Золотая клетка

Приют имени Хэвон находился на южной окраине, где небо вечно было цвета старого бетона, а воздух пах дешевым синтетическим топливом и отчаянием. Тэхену было шесть лет, когда он впервые понял, что такое быть альфой. Это случилось в общей спальне, где на сорок кроватей приходилось сорок альф-сирот и ни одного взрослого, которому было бы до них дело. Тэхен проснулся от того, что кто-то тяжелый сидел на его груди, прижимая его руки к матрасу костлявыми коленями. — Новенький, — сказал мальчик сверху. Тэхен запомнил его лицо: широкие скулы, разбитую губу, глаза, которые уже научились не моргать. — Знаешь правила? Тэхен не знал правил. Он знал только, что три дня назад его отец — альфа, как и он, но сломавшийся,как старая мебель — оставил его у ворот приюта и ушел, не обернувшись. — Первое правило, — мальчик наклонился ближе, и Тэхен почувствовал его запах — резкий, агрессивный, совсем недетский, — альфы не плачут. Тэхен не плакал. Он смотрел в потолок, где трещина напоминала карту реки, и ждал. — Второе правило, — продолжил мальчик, — слабые не выживают. Удар пришелся в скулу. Тэхен не вскрикнул. Он не знал, почему — может быть, потому что в его маленьком теле уже жила та самая гордость, о которой говорили воспитатели с таким презрением в голосе. А может быть, потому что отец однажды сказал ему: «Ты должен быть сильнее меня. Иначе зачем все это?» Он не знал, что значит «все это». Но он запомнил. Когда мальчик замахнулся во второй раз, Тэхен ударил первым. Он не думал. Он просто сделал. Кулак, сжатый так сильно, что ногти впились в ладонь, вошел в солнечное сплетение обидчика, и тот сложился пополам с хриплым выдохом. Тэхен перекатился, оказался сверху и прижал его к кровати — точно так же, как минуту назад держали его. Он смотрел в расширенные глаза мальчика и чувствовал, как что-то темное и горячее поднимается из груди. Желание сделать больно. Желание сломать. «Альфы, — говорил отец, когда он был совсем маленьким, — это пламя. Нас можно направить, можно сдерживать, но нельзя погасить. Если потушить альфу, он становится пеплом. А пепел никому не нужен». Тэхен разжал пальцы. — Третье правило, — сказал он, глядя на мальчика, который смотрел на него с чем-то похожим на страх, — не трогай тех, кто сильнее. Он слез с кровати, вернулся на свою и закрыл глаза. Под веками все еще горело красным, и кулаки дрожали от напряжения, которое некуда было деть. Этой ночью он не спал. Он слушал, как дышат другие альфы — тяжело, тревожно, даже во сне не отпуская инстинкты, — и думал об отце. Он был сильным. Тэхен помнил, как он мог одной рукой поднять его над головой, как смеялся, когда он визжал от восторга. Он работал на складе — тяжелая физическая работа, которую давали альфам без образования и связей. Возвращался домой с синяками на руках, но всегда улыбался, когда видел его. А потом он сломался. Тэхен не знал, что именно произошло. Однажды он пришел с работы и сел на пол посреди комнаты, глядя в одну точку. Он не двигался, не говорил, не реагировал, когда он звал его. Его запах — всегда теплый, напоминающий сухую траву и почему-то корицу — стал кислым, едким. Он не плакал. Альфы не плачут. Он просто перестал быть. Три дня спустя он привел его в приют. — Я не могу больше, — сказал он, глядя куда-то мимо его лица. — Прости. Он ушел, и Тэхен смотрел ему вслед, пока его спина не растворилась в сером тумане южной окраины. Ему было шесть лет. Он не плакал. --- Приют имени Хэвон был одним из сотен подобных заведений, разбросанных по окраинам мегаполисов. Официально он назывался «Учреждение для социальной адаптации несовершеннолетних альф». Неофициально — кузницей солдат, фабрикой телохранителей, конвейером, который перерабатывал ненужных альф в послушных исполнителей. Система работала просто. Альфы рождались в низших слоях общества — потому что омеги высшего класса предпочитали заключать