лили, — произнёс он наконец. — Я… я ценю это. Правда. — Не за что, — ответила она. — И это ещё не всё. — Она кивнула на пакет из вощёной бумаги, лежавший на тумбочке. — Тут печенье. С шоколадной крошкой. Правда, его пекла не я, а домовой эльф с кухни, но должно быть вкусным. — Она снова слабо улыбнулась, и эта улыбка, робкая и чуть виноватая, была полна такой искренней, неподдельной теплоты, что Северус, глядя на неё, вдруг почувствовал, как его собственные губы, словно помимо воли, начинают растягиваться в ответ. Это было странное, почти забытое ощущение. Тепло, разливающееся где-то в груди. Тепло, которого он не чувствовал с тех самых пор, как они, будучи ещё детьми, сидели на берегу заросшего кувшинками пруда в Коукворте, а она смеялась, запрокинув голову, и её рыжие волосы, в которых запутались солнечные зайчики, казались ему самым прекрасным, самым невероятным зрелищем на всём белом свете. — Ты… ты всегда была такой, Лили, — прошептал он, глядя на неё. — Всегда пыталась защитить. Даже тех, кто этого не заслуживал. — Он снова перевёл взгляд на свою перебинтованную руку и, чуть помедлив, добавил почти неслышно: — Я не забуду этого. — Ты просто выпей зелье, которое дала мадам Помфри, наложи эту мазь и постарайся уснуть, — сказала Лили, поднимаясь со стула и поправляя на плече ремень сумки. — И выбрось из головы Поттера и Блэка. А я… я постараюсь зайти к тебе завтра. Если ты, конечно, не против.       Он едва заметно кивнул, и она, бросив на него последний, долгий взгляд, развернулась и, выйдя из-за ширмы, направилась к выходу из Больничного крыла. Шаги её, гулким эхом разносившиеся под сводами высокого, тоскливого помещения, постепенно стихли, и Северус, оставшись один, снова уставился в одну точку на стене.       На душе у него было странно, непривычно пусто. Он устал от этой бесконечной, изматывающей войны, устал от того, что каждый день ему приходится доказывать, что он чего-то стоит, что он талантливый волшебник, который стоит сотни таких, как они. Лили знала это ещё с тех пор, как когда-то, сидя на берегу пруда, рассказывал ей о загадочном, волшебном мире, в который им обоим совсем скоро предстояло окунуться.       Он сжал в ладони пузырёк, чувствуя, как холодное стекло приятно холодит кожу. Он не знал, поможет ли эта мазь, сваренная её заботливыми руками, заживить те глубокие, рваные раны, что зияли у него внутри, но он знал, что кто-то, где-то, всё ещё помнит о нём и желает ему добра. И это чувство, такое чуждое и такое незнакомое, было, пожалуй, лучшим лекарством из всех, что могла предложить ему магическая медицина.       А Лили, покинув Больничное крыло, медленно, словно нехотя, брела по пустынным коридорам замка. Вспомнился, будь он не ладен, Джеймс. Как он стоял перед ней, опустив голову, с таким жалким, растерянным видом, что он, при всей своей самоуверенности и склонности к идиотским, мальчишеским выходкам, в сущности, был… добрым. Он был хорошим человеком. Он, кажется, единственный из всех, кто так настойчиво, так безуспешно и бестолково добивался её внимания, и этот его странный, нелепый способ выражать свою симпатию через дурацкие розыгрыши и неуклюжие комплименты вдруг показался ей не таким уж и ужасным. Глупым? Да. Ребячливым? Безусловно. Но не жестоким. Не таким жестоким, как тот мир, в который, влекомый каким-то тёмным, непостижимым для неё инстинктом, всё глубже и глубже погружался Северус. Она остановилась у высокого, залитого бледным февральским солнцем окна и, прижавшись лбом к холодному, исчерченному причудливыми морозными узорами стеклу, долго-долго смотрела на заснеженный, безмолвный пейзаж, расстилавшийся внизу. И Лили, глядя на то, как ветер, завывая и беснуясь, гонит по заснеженной, искрящейся на солнце глади Чёрного озера белёсые, клубящиеся вихри позёмки, вдруг поймала себя на мысли, что ей, несмотря ни на что, чертовски сильно хочется, чтобы всё наладилось. Чтобы Северус наконец-то одумался и перестал водиться с теми, кто пугал её до дрожи в коленях. Чтобы её глупая сестра Петунья перестала смотреть на неё, как на пустое место. И чтобы Джеймс Поттер, когда она завтра снова увидит его в Большом зале за завтраком, поднял на неё свои карие, полные щенячьего раскаяния и ещё не угасшей надежды глаза и улыбнулся ей. И она, возможно, улыбнётся ему в ответ.       Тем временем Мэри Макдональд, чьё настроение, подобно маятнику, качалось от восторженного предвкушения чуда до глухой, беспросветной тоски, покинула Большой зал, когда закончился обед. «Ну и пусть, — твердила она про себя, шагая по гулким, продуваемым сквозняками коридорам и кутаясь в мантию. — Подумаешь, Валентинов день. Всего лишь дурацкая традиция, придуманная для того, чтобы заставить таких дур, как я, чувствовать себя никчёмными и никому не нужными. Вот Вивиан права. Чушь и ребячество. Мне-то что с того?»       Но, сколько бы она ни убеждала себя в этом, противный червячок сомнения, засевший где-то глубоко-глубоко, под ложечкой, продолжал свою гнусную, подрывную работу. Он нашёптывал ей на ухо гадкие, ядовитые слова, заставляя вспоминать, что даже Марлин, которая, казалось, и думать забыла о романтике, получила сегодня знак внимания, пусть и от особы, чья настойчивость больше походила на угрозу. Даже Вивиан, которая вечно витала в облаках и, казалось, вовсе не замечала обращённых на неё взглядов, стала предметом самого элегантного и многообещающего приглашения на свидание, какое только можно было себе вообразить. А Мэри… осталась в стороне.       