Все, что заслужил

Какаши не целует – Какаши кусает, грызет, сжимает зубы настолько сильно, что наверняка у него сводит скулы, и рычит, дикий неприрученный зверь, дорвавшийся до легкой добычи; вскормленный человеком волк, который все равно огрызается, - и Ируке кажется, что с таким напором из него вырвут не только куски мяса, но вдобавок высосут костный мозг и сожрут душу.                 Он не обнимает в ответ, хотя руки трясутся от желания обнять, приласкать, успокоить, пригреть – но Ирука знает: бесполезно. У Какаши перед глазами – кровавая пелена и кипящее в крови желание убивать; Какаши заваливается к нему сразу после миссии, не заглянув даже в штаб, чтобы отчитаться, что он жив-здоров, не навестив медиков, чтобы те подлатали его немного, не забежав даже к себе домой, чтобы проверить, не случилось ли что.                 Какаши сразу вваливается к Ируке, демонстративно игнорируя его охранные печати, и ничего не говорит: сразу вжимает в стену, требуя то, что считает своим по праву.                 Ируке хочется задохнуться от несправедливости, но он вспоминает: когда он заступал на службу, ему подсунули контракт, где мелким шрифтом было указано – по настоянию начальства он обязан исполнять иные обязанности, не указанные в основном договоре.                 Кто ж знал.                 Генма обычно утыкается ему в колени – ровно до того момента, пока не поймет, что он еще живой; и потом быстро уходит, что-то пробурчав неразборчивое на прощание.                 Райдо молча сидит рядом, сжимая ладонь Ируки столь сильно, что Умино порой думает – если он переломает ему пальцы, будет ли это считаться производственной травмой?                 Какаши отличился не только в жизни, но и в этом… Этих обязанностях. Какаши использует свое право сильного на полную катушку: Ирука в один день может отделаться отбитыми к чертовой матери ребрами, в другой раз – вывихнутым запястьем, которое вправляет сам, рыча себе под нос, пока Какаши горящими глазами наблюдает за его болью и, о боги, дрочит. В один раз Какаши может заставить ему отсасывать – а потом, в очередной свой приход, он в буквальном смысле пожирает бедра Ируки, оставляя кровоподтеки и следы зубов (Ирука мстительно отмечает, что у лучшего солдата деревни отвратный прикус).                 В обычное время – Какаши образец благодушия; он препирается с Ирукой насчет отчетов, не переходя допустимых границ и не напоминая, что он может с ним сделать, он возится со своей командой, улыбаясь добродушно в маску, пока дети не видят, выгуливает мирно своих собак, пытается кадрить девушек – но у тех хорошая интуиция, никто не ведется, ограничиваясь лишь ни к чему не обязывающему флирту.                 Ируку однозначно пугает такая полярность Хатаке, но отказ от выполнения дополнительных обязанностей сулит немедленный разрыв его договора с занесением соответствующей записи в личное дело.                 Прослыть среди своих неблагодарным трусом, который явно не годится для воспитания новых поколений шиноби, потому что никогда не сможет их обучить тому, что все делается во благо деревни, Ирука не хочет; поэтому терпит-терпит-терпит, порой малодушно надеясь, что однажды Какаши не вернется с миссии. Или вернется столь покалеченным, что свое бешенство после миссии будет переживать в больнице – уж там знают, как справляться с подобными агрессивными типами.                 - Я возьму тебя, - сипит Какаши, за волосы тягая Ируку, чтобы удобно было грызть шею там, где следы еще можно скрыть водолазкой. – Я возьму тебя, и только попробуй сопротивляться.                 Ирука вздыхает; как будто бы у него есть выбор.                 Он просто уткнется лицом в подушку и будет думать о домашних заданиях, которые нужно проверить; ему не обязательно испытывать наслаждение от грубых и рваных движений Какаши, ему не обязательно верить, что для Какаши такой секс что-то да значит.                 - Мне бы в душ, - хрипло после долгого молчания говорит Ирука, надеясь, что это немного отрезвит Хатаке.                 - Иди, - резко кидает тот. – У тебя пятнадцать минут.                 Ирука моется быстро – наскоро растягивает себя, сцепив зубы, потому что ему это не доставляет вообще никакого удовольствия; он как-то пытался достать до простаты, чтобы понять, в чем кайф, но запястье свело – и он плюнул на это дело, решив, что быть в каком-то смысле фригидным – не так уж и плохо.                 Он прекрасно знает, что Какаши не будет его подготавливать; Какаши захочет быстро и сразу, даже не разденется – только расстегнет ширинку, вцепится в бедра так, что точно останутся синяки, ткнет лицо в подушку – и приступит к своему делу.                 