браки с другими омегами, производя на свет омег-наследников. Альфы были нужны для тяжелой работы, для охраны, для выполнения приказов. Но они были опасны. Их агрессию, их силу, их инстинктивную потребность в доминировании нужно было контролировать. Поэтому их забирали рано. В приюте Тэхена учили трем вещам: дисциплине, выносливости и послушанию. Воспитатели — суровые безынициативные четы, которые сами когда-то вышли из таких же приютов, — не тратили время на ласку или объяснения. — Ты — инструмент, — говорил главный воспитатель, седой альфа с лицом, изрезанным шрамами. — Инструмент не имеет желаний. Инструмент не имеет чувств. Инструмент выполняет задачу. — Для кого? — спросил однажды Тэхен. Ему было десять, и он уже научился задавать вопросы, когда это было безопасно. — Для тех, кто платит, — ответил воспитатель. — Те, кто наверху, знают, как использовать нас. И за это они дают нам цель. — А если я не хочу быть инструментом? Воспитатель посмотрел на него долгим взглядом. В его глазах не было жестокости — только усталость. — Тогда ты станешь пеплом, — сказал он. — А пепел никому не нужен. Тэхен вспомнил слова отца. Он замолчал и больше не задавал вопросов. --- В четырнадцать Тэхен поступил в военную академию «Цитадель». Это был лучший путь для альфы из приюта — четыре года жесткой подготовки, после которых открывались двери в корпоративную охрану, в частные армии, в личную защиту. В «Цитадели» не было слабых. Слабых отсеивали на первом же курсе, отправляя обратно в приюты или, что чаще, на стройки и заводы, где альфы работали до тех пор, пока их тела не начинали разваливаться. Тэхен не был слабым. Он был быстрым — невероятно быстрым для альфы его комплекции. Преподаватели говорили, что у него редкое сочетание: реакция, позволяющая уклоняться от ударов, и сила, чтобы наносить их с сокрушительной мощью. Он забирался на верхние строчки рейтинга и держался там, не прилагая видимых усилий. Но дело было не в усилиях. Дело было в том, что Тэхену нужно было куда-то девать ту темную, горячую энергию, которая копилась в нем с шести лет. Нужно было направить ее, обуздать, заставить работать на него, а не против. В спаррингах он не злился. Он становился холодным, расчетливым — и это пугало противников больше, чем любая агрессия. Он видел уязвимые места, просчитывал траектории, наносил удары точно в нужные точки, с нужной силой. — Ты мог бы быть убийцей, — сказал ему однажды тренер по рукопашному бою, альфа с татуировкой на шее, означавшей службу в элитном подразделении. — Лучшим в своем поколении. — Я не хочу убивать, — ответил Тэхен. — Хороший убийца не хочет. Он просто делает. Тренер улыбнулся — криво, одними губами, и Тэхен понял, что это был тест. — Ты прошел, — сказал тренер. — В отличие от большинства, ты умеешь отключать желание. Это редкость среди альф. Береги это. Тэхен не знал, как объяснить, что он не «отключает» желание. Что у него просто…нет желаний доминировать. Он не хотел власти, как другие альфы. Не хотел доминировать, не хотел доказывать свое превосходство. Он хотел только одного: найти место, где его не будут считать инструментом. Где его существование будет иметь смысл, не связанный с тем, сколько ударов он может выдержать или сколько врагов — нейтрализовать. Он так и не нашел такого места. После «Цитадели» была корпорация «Санхва» — огромный конгломерат, контролируемый кланом Пак. Тэхен попал в личную охрану вице-президента по развитию, омеги среднего класса по фамилии Кан. Кан оказался невысоким, полноватым мужчиной с вечно озабоченным выражением лица и привычкой кричать на подчиненных. — Ты, — орал он на Тэхена в первый же день, тыча пальцем в его сторону, — будешь стоять у двери и не отсвечивать. Твое дело — открывать рот только когда я скажу. Понял? — Понял, — ответил Тэхен. Он стоял у двери три года. Он открывал рот только когда ему говорили. Он не