Она так глубоко погрузилась в свою мрачную, унылую задумчивость, что не сразу осознала, куда, собственно, направляется. Ноги сами вынесли её через боковую дверь во внутренний двор замка, окружённый стрельчатыми аркадами, который в тёплое время года утопал в зелени, а сейчас был почти полностью скрыт под пушистым, искрящимся на бледном февральском солнце снегом. Здесь, на старой, увитой заиндевевшим плющом каменной скамье, что стояла под сенью голых, раскидистых ветвей древнего дуба, они договорились встретиться с Марлин сразу после того, как у той наконец закончится Зельеварение.       Марлин, которая в этом семестре, видимо, окончательно решила превратить себя в ходячий справочник по зельям, записалась на дополнительные часы к профессору Слизнорту и теперь, по её собственному мрачному выражению, «пропадала в подземельях, как проклятая, варя какие-то тошнотворные, дымящиеся отвары, от одного запаха которых можно было задохнуться». Часов этих, вопреки её отчаянным мольбам и попыткам подкупить Слизнорта ананасами, становилось, кажется, только больше, и она всё чаще и чаще опаздывала на их традиционные посиделки у камина, являясь в гостиную бледная, с трясущимися от усталости руками и красными, воспалёнными от едких испарений глазами. Вот и сейчас, судя по всему, ей снова предстояло торчать в душном подземелье, в то время как Мэри будет сидеть тут, на холодной, продуваемой ветрами скамейке, и мёрзнуть в гордом одиночестве, размышляя, как же несправедлива и жестока эта жизнь.       Опустившись на край скамьи, она зябко поёжилась, поплотнее запахнула мантию и, спрятав озябшие ладони в тёплых, связанных ещё дома мамой варежках, принялась ждать, разглядывая то, как солнечный свет, пробиваясь сквозь серую, морозную дымку, заставляет снег искриться и переливаться мириадами крошечных, ослепительно-белых бриллиантов, и как лёгкий, почти невесомый ветерок, залетая во двор, подхватывает с карнизов и подоконников эту сверкающую, невесомую пыль, закручивая её в крошечные, призрачные вихри. В этом зрелище было что-то почти гипнотическое, что заставляло забыть о суете и тревогах.       Она так увлеклась этим своим занятием, что не сразу услышала звук шагов. Мэри встрепенулась, выныривая из своей задумчивости, и, прищурившись, уставилась в ту сторону, откуда приближался этот звук. Сначала из тени аркады, словно проступая из густого, сизого тумана, показались несколько человек в тёмно-синих, подбитых серебристым мехом мантиях, с мётлами наперевес, что небрежно, но вместе с тем удивительно слаженно вышагивали по расчищенной от снега дорожке. Это была команда Когтеврана по квиддичу. Она узнала их по бронзовым орлам, что тускло поблёскивали на их форменных, отороченных мехом перчатках и нагрудных значках. Мэри скользнула по ним рассеянным взглядом, собираясь уже снова погрузиться в своё унылое, меланхоличное ожидание, как вдруг её взгляд, словно притянутый магнитом, зацепился за одну, чуть поотставшую от основной группы фигуру. Стефан. Его взгляд был устремлён куда-то вдаль, поверх голов своих товарищей, и на его красиво изогнутых губах играла полуулыбка. Завидев её, он вдруг замедлил шаг, а затем и вовсе остановился, пропуская вперёд остальную команду, которая, увлечённая каким-то оживлённым, судя по взрывам смеха, разговором, даже не заметила его отсутствия. Он бросил на них короткий взгляд и, не спеша, всё с тем же ленивым, вальяжным спокойствием отделился от группы и направился прямиком к ней, в то время как его товарищи, всё так же слаженно и ритмично, продолжали свой путь, удаляясь в сторону квиддичного поля. — Привет, — произнёс он, останавливаясь в двух шагах от скамейки и глядя на неё сверху вниз. — Вот так встреча, Макдональд. Какими судьбами? Решила сменить гриффиндорскую башню на свежий воздух? Похвально, похвально.       Мэри, которая от неожиданности его появления едва не прикусила язык, попыталась придать своему лицу выражение беззаботного, ленивого равнодушия, что, впрочем, ей, кажется, не особенно удалось, потому что уголки его губ, когда он заметил её смущение, дрогнули в едва заметной, но оттого не менее ехидной усмешке. — Жду Марлин, — ответила она чуть более резко, чем следовало, и, опустив взгляд, принялась теребить край своей варежки, делая вид, что её чрезвычайно заинтересовал выбившийся оттуда клочок серой, колючей шерсти. — У неё сейчас Зельеварение, дополнительные часы. Она должна была уже закончить, но, видимо, профессор Слизнорт опять решил её задержать. — А, ну да, — понимающе протянул Стефан, прислоняясь плечом к стволу старого дуба, что рос прямо за скамейкой, и скрещивая руки на груди, отчего его форма, тихо прошелестев, обтянула плечи. — Только боюсь, твоё ожидание может затянуться, Макдональд. Я видел Марлин минут десять назад, когда мы проходили мимо подземелий. У неё там что-то стряслось. Кто-то, кажется, опрокинул её котёл с готовым зельем, и теперь ей приходится всё переваривать заново. Слизнорт, разумеется, был вне себя. Сказал, что она может не раньше, чем через час. Просила передать тебе, если вдруг встречу.       Час?! Целый час ей предстояло просидеть здесь, в то время как её единственная надежда на спасение от Валентиновой хандры, её верная Марлин, будет корпеть над дымящимся котлом. От этой мысли ей вдруг стало так тоскливо, так безысходно горько, что она, забыв о присутствии Стефана, тихо, почти беззвучно вздохнула, и её плечи, которые она до этого старательно держала прямо, сами собой поникли, опускаясь вниз.       Стефан, с каким-то даже странным, несвойственным ему интересом наблюдавший за ней, заметил эту перемену. Он чуть наклонил голову набок, и его глаза скользнули по её лицу. Он вдруг отлепился от дерева и, сделав шаг к скамейке, остановился прямо напротив неё, заслоняя собой и бледный солнечный свет, и холодный, пронизывающий ветер. — Слушай, Макдональд, — произнёс он тише. — А чего ты тут одна-то сидишь, куксишься, в такой-то день? У тебя что, совсем никаких планов на вечер нет? Свиданий там, тайных поклонников, букетов? — Он чуть заметно усмехнулся. — Не поверю. Такая девушка, как ты, не может остаться без внимания.       