отсвечивал. Он смотрел, как омеги высшего класса приходят и уходят, как они разговаривают друг с другом — мягкими, вкрадчивыми голосами, как переливают деньги из одного кармана в другой, как принимают решения, от которых зависят судьбы тысяч альф, которые даже не знают их имен. Он смотрел, как Кан унижает своих подчиненных, как называет их «тупыми животными», как угрожает отправить обратно на стройки, если они хоть раз посмотрят на него не тем взглядом. Он смотрел и чувствовал, как ненависть растет в нем, медленно, как коррозия. Он ненавидел не Кана. Кан был просто винтиком в системе, слишком мелким, чтобы заслуживать настоящей ненависти. Он ненавидел систему, которая сделала альф расходным материалом. Которая забрала у него отца, превратила его в инструмент, а потом сказала: будь благодарен, что ты вообще кому-то нужен. Он ненавидел омег, которые смотрели на него сверху вниз, не видя в нем человека. Которые говорили о нем в третьем лице, когда он стоял в двух шагах. Которые покупали его тело и его время, но никогда не спрашивали, как его зовут. Он ненавидел себя за то, что позволял так с собой обращаться. Но он не знал, как по-другому. Когда пришло предложение от клана Чон, Тэхен согласился не из-за денег и не из-за статуса. Он согласился, потому что ему было интересно. Клан Чон был одним из пяти великих кланов, контролировавших почти треть экономики страны. Их наследник, Чон Чонгук, считался вундеркиндом — в двадцать три года он уже управлял несколькими компаниями и, по слухам, готовился принять полномочия главы клана раньше срока. И еще: о нем говорили, что он не похож на других омег его круга. «Он жесток», — говорили одни. «Он гений», — возражали другие. «Он опасен», — шептали третьи, и в их голосах Тэхену слышалось что-то похожее на восхищение. Тэхен хотел увидеть этого омегу своими глазами. Хотел понять, чем он отличается от Кана и всех прочих, которые использовали альф как инструменты, а потом выбрасывали, как сломанные детали. Он хотел убедиться, что ненависть, которую он носил в себе двенадцать лет, имеет под собой основание. Или, может быть, — хотя он не позволял себе думать об этом, — найти доказательство, что она не имеет. --- В резиденцию клана Чон Тэхен въехал в воскресенье, за день до первого рабочего дня. Резиденция располагалась в северном пригороде, на холме, откуда открывался вид на весь мегаполис. Это был не один дом, а целый комплекс: главное здание в стиле неоклассицизма с колоннами и барельефами, три гостевых корпуса, отдельный блок для охраны, подземный паркинг на сотню машин и вертолетная площадка. Секретарь Хан — бета лет пятидесяти с гладкими, успокаивающими феромонами — провел Тэхена по территории, объясняя правила: — Перемещаться по главному корпусу разрешено только по служебным лестницам и коридорам. Лифт в личное крыло главы — отдельный, ключ-карта будет у вас. В личные покои наследника входить запрещено без прямого приглашения. Оружие носите при себе, но в кабинетах, где проходят переговоры с внешними партнерами, оно должно быть скрыто. — Понял, — сказал Тэхен. — Рацион — в столовой для персонала, третий корпус. Если господин Чон задерживается на переговорах, вы обедаете вместе с ним в его рабочем кабинете. У вас есть вопросы? — Каков режим работы? — Вы находитесь при господине Чоне 24/7. У вас будет личная комната в блоке охраны, но ночевать вы будете в комнате для телохранителей, смежной со спальней господина Чона — Секретарь Хан посмотрел на него с легкой усмешкой. — Это стандартная практика для личной охраны высшего класса. Вас не предупреждали? — Предупреждали, — ответил Тэхен ровно. Его предупреждали. И все равно осознание того, что он будет спать в двух метрах от омеги, которого должен защищать, вызвало в нем глухое раздражение. Еще одно напоминание о том, что альфы в этой системе — не люди, а пешки. Телохранитель не имеет права на личное