Мэри захотелось соврать. Сказать, что да, конечно, у неё есть планы. Но под этим его пристальным, немигающим взглядом, который, казалось, видел её насквозь, все слова, что она лихорадочно подыскивала в своей голове, вдруг показались ей такими жалкими, что она, сдавшись, лишь тихо, беспомощно вздохнула и отрицательно покачала головой, чувствуя, как краска стыда заливает её щёки. — Нет, — ответила она. — Нет у меня никаких планов, Стефан. Ни свиданий, ни поклонников. Ничего. — Она горько усмехнулась и, отведя взгляд в сторону, добавила: — Похоже, в этом году День святого Валентина решил обойти меня стороной.       Стефан замолчал. Он стоял, глядя на неё, и чувствовал, как в его груди, где, как он полагал, не было ничего, кроме здорового, спортивного сердца да пары-тройки амбиций, вдруг начинает разливаться какое-то странное, непривычное ему тепло, смешанное с острым желанием защитить её. От чего? От всеобщего, сговорившегося против неё невнимания? От её собственной, глупой, ни на чём не основанной неуверенности? Он и сам не знал.       Он прокашлялся, прочищая горло, и, сунув руки в карманы, уставился куда-то вдаль, на заснеженные, укутанные в морозную дымку башни замка, а затем снова перевёл взгляд на Мэри и, чуть заметно улыбнувшись, произнёс: — Ну, раз уж так вышло, что твои планы на этот вечер рухнули, а моя кузина, которая должна была составить тебе компанию, застряла в подземельях… — он сделал небольшую, театральную паузу, и его серая радужка вдруг сверкнула маленьким огоньком, — …может, составишь компанию мне? Мы как раз идём на поле, будем готовиться к матчу с Пуффендуем. Ничего особенного, просто отработка манёвров… — он небрежно пожал плечами, но его взгляд, устремлённый на неё, был при этом пристальным и серьёзным, — …но со зрителями, говорят, тренироваться веселее. А то наш капитан, старина Дэвис, вечно хмурый и злой, как цербер, а когда на него кто-то смотрит с трибун, он хоть немного старается быть повежливее. Не то чтобы это ему помогало, но, согласись, это забавное зрелище. Ну так что, Макдональд? — Он чуть склонил голову набок и протянул ей руку, облачённую в тёплую, отороченную серебристым мехом перчатку. — Идёшь?       Мэри на мгновение замерла, глядя на его раскрытую ладонь. Предложение оказалось весьма манящим. — Хорошо, — выдохнула она, а губы расплылись в счастливой улыбке. — Пойдём.       Она вложила свою ладонь, всё ещё дрожащую от волнения, в его руку, и его пальцы тут же крепко сжали её ладонь, помогая подняться со скамьи. Мэри вдруг подумала, что, возможно…

***

      К тому моменту как Вивиан, окончательно выбившаяся из сил и изрядно охрипшая, сидела в спальне, солнце уже успело совершить свой недолгий, унылый путь по небосводу и теперь, утомлённое, клонилось к закату, окрашивая верхушки башен Хогвартса в нежные, пастельные тона, от бледно-розового до густо-лилового. Мысль, чтобы спуститься в Большой зал к обеду или, упаси Мерлин, снова столкнуться с кем-либо из знакомых, особенно с ним, вызывала у неё приступ почти физической тошноты. Она бы, наверное, так и просидела здесь до самой ночи, забившись в угол, если бы не одна мысль, коия билась в висках: «Барти. Он будет ждать». Она сама дала согласие. И теперь, после всего, что случилось в Большом зале, после той отвратительной, безобразной сцены, которую она закатила Сириусу, отказаться от встречи с Барти, просто взять и не прийти, было бы верхом неуважения и трусости. Она заставила себя подняться с пола, чувствуя, как затекли от долгого сидения в одной позе ноги, и, подойдя к зеркалу в тяжёлой дубовой раме, что висело у дальней стены, с трудом узнала собственное отражение. Из зеркала на неё смотрела бледная, осунувшаяся девушка с красными, припухшими глазами, в которых застыло выражение загнанной в угол лани. Губы, которые ещё утром, кажется, улыбались, сейчас были сухими, обветренными и чуть заметно дрожали, а на щеках, поверх нездорового, лихорадочного румянца, алели уродливые, багровые пятна. — О, Мерлин… — прошептала она, с ужасом разглядывая своё отражение. — Ну и видок у тебя, Поттер. Краше в гроб кладут.       Вдруг ощутила внезапный прилив энергии, чтобы привести себя в порядок, благо у неё было на это ещё полчаса. Она приняла освежающий, прохладный душ. Затем, стоя перед раскрытым шкафом, перебрала, кажется, весь свой гардероб, критически оглядывая каждую кофту, каждую юбку, пока наконец её выбор не пал на платье глубокого, сапфирового цвета, которое она купила ещё летом, но до сих пор ни разу не надевала. Оно мягко, струящимися складками облегало её фигуру, приятно холодило кожу и каким-то волшебным образом делало её старше, увереннее в себе. Она долго и тщательно расчёсывала свои волосы, которые сегодня, словно вняв её мольбам, не пушились, а послушно, мягкими, блестящими волнами легли на плечи. Она даже, поддавшись какому-то внезапному порыву, чуть тронула ресницы тушью, одолженной у Марлин.       Вивиан, в последний раз окинув себя критическим взглядом в зеркале и оставшись в целом довольной, выскользнула из спальни. В гостиной было пусто. Лишь в камине тихо, уютно потрескивали дрова, да из-за приоткрытой двери, ведущей в спальни мальчиков, доносился чей-то приглушённый голос. Она надеялась, что не встретит никого из знакомых, и ей повезло. Коридоры замка были почти безлюдны, поэтому она могла спокойно продолжить путь.

***

      Через пятнадцать минут в гостиную Гриффиндора вернулась Марлин, которая вовсе не выглядела уставшей или измученной, как можно было бы ожидать от человека, который, по её собственным словам, провёл несколько часов в душных, пропитанных едкими испарениями подземельях, корпя над дымящимся котлом и выслушивая бесконечные, монотонные наставления профессора Слизнорта. Напротив, щёки сейчас пылали здоровым, морозным румянцем, а глаза блестели. Она скинула мантию прямо на спинку ближайшего дивана, оставшись в простой, но элегантной тёмно-зелёной водолазке, прошла к камину и, протянув озябшие ладони к огню, принялась их греть, мелко, едва заметно подрагивая кончиками пальцев. — Ну и холодина же там, ты бы знал! — обратилась она, не оборачиваясь, к Римусу, который единственный из компании сейчас был здесь, сидя на диване. — Пока добежала от подземелий до башни, думала, у меня нос отвалится к чертям собачьим. И зачем только в Хогвартсе такие длинные коридоры, а? — Марлин, — тихо, чуть хрипловато произнёс он, выпрямляясь в кресле и потирая ладонью глаза, словно прогоняя остатки сна, хотя она была уверена, что он вовсе не спал, а просто, как это часто с ним бывало, глубоко задумался о чём-то своём. — Я думал, ты с Мэри. Вы, кажется, договаривались встретиться. — Ах, с Мэри, — Марлин, усмехнувшись каким-то своим, лукавым мыслям, опустилась на мягкое, пахнущее кожей сиденье, с наслаждением вытянув затёкшие после долгого сидения за котлом ноги. — Боюсь, дорогой мой Люпин, что наша дражайшая Мэри в настоящий момент занята куда более приятным времяпрепровождением, нежели выслушивание моих бесконечных жалоб на Слизнорта. — Она подняла руку и, поправив свой светлый хвост, который сегодня, после возни с зельями, сбился набок, прищурившись, посмотрела на Римуса. — И, к слову сказать, я этому обстоятельству несказанно рада.       Римус, который, казалось, всё ещё пребывал в каком-то своём, затуманенном усталостью состоянии, нахмурил брови, образуя на переносице глубокую складку. — Не совсем понимаю, — произнёс он. — Вы же вроде хотели пойти куда-то вместе? — он снова потёр глаза, пытаясь, видимо, сосредоточиться. — Просто она сейчас, скорее всего, сидит на трибуне квиддичного поля и наблюдает за тем, как мой драгоценный кузен выделывает на своей метле самые головокружительные манёвры. И, заметь, она пребывает в полной, блаженной уверенности, что я, которая должна была составить ей компанию в этот вечер, в этот самый момент глотаю едкие испарения и проклинаю всё на свете, пытаясь реанимировать своё безнадёжно испорченное зелье под неусыпным, бдительным оком профессора Слизнорта.       Римус слушал её сбивчивый, но полный такого заразительного, искреннего веселья монолог с всё возрастающим изумлением. Он перевёл взгляд с её сияющего лица на огонь, потом снова на неё. — Постой, — произнёс он, осмысливая услышанное. — Ты хочешь сказать, что… никакой отработки у Слизнорта не было? Что ты… что ты всё это придумала? — Он на мгновение замолчал, переваривая эту неожиданную, но, как он теперь, зная Марлин, понимал, вполне в её духе новость. — Именно! — воскликнула Марлин, звонко хлопнув себя по колену. — Видишь ли, — продолжила она, понизив голос, — я слишком хорошо знаю свою подругу. Если бы я не вмешалась, она бы весь вечер просидела в спальне, искренне веря в то, что она никому не нужна и что Валентинов день обошёл её стороной. А Стефан… — она лукаво прищурилась и, чуть наклонив голову набок, посмотрела на Римуса, словно оценивая, насколько глубоко он способен проникнуть в хитросплетения её плана, — …Стефан, при всей его внешней нахальности, на самом деле парень неплохой. И ему, как я успела заметить ещё после Рождества, далеко не безразлична наша Мэри. Он просто, как и многие представители сильного пола, не знал, с какой стороны к ней подступиться. А тут такой случай! — она театрально развела руками. — Ну как тут устоять, скажи? Грех было бы не воспользоваться такой возможностью. Я просто чуть-чуть подтолкнула их навстречу друг другу. Ну и Слизнорту заодно удружила — он, кажется, был бы только рад, если бы я действительно просидела у него в подземельях весь вечер, помогая ему сортировать ингредиенты. Честное слово, у этого человека совершенно извращённое понятие о том, чем должны заниматься студенты в свободное от учёбы время.       Римус всё ещё смотрел на неё, не в силах до конца поверить в то, насколько ловко и продуманно она всё это провернула. С одной стороны, он не мог не восхититься её изобретательностью, её искренним желанием помочь подруге и тем, с какой лёгкостью и изяществом она манипулировала окружающими, словно заправский кукловод, дёргающий за невидимые ниточки. С другой стороны, он до боли в груди осознал, насколько же сам он далёк от всего этого. От этих игр, от этой лёгкой, ни к чему не обязывающей романтики, от этого, столь естественного для других, но столь недоступного для него, права просто взять и пригласить кого-то на свидание, не боясь при этом, что страшная, тёмная тайна, которую он так тщательно ото всех скрывал, в самый неподходящий момент вырвется наружу и разрушит всё, что ему было дорого. Улыбка, только-только зародившаяся на его