пространство, потому что его личное пространство — это собственность того, кого он охраняет. — Ваша комната, — сказал секретарь Хан, открывая дверь в конце длинного коридора. Комната оказалась больше, чем ожидал Тэхен. Широкая кровать, письменный стол, шкаф для формы, отдельный душ. Чисто, функционально, без лишних деталей. — Завтра в семь утра вы сопровождаете господина Чона на завтрак, — сказал секретарь Хан. — Затем переговоры в центральном офисе до обеда, после обеда — встречи в резиденции. Господин Чонгук предпочитает, чтобы телохранители не вмешивались в его расписание без крайней необходимости. — Не вмешиваться, — повторил Тэхен. — Понял. Секретарь Хан задержался в дверях. — Вы знаете, почему вас выбрали? — Потому что я прошел отбор. — Вы прошли отбор, потому что госпожа Чон, его мать, настояла на кандидате со стороны. — В голосе секретаря прозвучало предостережение. — Предыдущие телохранители… слишком привязывались к Господину Чону. Слишком много позволяли себе. Госпожа Чон считает, что взгляд со стороны поможет сохранить профессиональную дистанцию. — Я понял, — сказал Тэхен. Секретарь Хан кивнул и закрыл за собой дверь. Тэхен остался один. Он прошелся по комнате, проверяя углы, прислушиваясь к звукам. За стеной было тихо. Вентиляция работала бесшумно. Окно выходило во внутренний двор, где росли декоративные деревья с аккуратно подстриженными кронами. Он подошел к окну и посмотрел на главный корпус. В окнах третьего этажа горел свет — там, по словам секретаря Хана, располагались личные покои наследника. Чон Чонгук. Тэхен попытался представить, каким будет завтрашнее знакомство. Наверное, как и все предыдущие: быстрый осмотр, дежурные вопросы, формальное «добро пожаловать». Чонгук, скорее всего, даже не посмотрит на него — слишком занят, слишком важен, чтобы тратить время на очередного альфу-телохранителя. Это было даже лучше. Тэхен не хотел, чтобы на него смотрели. Он расстегнул ворот формы и провел ладонью по шее, где под кожей пульсировала сонная артерия. В приюте их учили контролировать феромоны до такой степени, чтобы они не выдавали эмоций. Тэхен научился этому лучше всех. Его запах — сухая трава и корица, доставшийся от отца — всегда был ровным, нейтральным, нечитаемым. Он был идеальным инструментом. Тэхен лег на кровать и закрыл глаза. Завтра начнется новая работа. Новый омега, который будет смотреть на него сверху вниз. Новые приказы, новые унижения, которые нужно проглатывать, не меняя выражения лица. Он уже привык. Но где-то глубоко, в том самом темном месте, где жила ненависть, что-то шевельнулось. Не надежда — он давно разучился надеяться. Ожидание. Животное, инстинктивное чувство, что завтрашний день будет не таким, как все предыдущие. Тэхен открыл глаза и посмотрел в потолок. На потолке не было трещин. --- Чонгук проснулся в пять утра, как делал это каждое утро с четырнадцати лет. Он не любил будильники — механический звук казался ему насильственным, грубым. Его тело научилось просыпаться само, ровно за час до того, как первый луч солнца касался восточного крыла резиденции. Он лежал с открытыми глазами, привыкая к новому дню. Слушал тишину. В резиденции было тихо — так тихо, как может быть только в доме, где каждый звук контролируется, каждый шорох предусмотрен. Никто не кашлянет, не уронит стакан, не пройдет лишний раз по коридору без разрешения. Иногда Чонгуку казалось, что он живет в мавзолее. Он сел на кровати, спустил ноги на пол. Пальцы коснулись теплого деревянного покрытия — подогрев пола включался автоматически за полчаса до его пробуждения, по расписанию, которое он сам же и составил. Каждая деталь в его жизни была расписана. Каждое движение — просчитано. Это была не паранойя. Это была необходимость. Он встал, прошел в ванную, не глядя в зеркало. Он знал свое лицо — знал его слишком хорошо, чтобы тратить время на рассматривание по утрам. Умывание, чистка