губах, медленно, почти незаметно угасла. Он опустил взгляд, уставившись на свои руки, лежавшие на коленях, и на тыльной стороне ладони, на которую падал свет от камина, отчётливо проступил свежий, ещё розовый, извилистый шрам. Марлин, которая всё ещё была переполнена своим триумфом и явно ожидала от него какой-то похвалы или хотя бы одобрительного смешка, заметила эту внезапную, разительную перемену в его настроении. Её улыбка тоже померкла. Она, будучи девушкой наблюдательной и дотошной, слишком хорошо знала его, чтобы не заметить, как что-то промелькнуло в его взгляде, но ничего не сказала. Не стала задавать дурацких, бестактных вопросов, на которые он всё равно не ответил бы. Вместо этого она, поднявшись с дивана, подошла к нему и, остановившись рядом с его креслом, легонько, почти невесомо, коснулась рукой его плеча. Он поднял на неё свои усталые глаза. — Ладно, — тихо произнесла она. — Не бери в голову. Я просто… хотела тебе рассказать. Думала, тебе будет интересно… И… — она на мгновение запнулась, подбирая слова, и, не найдя ничего лучше, просто добавила: — Идём-ка лучше на кухню. Я умираю с голоду, а до ужина я не дотерплю. — Она слабо, ободряюще улыбнулась ему, и Римус, чуть помедлив, неожиданно для самого себя, кивнул в ответ.       Он поднялся с кресла и, одёрнув свою кофту, последовал за ней. Мысль о том, чтобы пойти на кухню и выпить горячего, сладкого чаю, вдруг показалась ему не такой уж и плохой.

***

      Западная башня встретила Вивиан тишиной и холодком. Высокие, узкие окна были распахнуты настежь, и в них, вместе с морозным, чистым воздухом, вливался оранжево-золотой свет заходящего солнца. А у самого дальнего окна, того, что выходило на Чёрное озеро, прислонившись спиной к шершавому каменному простенку и скрестив руки на груди, стоял Барти Крауч. В руках он держал небольшой, но очень красивый букет. Это было несколько веточек белоснежных гипсофилов и, среди этого невесомого, воздушного облака, три цветка лаванды, чей тонкий, чуть горьковатый, успокаивающий аромат она учуяла ещё до того, как подошла к нему вплотную. Увидев её, он отлепился от стены и сделал шаг навстречу. Его тёмные глаза, в которых отражалось пламя заката, вспыхнули каким-то новым светом искреннего, неподдельного восхищения. — Вивиан, — произнёс он, и его голос прозвучал чуть хрипло, выдавая то волнение, которое он так старательно пытался скрыть за своей обычной, чуть отстранённой маской. — Ты выглядишь… — он на мгновение запнулся, подбирая нужное слово, и его взгляд, скользнув по её лицу, по её платью, задержался на серебряной звёздочке, но лишь на долю секунды, — …ты очень красивая. Эти цветы, — он протянул ей букет, чуть смутившись, — для тебя. Я надеюсь, ты не сочла моё письмо… слишком дерзким?       Вивиан приняла букет и, поднеся его к лицу, с наслаждением вдохнула тонкий, успокаивающий аромат лаванды. От этого запаха, от спокойного, ровного голоса Барти, от его сдержанной, но такой явной галантности, на душе у неё вдруг стало удивительно легко и тепло. — Нет, что ты, Барти, — ответила она, и её голос, к её собственному удивлению, прозвучал ровно и мягко. —Это… это очень красиво. И очень неожиданно. Спасибо тебе. — Не стоит благодарности, — он чуть заметно улыбнулся. — Это я должен благодарить тебя за то, что согласилась составить мне компанию. Я должен признаться, я не очень-то умею вести светские беседы и говорить комплименты, как это делают некоторые, — он на мгновение осёкся, но тут же продолжил, — …но я очень ценю твоё общество. И закат, — он кивнул в сторону окна, за которым небо, над чёрной гладью озера, медленно наливалось густым, алым и фиолетовым, — он сегодня какой-то особенно красивый. Ты не находишь? — Угу, — прошептала Вивиан, подходя ближе к окну.       Барти встал рядом, так близко, что она чувствовала исходящее от него тепло, но в то же время соблюдая ту самую, идеальную дистанцию, которая не давала ей повода для смущения.       Они долго стояли молча, глядя на то, как солнце, медленно, нехотя, словно прощаясь с этим миром, опускается за тёмную, зубчатую кромку Запретного леса. В башне было так тихо, что она слышала его ровное, спокойное дыхание и то, как ветер, врываясь в открытые окна, тихо шелестит сухими, ломкими листьями плюща, что вился по каменным стенам. — Знаешь, — нарушил молчание Барти, и его голос прозвучал тихо, задумчиво, словно он размышлял вслух, — здесь на удивление хорошо. — Да, — тихо согласилась Вивиан, не отрывая взгляда от темнеющего неба, на котором уже начинали загораться первые звёзды. — Здесь и правда, спокойно. Я рада, что пришла. Мне это было нужно. Сегодня был… — она запнулась, подбирая слова, которые не выдали бы ту бурю, что бушевала у неё внутри всего несколько часов назад, — …довольно трудный день.       Барти, услышав это, повернул голову и внимательно посмотрел на неё. — Я заметил, — произнёс он тихо. — Когда ты выходила из Большого зала после завтрака. Ты была расстроена. — Он замолчал, давая ей возможность либо ответить, либо проигнорировать его замечание.       Вивиан промолчала, лишь крепче сжала пальцами стебли букета. Барти, поняв её молчание как нежелание обсуждать случившееся, не стал настаивать. Вместо этого он, ещё немного помолчав, произнёс: — Man kann die Sterne nicht sehen, wenn es nicht dunkel wird.       