зубов, легкий гель для волос — ровно столько, чтобы уложить непослушные пряди, но не выглядеть неестественно. Он одевался сам. Это было единственное, в чем он позволял себе маленький бунт против протоколов. Омеги его «ранга» обычно пользовались помощью горничных — бет или «низкоранговых» омег, которые помогали с застежками, галстуками, запонками. Чонгук терпеть не мог, когда к нему прикасались чужие руки. Темно-серый костюм, белая рубашка, запонки с гербом клана — стилизованная птица феникс, расправляющая крылья. Он застегнул пуговицы, поправил манжеты, бросил быстрый взгляд в зеркало. На него смотрел молодой омега с идеальной осанкой и пустыми глазами. Чонгук отвернулся. --- Завтрак в резиденции клана Чон был ритуалом, который соблюдался неукоснительно. В семь утра в малой столовой накрывали стол на двоих — для него и его матери, госпожи Чон Миён. Сегодня, как и всегда, Чонгук пришел первым. Он занял свое место во главе стола — не центральное, которое принадлежало матери, но правое, символизирующее его статус наследника. Сел, развернул салфетку, положил на колени. Кофе — черный, без сахара — уже стоял перед ним, дымясь ровно настолько, чтобы не обжечь губы при первом глотке. Он пил кофе и ждал. Мать вошла ровно в семь ноль-ноль. Госпожа Чон Миён была омегой в полном расцвете своих сил — пятьдесят два года, но выглядела на сорок. Высокая, худая, с идеальной выправкой, которая не сдавалась даже за завтраком. Ее феромоны — тонкие, едва уловимые, с оттенком сандала и чего-то горьковатого — наполняли комнату, заставляя воздух становиться плотнее. — Доброе утро, — сказала она, садясь напротив. — Доброе утро, матушка. Она не улыбнулась. Чон Миён вообще редко улыбалась — по крайней мере, в присутствии сына. Чонгук не помнил, чтобы она улыбалась ему после того, как ему исполнилось семь. Семь лет. Возраст, когда омеги из высших кланов начинали обучение. Когда их забирали у нянек и гувернеров и передавали в руки наставников, которые должны были выковать из них лидеров. Чонгуку было семь, когда он впервые понял, что его мать не любит его. Она уважала его — как наследника, как продолжение рода, как будущее клана. Но не любила. Он не знал, почему. Он перестал задавать этот вопрос в десять лет, когда понял, что ответ ему не нужен. Вопросы «почему» были роскошью, которую омеги его класса не могли себе позволить. — Ты видел нового телохранителя? — спросила мать, пригубив чай. — Вчера. Кратко. — И? Чонгук пожал плечами. — Альфа как альфа. Натренированный. Дисциплинированный. — Он сделал паузу. — Смотрит на меня так, будто я отобрал у него что-то ценное. Мать подняла бровь. — Необычная наблюдательность. Обычно ты не обращаешь внимания на то, как на тебя смотрят. — Обычно мне не приводят телохранителей, которые ненавидят меня с первого взгляда. — Он не ненавидит, — спокойно сказала мать. — Он просто не прошел клановую систему. Такие альфы часто испытывают… напряжение, когда сталкиваются с нашей средой. — Напряжение, — повторил Чонгук. — Хорошее слово. Когда он вцепится мне в горло, я скажу: «Не волнуйтесь, это просто напряжение». Тишина повисла над столом. Мать смотрела на него долгим, изучающим взглядом. Чонгук выдержал его, не моргнув. Он научился этому в десять лет — не отводить глаза, когда мать смотрит на него. — Ты становишься циничным, — сказала она наконец. — Я становлюсь практичным. — Цинизм — это слабость, Чонгук. Это признак того, что ты разочаровался в людях. Лидер не имеет права разочаровываться. — Лидер не имеет права на многое, — ответил Чонгук, поднимаясь. — Я готов к переговорам. Могу я быть свободен? Мать кивнула, и он вышел из столовой, чувствуя на спине ее взгляд. --- Секретарь Хан ждал его в холле. Рядом, застыв в двух шагах, стоял новый телохранитель. Чонгук остановился и посмотрел на него. Вчера, на собеседовании, он намеренно не рассматривал альфу — это было