Вивиан, услышав знакомые гортанные, но такие мелодичные звуки, невольно повернулась к нему. Его лицо, освещённое последними, багровыми всполохами заката, казалось сейчас каким-то особенно одухотворённым. — Что это значит? — спросила она, почти шёпотом. — Это значит: «Невозможно увидеть звёзды, пока не стемнеет», — перевёл он, и его губы тронула мягкая, чуть грустная улыбка. — Неприятности — это не наказание, а, скорее, испытание. И что только пройдя через тьму, мы можем по-настоящему оценить свет. — Он на мгновение замолчал, переводя взгляд на темнеющее небо, где звёзд становилось всё больше, и они, отражаясь в чёрной, неподвижной глади озера, казались рассыпанными по воде бриллиантами.       Она смотрела на его спокойное, сосредоточенное лицо, не в силах отвести взгляда. — Спасибо, Барти, — прошептала она. — Это… это очень красивые слова. И знаешь, весьма правильные. Ты даже не представляешь, как мне это сейчас нужно. — Я рад, что смог хоть немного помочь, — ответил он просто, и его рука, лежавшая на подоконнике, чуть заметно сдвинулась, так что их мизинцы почти соприкасались. — Знаешь, я ведь пригласил тебя сюда не только для того, чтобы показать закат. Я… — он на мгновение запнулся. — Я хотел сказать тебе, что ты… — он глубоко вздохнул, собираясь с духом, и в этот самый миг Вивиан, повинуясь какому-то внезапному, неконтролируемому порыву, подалась вперёд.       Это вышло само собой. Она даже не успела подумать, что делает. Она привстала на цыпочки, пол под её туфельками показался зыбким. Пальцы её скользнули по прохладной ткани его мантии, на мгновение задержавшись на воротнике, зажмурившись так крепко, что перед глазами поплыли багровые круги.       Он замер. На какое-то невыносимо сладкое мгновение, не отвечая на поцелуй и, кажется, даже не дыша. Вивиан уже готова была отпрянуть, сгорая от стыда и ужаса от содеянного. Она начала разжимать пальцы, всё ещё сцепленные в замок на его шее, чувствуя, как предательски, мелко-мелко дрожат её руки. Но вдруг его руки, до этого безвольно висевшие вдоль тела, ожили. Одна из них легла ей на талию, притягивая ближе. Сквозь тонкую ткань платья она ощутила исходящий от его ладони жар. А затем его вторая рука коснулась её лица. Кончики пальцев были чуть шершавыми, с обкусанными, как она успела заметить раньше, ногтями, скользнули по её щеке, убирая выбившуюся прядь волос, и замерли на её затылке. Его губы, сначала холодные и неподвижные, вдруг стали мягкими и тёплыми, и он ответил на её поцелуй. Ответил так нежно, так бережно и в то же время с такой с трудом сдерживаемой, зарождающейся страстью, что у Вивиан закружилась голова, а колени предательски ослабели. Её пальцы сами собой зарылись в жёсткие, чуть вьющиеся волосы на его затылке, притягивая его ещё ближе, хотя, казалось бы, куда уж ближе?       Они стояли в этом залитом лунным светом коридоре башни и целовались, пока у Вивиан наконец не закончился воздух в лёгких. Она первой, с тихим, прерывистым вздохом, оторвалась от его губ и, отступив на полшага, подняла на него свои огромные, сияющие в темноте глаза. Её щёки пылали, а губы, припухшие и всё ещё хранящие вкус его губ, дрожали. — Барти… — прошептала она, не зная, что сказать, но чувствуя, что молчать сейчас было бы ещё более неловко. — Я… Прости, я… — Тсссс, — он мягко, едва касаясь, приложил палец к её губам, заставляя замолчать. Его лицо, освещённое лунным светом, было непривычно мягким, растерянным. — Я всё понимаю. И я… я безумно рад. — Он убрал палец от её губ и, взяв её за руку, легонько, едва ощутимо, сжал её холодные, дрожащие пальцы в своей тёплой ладони. — Пойдём? — спросил он. — Становится прохладно.       Вивиан, чувствуя, как от его прикосновения по всему телу разливается сладкая волна, смогла лишь молча кивнуть. Они медленно, рука об руку, спустились по винтовой лестнице западной башни и, выйдя в пустынный, залитый лунным светом коридор, направились в сторону башни Гриффиндора. У самого входа в гостиную, у портрета Полной Дамы, которая при виде этой пары лишь многозначительно хмыкнула и прикрыла глаза, делая вид, что спит, Барти остановился. Он мягко, почти невесомо поцеловал её в лоб и, отступив на шаг, произнёс: — Спокойной ночи, mein kleines Bambi. — Спокойной ночи, Барти, — ответила она. — Спасибо тебе за этот вечер. Он был… чудесным. — Ради такого стоило ждать, — произнёс он, и Вивиан невольно улыбнулась в ответ. — Сладких снов, — добавил он, прежде чем развернуться и, засунув руки в карманы мантии, неспешным, размашистым шагом направиться обратно в сторону подземелий.       Вивиан, проводив его долгим, задумчивым взглядом, назвала Полной Даме пароль и, когда та, всё так же не открывая глаз и продолжая загадочно улыбаться, отворила проход, скользнула в тёмную, сонную тишину гостиной. Она остановилась на мгновение, прижавшись спиной к стене у самого входа, и, зажмурившись, попыталась унять бешеный стук сердца. Губы до сих пор хранили вкус его губ, а на талии, сквозь ткань платья, всё ещё ощущалось фантомное, обжигающее прикосновение его ладони. Она сама до конца не могла поверить в то, что только что произошло. Ещё каких-то несколько часов назад, сгорая от стыда и унижения, она сбежала из Большого зала, устроив безобразную, истеричную сцену лучшему другу своего брата, а теперь чувствовала, как её губы помимо воли расползаются в какой-то совершенно глупой, до неприличия счастливой улыбке. Она поднесла руку к лицу и, коснувшись кончиками пальцев своих всё ещё припухших, горящих губ, тихо прошептала: — У нас теперь… отношения?       Эта мысль показалась ей такой странной и вместе с тем такой волнующе-притягательной, что она, сама того не заметив, тихо, по-девчачьи хихикнула, прикрывая рот ладонью. Она, наверное, ещё долго могла бы стоять так, в полудремотной прострации, предаваясь своим мыслям и воспоминаниям о прошедшем свидании, если бы не настойчивый, требовательный писк, донёсшийся откуда-то из темноты. Она вздрогнула и, оглядевшись, заметила на подлокотнике ближайшего кресла два ярко-жёлтых, горящих в полумраке глаза. Персефона, которая, судя по её нахохленному, недовольному виду, прождала хозяйку весь вечер и теперь, задрав хвост трубой, полным праведного возмущения взглядом сверлила её с высоты своего импровизированного насеста. — Ох, прости, прости, моя хорошая, — зашептала Вивиан, быстро, на цыпочках, чтобы не потревожить тишину гостиной, подходя к кошке и беря её на руки, предварительно положив букет на столик. Персефона, издав ещё один возмущённый мявк, тут же заурчала, уткнувшись холодным, мокрым носом в шею хозяйки, и принялась топтаться лапками по её плечу, выпуская и втягивая коготки. — Заждалась, бедняжка. Ну ничего, ничего, я уже здесь. Пойдём спать.       Она, прижимая к груди мурлыкающую кошку и букет, поднялась по лестнице в спальню девочек. Она ожидала, что все уже давно спят, но, едва она приоткрыла дверь и скользнула внутрь, как её оглушил яркий свет сразу трёх светильников и дружный хор голосов. — Ну наконец-то! — воскликнула Мэри, которая сидела на своей кровати, поджав под себя ноги и сжимая в руках подушку, которую она, судя по её взлохмаченным, примятым волосам, до этого терзала в ожидании. — Явилась — не запылилась, — с довольной усмешкой протянула Марлин, которая, в отличие от Мэри, не стала дожидаться подругу в постели, а, облачённая в свою любимую пижаму, восседала на стуле посреди комнаты, закинув ногу на ногу и скрестив руки на груди. Её цепкий взгляд тут же прошёлся по Вивиан с ног до головы. — Ну-ка, ну-ка, — она подалась вперёд, — поглядите-ка на неё. Щёки горят, глаза блестят. Свидание, я так понимаю, удалось на славу? И когда свадьба? — Марлин! — в один голос, хоть и с разными интонациями, воскликнули Лили и Мэри. — А что Марлин? — фыркнула та, ничуть не смутившись и продолжая сверлить Вивиан своим острым взглядом. — Я, между прочим, первая, кто сказала, что Крауч на неё глаз положил! Так что давай, Поттер, колись. — Ой, да ну тебя, Марлин, — Вивиан, чувствуя, как кончики ушей начинают пылать, попыталась отмахнуться от подруги, но голос её предательски дрогнул, сорвавшись в какой-то смущённый полувздох, и она опустила Персефону на свою кровать, а цветы поставила в вазочку, стоящую на подоконнике. — Ничего такого особенного, — опустилась она на кровать. — Ага, — Марлин хитро прищурилась. — Ну же, Вив, не томи!       Мэри, прижимая к груди подушку и переводя полный жадного, нетерпеливого любопытства взгляд с Марлин на Вивиан, не выдержала. Её нижняя губа, и без того чуть капризно выпяченная, задрожала. — Ви-и-ив, ну пожа-а-алуйста! — протянула она умоляющим, почти плачущим тоном и для пущей убедительности похлопала ладонью по покрывалу рядом с собой, приглашая подругу сесть.       Вивиан, побеждённая этим двойным натиском, тяжело вздохнула и, поднявшись, пересела на кровать к Мэри, привалившись спиной к горке подушек. Лили лишь чуть пододвинулась ближе. — Ну ладно, — сдалась Вивиан, пряча лицо в ладонях и чувствуя, как от одной только мысли, что ей придётся рассказывать, у неё снова начинают гореть щёки. — Уговорили, чертовки. Но только, чур, потом не смеяться. И, ради Мерлина, Марлин, без твоих пошлых комментариев! — Я? Да никог…! — попыталась возмутиться Марлин, сделав серьёзное лицо, которое вышло скорее забавным, но, не договорив, глянула на Вивиан, нахмурившую брови, давая понять, что просит совершенно серьёзно. — Ла-а-адно, — протянула она.       И Вивиан, всё ещё пряча глаза и теребя пальцами край покрывала, начала рассказывать. Сбивчиво, путаясь в словах и то и дело замолкая, проваливаясь в свои собственные, всё ещё такие свежие и яркие воспоминания. — А потом… — она на мгновение замолчала, и её пальцы замерли, и она подняла глаза на подруг, которые слушали её, затаив дыхание, и в конце концов выдохнула: — …а потом я его поцеловала. Не знаю, что на меня нашло. Он говорил что-то… — Чего-о-о?! — взвизгнула Мэри, подскочив на кровати так резко, что подушка взлетела в воздух и, описав дугу, шлёпнулась на пол. — Ай да ты. Не ожидала от тебя такой прыти, честно скажу. И что же наш доблестный мистер Крауч? Не упал в обморок от такой наглости? — спросила Марлин, откидываясь на спинку стула и скрещивая руки на груди. — Нет, — Вивиан тихо, счастливо рассмеялась, качая головой. — Он