частью игры. Показать, что он не заинтересован, что кандидат — лишь формальность, которую нужно утвердить и забыть. Но сейчас, при дневном свете, он позволил себе взглянуть. Альфа был высоким — выше Чонгука на полголовы, с широкими плечами, которые делали даже простую стойку похожей на изготовку к бою. Темные волосы, коротко стриженные, открывали жесткие скулы и тяжелую челюсть. Глаза — темно-карие, почти черные — смотрели куда-то сквозь Чонгука, на точку ровно над его левым плечом. Форма — стандартная для телохранителей клана: черный костюм, белая рубашка, галстук. Никаких украшений, никаких отличительных знаков. Но Чонгук заметил, как сидит ткань на его плечах — с запасом, который позволял двигаться свободно, не сковывая руки. Альфа был опасен. Это было видно невооруженным взглядом. Но Чонгук видел больше. Он видел напряжение в сжатых челюстях, жесткость в прямой спине, сдержанность в опущенных руках. Этот альфа не просто стоял на посту. Он сдерживался. Каждую секунду, каждое движение давалось ему с трудом, словно он постоянно боролся с желанием сделать что-то другое. Интересно, — подумал Чонгук. — Что именно? — Господин Чонгук, — сказал секретарь Хан, — это Ким Тэхен, ваш новый личный телохранитель. Чонгук кивнул, не протягивая руки. Альфы не пожимали руки омегам высшего класса — это было нарушением протокола. Он просто посмотрел на телохранителя и сказал: — Сегодня переговоры с представителями клана Ли. Вы будете ждать в машине. В зал переговоров вас не приглашают. — Понял, — ответил альфа. Голос низкий, ровный, без эмоций. Чонгук ждал. Обычно в этом месте телохранители говорили что-то еще — «я буду готов», «вы можете на меня положиться», что-нибудь из стандартного набора фраз, которые они заучивали на курсах этикета. Ким Тэхен промолчал. Он просто стоял, глядя в точку над плечом Чонгука, и ждал дальнейших указаний. Чонгук почувствовал легкое раздражение. Он не знал, что именно его задело — может быть, то, что этот альфа не пытался ему понравиться. Или то, что он даже не пытался сделать вид, что пытается. — Тогда поехали, — сказал Чонгук и направился к выходу. Секретарь Хан пошел справа. Ким Тэхен — слева, на полшага позади. Когда они вышли из главного корпуса, утреннее солнце уже поднялось достаточно высоко, чтобы залить парковку ярким, почти ослепляющим светом. Чонгук прищурился и достал солнцезащитные очки — тонкая оправа, темные стекла, скрывающие глаза. — Машина готова, — сказал секретарь Хан, открывая дверь черного лимузина. Чонгук сел на заднее сиденье, Хан — на переднее пассажирское. Ким Тэхен занял место за рулем. Чонгук удивился, но ничего не сказал. Обычно телохранители сидели на переднем пассажирском, а водителем был отдельный сотрудник. Но этот альфа, видимо, решил, что будет сам вести машину. Или ему не доверяют чужих водителей. Чонгук включил планшет, пробегая глазами файлы по предстоящим переговорам. Клан Ли уже три месяца пытался продавить сделку, которая была невыгодна Чонам. Они давили на эмоции, на личные связи, пытались использовать старые долги. Чонгук знал их тактику — они рассчитывали на то, что он молод и неопытен. Они ошибались. Он поднял глаза и через зеркало заднего вида встретился взглядом с Ким Тэхеном. Альфа смотрел на дорогу, его лицо было непроницаемым. Но Чонгук заметил, как его пальцы сжимают руль — не слишком сильно, но с достаточным напряжением, чтобы побелели костяшки. Он смотрел на эти руки — широкие, сильные, с коротко остриженными ногтями и едва заметным шрамом между большим и указательным пальцем, — и думал о том, что знает об этом альфе. Приют. Академия. Корпоративная охрана. Никаких связей, никакой поддержки, никакого будущего, кроме того, которое он построил сам. Чонгук знал этот путь. Он знал, что он означает. Годы унижений, годы, когда тебя считают инструментом, а не человеком. Годы, когда ты сжимаешь челюсти так сильно, что они начинают болеть, и учишься не показывать, как тебе больно. Он знал, потому что сам прошел через это. В дорогом костюме, в окружении прислуги, но прошел. Альфа не знал этого. Альфа смотрел на него и видел капризного ребенка в дорогом костюме, который получил все, не прикладывая усилий. Чонгук усмехнулся про себя. Посмотрим, как долго ты будешь так думать, Ким Тэхен. Посмотрим, как долго твоя ненависть будет казаться тебе оправданной. Он опустил взгляд в планшет и больше не поднимал его до конца поездки. --- Переговоры затянулись до обеда. Клан Ли пришел с полным составом: три омеги высшего класса, двое советников-бет и четверо альф-телохранителей, которые застыли у стен, демонстрируя силу. Чонгук пришел один — если не считать секретаря Хана и Ким Тэхена, который остался в машине, как ему и было приказано. — Господин Чон, — сказал глава делегации, пожилой омега с седыми висками и масляной улыбкой, — мы рады, что вы нашли время для встречи. — У меня всегда есть время для тех, кто хочет вести дела с моим кланом, — ответил Чонгук, занимая место за столом. — Но не для тех, кто пытается обмануть нас. Тишина повисла в зале. Глава делегации перестал улыбаться. — Я не понимаю, о чем вы. — Вы предлагаете нам контракт на поставку редкоземельных металлов по цене, которая на тридцать процентов выше рыночной. В обосновании вы ссылаетесь на повышенные издержки добычи, но, согласно вашей собственной отчетности, — Чонгук вывел на экран график, — ваши издержки за последний квартал снизились на двенадцать процентов. Вы намеренно завышаете цену, рассчитывая, что я не проверю цифры. — Это… — начал глава делегации. — Это оскорбление, — закончил Чонгук. — Вы пришли на мою территорию, в мой дом, и попытались меня обмануть. Вы ошиблись адресом. Он говорил спокойно, почти лениво, но в его голосе было что-то, что заставило телохранителей у стен незаметно напрячься. Омеги клана Ли переглянулись. — Господин Чон, — вмешался один из советников, — возможно, мы неправильно поняли друг друга. Давайте обсудим условия… — Обсуждать нечего, — отрезал Чонгук. — Вы получите контракт по рыночной цене. Или не получите его вовсе. У меня есть другие предложения. Он встал, давая понять, что встреча окончена. Советники засуетились, глава делегации побледнел. — Мы согласны, — быстро сказал он. — По рыночной цене. Чонгук остановился. — Я не закончил, — сказал он, оборачиваясь. — Вы попытались меня обмануть. За это вы получите контракт на пять процентов ниже рыночной цены. Как компенсацию за потраченное время. — Но это… — Это щедрое предложение, — сказал Чонгук. — Вы можете принять его сейчас или не получить ничего. У меня встреча через час. Он вышел из зала, не дожидаясь ответа. Секретарь Хан догнал его в коридоре. — Они согласятся, — тихо сказал он. — Знаю, — ответил Чонгук, не сбавляя шага. — У них нет выбора. Их поставщики перешли к нам три месяца назад. Они нуждаются в этом контракте больше, чем мы. Секретарь Хан ничего не сказал, но Чонгук почувствовал его одобрение. Как всегда, молчаливое, профессиональное, без лишних эмоций. Когда они вышли из здания, Ким Тэхен уже ждал у машины. Он открыл заднюю дверь, не задавая вопросов. Чонгук сел в машину и только тогда позволил себе выдохнуть. Он ненавидел переговоры. Не потому, что они были сложными — они были как раз предсказуемыми, а потому,что он ненавидел их, потому, что каждый раз ему приходилось играть роль: жесткий, расчетливый, несгибаемый. Каждый раз он давил, унижал, заставлял других соглашаться. Это было необходимо. Это была его работа. Но это не значило, что ему это нравилось. Он взглянул в зеркало заднего вида. Ким Тэхен смотрел на дорогу, его лицо было спокойным, но Чонгук заметил, как изменилось его дыхание — чуть глубже, чуть медленнее. Альфа слышал. Альфа все слышал через открытую дверь или через наушник, который, по правилам, должен был быть у него. Чонгук