сначала замер, я думала, он меня сейчас оттолкнёт. А потом… он обнял меня. И поцеловал в ответ. — Она снова запнулась, прижимая ладонь к груди. — Боже мой, — выдохнула Мэри. — Это же просто мечта. Ну принц прям. — Ну, принц не принц, но парень он, судя по всему, не промах, — резюмировала Марлин, удовлетворённо кивнув. — И, главное, в отличие от некоторых, — она многозначительно покосилась в сторону, — умеет ценить то, что ему досталось. И не строит из себя хрен знает что. Так что я тебя поздравляю, Поттер. — Это и правда чудесно, Вив, — наконец-то подала голос Лили и, взяв Вивиан за руку, легонько, ободряюще сжала её холодные, чуть подрагивающие пальцы. — Я очень, очень рада за тебя. Барти, конечно, всегда казался мне немного… странным, — она улыбнулась, словно извиняясь за это определение, — но он, безусловно, очень умный и… достойный человек. И он явно к тебе неравнодушен. — Спасибо, Лилс, — прошептала Вивиан. — Так, — Марлин хлопнула себя по коленям и поднялась со стула. — Это всё, конечно, очень мило и трогательно, но давайте ближе к делу. Вив, вы теперь, я так понимаю, встречаетесь? За ручку ходить будете, целоваться на виду у всех, ставить друг другу засосы и всё такое? — А что? Это нормальные, здоровые отношения! — парировала та, ничуть не смутившись и уперев руки в боки. — Я просто хочу знать, насколько серьёзны намерения этого вашего Барти. — Ну… — Вивиан замялась, теребя пальцами край одеяла и чувствуя, как от одной только мысли, чтобы произнести это вслух, чтобы назвать их отношения «отношениями», у неё кружится голова. — Я думаю да. Думаю, теперь мы встречаемся. Мы, правда, это не обсуждали такими словами, но после того, что случилось… ну, вы понимает. — А во-вторых, — продолжила Марлин и хитро прищурилась, — …мне до смерти интересно посмотреть на рожу Блэка, когда он сам, каким-нибудь чудом, до этого додумается. — Ой, Марлин, ну зачем ты так? — встряла Мэри, чьё романтическое настроение было слегка покорёжено этим внезапным проявлением кровожадности. — Может, им вообще не стоит знать? Ну, какое им дело до того, с кем встречается Вив? Тем более Джеймсу. Ты же знаешь, какой он вспыльчивый. Он же Крауча на дух не переносит, хотя прямо и не говорит. Представляешь, что будет, если он узнает, что его родная сестра целовалась со слизеринцем?       Вивиан вдруг выпрямилась. Она совсем забыла о Джеймсе. Зная его патологическую, доходящую до идиотизма ненависть ко всему, что носило зелёный галстук, и его гипертрофированное, почти болезненное чувство опеки над ней, трудно было представить, что он просто пожмёт плечами и скажет: «Ну, сестрёнка, счастья вам!». — Я сама ему скажу, — твёрдо произнесла она и, расправив плечи, взглянув сначала на Мэри, а потом на Марлин, продолжила: — Это моя жизнь. И мои отношения. И я не собираюсь ни перед кем отчитываться. Даже перед Джеймсом. — Фух, ну и славненько, — выдохнула Мэри, откидываясь на подушки, и, закинув руки за голову, мечтательно протянула: — Ай да Крауч. Кто бы мог подумать, а? — Кстати, о Блэке, — продолжила она. — Вив, а что между вами вообще произошло сегодня утром? Я, честно говоря, так и не поняла. Вы же вроде нормально разговаривали, а потом вдруг — бац! — и ты уже орёшь на него на весь Большой зал, а он, кажется, и сам не понял почему. И зачем ты на него так смотрела? Ну, перед тем, как закричать? Ты сидела, уставившись на него, не мигая, и даже, кажется, не дышала. Это было… жутковато, если честно.       Вивиан снова опустила взгляд на свои руки. Признаваться в том, что она пыталась сделать с Сириусом, было стыдно. Но врать подругам было бы ещё большим предательством. Она глубоко вздохнула, собираясь с духом. — Я пыталась прочитать его мысли, — выпалила она, не поднимая глаз. — Применить легилименцию. Чтобы понять, что он ко мне чувствует. Потому что он сказал, что его сердце занято. И я… я просто хотела узнать — кем.       Марлин и Мэри переглянулись и на мгновение замерли от неожиданности такого признания, и Марлин, хмыкнув, присвистнула. — И что? Узнала, кем занято его драгоценное сердце?       Вивиан сглотнула и наконец подняла на них глаза, полные досады и разочарования. — В том-то и дело, что ничего, — ответила она глухо, и в её голосе прозвенела плохо скрываемая горечь недавнего поражения. — Пустота. Он для меня закрыт, понимаете? И это бесит меня больше всего! Я чувствую себя полной дурой. — Вот это да, — только и смогла выдохнуть Мэри. — А знаешь, что? — медленно начала Марлин. — Ты уж прости, что я так говорю, но, может, оно и к лучшему, что ты решила забить на него и согласилась на свидание с Краучем.       Персефона, выбравшаяся из своего убежища под кроватью Лили, куда успела забраться, пока девочки болтали, вспрыгнула на колени Вивиан и, покрутившись, свернулась клубочком. Вивиан запустила пальцы в её шерсть. — Может быть, — начала Вивиан. — Не повредило уж точно. — Вивиан усмехнулась, подняв глаза с кошки на подруг. — Только, пожалуйста, как вы и обещали, никому. Особенно Джеймсу. Я скажу ему сама. — Конечно, Вив! — пропищала Мэри, утыкаясь носом в её плечо. — Мы ж умеем хранить секреты, — улыбнулась Лили, тряхнув волосами.       Через полчаса в спальне наконец погас свет.