почувствовал странное желание объясниться. Сказать: это не я, это всего лишь игра. На самом деле я не такой. Но он подавил это желание. Ким Тэхен был телохранителем. Ему не нужно было знать, какой Чонгук на самом деле. Ему нужно было только защищать его. И ненавидеть. Ненависть была безопаснее. Ненависть не требовала объяснений. --- Остаток дня прошел в рутине. Встречи, отчеты, звонки. Чонгук работал в своем кабинете до позднего вечера, а Ким Тэхен стоял у двери, невидимый и неслышимый, но присутствие его чувствовалось — тяжелое, напряженное, как сжатая пружина. В одиннадцать Чонгук закрыл ноутбук и вышел в коридор. — Я закончил, — сказал он, не глядя на телохранителя. — Можешь быть свободен до утра. — Мне приказано находиться при вас 24/7, — ответил Тэхен. — Сейчас я иду в свою спальню. Что, по-твоему, может случиться со мной по дороге? — Неизвестно. Поэтому я провожу вас. Чонгук остановился и повернулся к нему. В коридоре было полутемно — свет давали только редкие бра на стенах, создавая длинные тени. Ким Тэхен стоял в двух шагах, и в этом свете его лицо казалось вырезанным из камня. — Ты всегда следуешь приказам, Ким Тэхен? — спросил Чонгук. — Это моя работа. — А если приказ противоречит тому, что ты считаешь правильным? Альфа молчал несколько секунд. — Я не знаю, что правильно, — сказал он наконец. — Я знаю только, что должен делать. Чонгук смотрел на него. В этом ответе не было подхалимства, не было желания угодить. Была только усталая, жестокая честность. — Хорошо, — сказал Чонгук. — Проведи. Они пошли по коридору — Чонгук впереди, Ким Тэхен сзади. Между ними было ровно два шага — расстояние, которое позволяло альфе среагировать на любую угрозу, но не нарушало личное пространство. Чонгук чувствовал его за спиной. Тяжелый, молчаливый, невидимый. Как тень. Когда они дошли до двери его спальни, Чонгук остановился. — Твоя комната? — спросил он, не оборачиваясь. — Смежная. Справа. Чонгук кивнул. Он уже знал это — секретарь Хан показывал ему план блока охраны. Спальня наследника, смежная комната для телохранителя, отдельный выход на пожарную лестницу. Все продумано, все просчитано. — Спокойной ночи, Тэхен, — сказал Чонгук, входя в спальню. — Спокойной ночи, — ответил альфа. Дверь закрылась, и Чонгук остался один. Он прислонился спиной к двери и закрыл глаза. Сердце билось ровно — он не волновался, не боялся. Но что-то в этом альфе задевало его. Что-то, чего он не мог определить. Ненависть. Чонгук привык к ненависти. Его ненавидели конкуренты, ненавидели те, кого он обходил в переговорах, ненавидели те, кто проигрывал ему. Но эта ненависть была другой. Личной. Ким Тэхен ненавидел не его поступки и не его решения. Он ненавидел его. То, кем он был. То, что он родился в этом клане, в этом теле, с этой судьбой. Чонгук открыл глаза и посмотрел в потолок. Ему было двадцать три года. Он управлял миллиардными активами. Он мог сломать любого человека одним словом. Но сейчас, стоя у двери собственной спальни, он чувствовал себя… одиноким. Он давно привык к этому чувству. Оно было его постоянным спутником, как тень, которую нельзя сбросить. Но сегодня оно было острее, чем обычно. Может быть, потому что в соседней комнате спал альфа, который ненавидел его, даже не зная. Или, может быть, потому что в этой ненависти было что-то настоящее. Не игра, не политика, не этикет. Простое, честное, человеческое чувство. Чонгук не знал, чего в нем больше — раздражения или… зависти. Он разделся, лег в кровать и закрыл глаза. За стеной было тихо. Тэхен, видимо, уже спал или делал вид, что спит. Завтра, — подумал Чонгук, проваливаясь в сон, — завтра будет новый день. Новые переговоры, новые враги, новая ненависть. Он не знал, что завтрашний день перевернет все, что он знал о своей жизни. Но это было завтра. А сегодня он просто спал, впервые за долгое время чувствуя за стеной чужое присутствие. ---