Рваный ритм и шлепки, пошлые до того, что Ирука будет морщиться; ему-то всегда хотелось любви и нежности, ему-то всегда хотелось некоего взаимопонимания и теплого быта – ровно настолько, насколько это возможно с тем, кто постоянно рискует жизнью.                 Но у Ируки есть только грубость, относительно разбитое достоинство и втоптанная в грязь гордость; он всякий раз напоминает себе, что сам подписал договор, что без этого дополнительного соглашения не видать ему подработки, - и пытается заставить себя вспоминать почти что нежные прикосновения Генмы или Райдо.                 Они его по-своему ценят; они с ним здороваются в коридорах, улыбаются ему, иногда помогают, когда Ирука тащит коробки с документами в архив. Они порой из дальних и относительно спокойных миссий приносят ему небольшие сувениры – Ирука прячет их подальше в шкаф, чтобы не мозолили глаза, но все равно они по-своему греют сердце.                 Создается впечатление, что его хоть кто-то, но ценит.                 Райдо вообще в курсе, что Ирука любит сухоцветы и у него есть небольшой гербарий; после первого его прихода к Умино, он притащил ему в подарок полевые цветы, молча сунул удивленному Ируке их в руки и умчался, покраснев до ушей.                 Ирука выходит из ванной и думает, подарит ли ему когда-то Какаши букет; а потом смеется про себя горько, что Какаши может подарить ему только венерический букет – и даже не почувствует себя виноватым.                 - Тебя не было шестнадцать минут, - чеканит Какаши, уже расположившийся на его, Ируки, чистых простынях. – Ты опоздал.                 - Всего лишь минута, - хмурится Ирука.                 - Целая минута, - парирует Хатаке и хлопает рядом с собой по кровати – жест настолько мерзотно покровительственный, что Ирука с трудом сдерживает себя, чтобы брезгливость не отразилась на его лице. Иначе Какаши – придушит; с него станется – он чувствует себя неподсудным, он чувствует себя имеющим право на любой вид насилия – и что-то подсказывает Ируке, что его смерть сойдет Хатаке с рук.                 Отвратительно чувство.                 Он не кукла – он безвольное тело, в которое кончают, а потом, застегнув ширинку, исчезают, даже не попрощавшись.                 Чтобы потом улыбаться ему мило в штабе, сдавая очередной отвратительный отчет.                 Нет, определенно Хатаке стоит показаться штатному психиатру.                 Ирука присаживается рядом, старается выглядеть как можно более расслабленным; Какаши нравится, когда у того в глазах плещется страх – как в первые пару раз, - но Ирука теперь предпочитает хоть где-то ему не угождать.                 «Перебьется, - думает про себя Ирука, выдыхая. – От него не убудет».                 Какаши властно поворачивает его лицо к себе – вцепляется в подбородок так, что Ирука невольно шипит от кольнувшей боли.                 - Тебе должно быть больно, - заявляет Хатаке. – Ты должен орать подо мной.                 - Стены тонкие, - подмечает Ирука, нахмурившись.                 - Как будто меня это волнует, - фыркает Какаши. – Шлюха.                 Ирука прикрывает глаза, переваривая оскорбление; что же, думает он, шлюхе обычно платят клиенты, а у него есть лишь голый оклад и доступ к секретным свиткам.                 - Шлюха, - повторяет Какаши ему на ухо, обжигая проникновенным хриплым шепотом, от которого по телу прокатывается волна мурашек. – Моя шлюха.                 Ируке хочется рыкнуть ему в лицо – не твоя. Как минимум, есть еще двое «клиентов», которые куда как более благодарны и много крат менее требовательны, чем этот… Сумасшедший.                 Но он молчит, сжав покрепче зубы, и вскидывает лишь яростный взгляд на Хатаке, отчего тот смеется:                 - С характером, - одобрительно кивает он. – Люблю. Нравишься.                 Услышь он эти слова в другой обстановке – и от другого человека, - Ирука тут же бы растаял, тут же бы охотнее отвечал на поцелуи, но Какаши бросает такие… сокровенные слова столь легко, что порой закрадывается сомнение: он вообще знает значение этих слов, или так, подчерпнул в очередной своей книжонке и теперь пользует?                 Он толкает Ируку на постель – и тот хмурится; он-то надеялся, что никаких сентиментальных лицом к лицу, глаза в глаза, потому что – боги, это же Какаши, какая романтика, какое трепетное слияние тел, какое одно дыхание на двоих?                 - Я слышал, - выдыхает Какаши, крепко сжимая запястья Ируки у того над головой, - что эти двое с тобой особенно нежны.                 Умино пожимает плечами – жест получается наверняка комичный и неловкий, но что он может ответить? Да, Райдо с Генмой нежнее; возможно потому, что они слабее и более пассивны, чем Какаши – у того сталь вместо сердца и лед вместо души. Райдо и Генма теряли близких, которым говорили «люблю», четко понимая, что это значит; поэтому они трепетны и ценят человеческое отношение к себе.                 Какаши не ценит ничего и никого, и этот цинизм настолько раздражает Ируку, что ему хочется рассказать Хатаке, насколько тот мерзотен: ему хочется вывалить ему все его минусы вначале устно, а потом еще и письменно – и что-то Ируке подсказывает, что под этой петицией подпишется добрая половина деревни.                           Но потом представляет свои кишки на полу, свои мозги на стене, и передумывает. В конце концов, жизнь он по-своему любит, хоть и есть в ней черное пятно.                 - Ты и им даешь? – Какаши царапает его грудь, почти выкручивает соски – и Умино хочется соврать и придумать чудесную историю, как сладко и нежно до дрожи в ногах его трахает Райдо, и с какой осторожной страстью его раскладывает на столе Генма, но он молчит: опасный блеск в глазах Какаши подсказывает ему, что надо молчать, вздыхать и постанывать от боли.                 Поэтому Умино лишь машет отрицательно головой и старается выдавить из себя слезы, чтобы Хатаке хоть немного успокоился.                 - Шлюха.                 Умино хочется ему напомнить, что каждый штабной работник на гражданке занимается подобным; на каждого – по три джонина, чтобы не перетруждались, и негласное правило не заводить любимчиков, иначе – да, снова, вылет с работы с занесением в личное дело.                 И Ирука опять молчит.                 Лишь злобно сверкает глазами, выгибаясь болезненно, потому что Хатаке не оставляет в покое его многострадальные соски.                 - Я бы сделал тебе пирсинг, - Хатаке лижет пересохшие губы. Ирука бросает быстрый взгляд на его пах – у того стоит настолько крепко, что даже странно, почему тот еще не загибается от желания вставить – или отдрочить. – Сделал бы тебя своим. Личной шлюхой.                 Ируку корежит от этого.                 Ведь если Какаши захочет и упрется рогом – глядишь, и выбьет себе персональное послабление.                 И тогда Умино вовсе сойдет с ума; наверняка его запрут в темном помещении – если вообще на цепь не посадят, - будут насиловать каждый день, пока он не отдаст концы.                 Как будто бы совершенно точно не героическая смерть, о которой он порой в минуты острого отчаяния так мечтал.                 - Знаешь, почему мне хочется тебя порвать? – Хатаке резко вставляет два пальца, и Ирука мычит от боли, потому что – ну можно быть хоть немного помягче? Трахать дырку, которая то и дело напрягается от боли и сжата так, что аж члену больно, сомнительное удовольствие.                 «А, - думает про себя Ирука, чувствуя, как Какаши царапает начинающие опухать края. – Это же Хатаке».                 - Потому что ты не мой, - Какаши кусает его за бок, где-то под ребрами, и Умино не выдерживает, начиная трепыхаться. Он не замечает радостный блеск в глазах Хатаке – а стоило бы. В этом блестящем взгляде нет вообще ничего сексуального – лишь черная липкая фетишистская похоть, от которой хочется поскорее отмыться.                 - Я же лучше, - продолжает Хатаке, проталкивая в него головку и замирая на мгновение, глубоко дыша.                 Умино тихо воет на одной ноте, потому что, несмотря на скорую подготовку в душе, все равно до одури больно; он мельком думает – этот дурак его точно порвет. А потом сойдет с ума от вида крови и трахнет еще раз. Он думает – если к медикам обратиться со столь деликатной проблемой, расползутся слухи по деревне, или те только понимающе покивают да отпустят его с миром?                 Хатаке не пользуется смазкой – как будто бы принципиально. Толкается чуть ли не на сухую – и демонстративно сплевывает на свой член, как будто это должно хоть как-то помочь.                 Ирука жалеет лишь об одном – надо было залить в себя целый тюбик смазки, и плевать, что Какаши будет хмуриться, злиться и рычать что-то про то, что он такого не приказывал.                 «Командир хренов», - думает про себя Ирука, пытаясь расслабиться.                 - Кто еще тебя может так сладко выебать? – спрашивает Какаши, одним сильным движением загоняя член до самого основания.                 Ируке кажется, что по его яйцам бежит кровь.                 - Ну? – Какаши требовательно сжимает его горло. – Кто?                 - Никто?.. – пытается угадать Ирука, которому вся эта игра – до одного места. Побыстрее бы кончил да свалил, оставив Умино в очередной раз собирать по осколкам душу и склеивать все это крепким чаем и весьма слабыми попытками уговорить себя, что все это во благо деревни. А ну как у Какаши окончательно слетит крыша и он пойдет по улицам, кончая каждого, кто встретится у него на пути?                 Гении потому и опасны, что совершенно не предсказуемы в своем сумасшествии.                 - Хороший ответ, - кивает Какаши, отпуская его горло – Ирука жадно хватает воздух, и жмурится не столько от боли, сколько от страха, что его снова начнут придушивать. Надо попытаться продавить поправки в дополнительное соглашение – ему совершенно не нравились игры с ножами, которые порой мог устроить Какаши под настроение, ему не нравились плетки, которые он однажды притащил с самодовольным видом, ему не нравилось заламывание рук и придушивание. Возможно, в других обстоятельствах и с другим человеком он бы это оценил. – Будешь моим? – он снова толкается внутрь, будто бы хочет смять нахрен все внутренности Ируки и кончить ему чуть ли не в желудок. – Будешь?                 - Д-да? – выдыхает Умино, чувствуя, что он играет в какую-то игру, правила которой никто не удосужился ему объяснить.                 - Молодец, - Какаши почти нежно – в его понимании, - оглаживает щеку Ируки, а потом наотмашь бьет его. – Не ври мне. Не ври мне, шлюха, я же все чую, вижу, понимаю, - он ускоряется, долбит так, что Ируку начинает подташнивать.                 Он чувствует, как собственный вялый член дергается в такт движениям Хатаке, и Ирука бы рассмеялся, но из горла вырываются лишь хриплые стоны, а глаза сами собой закатываются – наверняка Какаши думает, что от наслаждения, но на самом деле – от разрывающей боли.                 Но Ирука все равно не плачет, и он надеется, что это бесит Какаши.                 - Ты будешь моим, - продолжает трындеть Какаши, как заведенный. – Не сможешь жить без моего члена. Я приучу тебя кончать на нем. Будешь сам запрыгивать и скакать на мне, хныкая. Будешь кончать без рук.                 «В твоих мечтах, ублюдина», - думает про себя Ирука, чувствуя, как начинает пульсировать член Какаши внутри.                 Да, он проезжается по простате при каждом движении; но Ирука даже не пытается уловить это движение, чтобы потом попробовать это самому, наедине с самим собой.                 Иногда он думает, что стал импотентом, но утренний стояк напоминает ему, что не все потерянно. Хотя казалось бы. Наверное, спасает как раз-таки человеческое отношение Райдо и Генмы.                 Надо будет когда-нибудь сказать им спасибо.                 А Какаши сказать, что он редкостная мудила, и тяжелое детство и трагичная судьба не дают ему никакого права так себя вести.                 - Будешь? – спрашивает Какаши, а глаза у него сверкают сумасшедше.                 - Б-буду? – хрипит Ирука – конечно, фальшиво, потому что – ну откуда хрипотца? Он даже не орал во весь голос – и удивительно, что Хатаке обошел это вниманием.                 - Будешь, - кивает Хатаке и кончает, мелко подрагивая и запрокинув голову.                 «Сломать бы ему шею», - грустно думает Ирука, ощущая неприятное жжение внутри.                 Конечно, после такого дерзкого поступка его отправят под трибунал.                 Возможно – казнят.                 Или превратят в идиота.                 Или еще что похуже.                 Какаши валится на его грудь, что совсем не похоже на него.                 И хочется его приласкать – Ирука слишком добрый, несмотря на то что в его голове бродят мысли об убийстве, - но Умино сдерживает себя силой воли.                 Хатаке не достоин и толики ласки, которую Умино дарит Райдо и Генме.                 - Что же ты, - заполошно шепчет Какаши куда-то ему в грудь, - что же ты сопротивляешься, м? Я хочу также, как эти двое, - вздыхает он тяжко, переходя на свой привычный безразлично-веселый тон. – Почему им – все, а мне ничего?                 Ируке хочется выплюнуть – он и без того слишком много дает Хатаке, чтобы тот еще и требовал сверх.                 - Люби меня, - приказывает Какаши. – Скажи это. Люби.                 - Л… - Ирука пытается протолкнуть слово, которое для него значит слишком много, чтобы дарить его Какаши. – Люб…                 - Не можешь, да? – Хатаке вскидывает голову, снова обжигает взглядом – благо, хоть шаринган свой не использует. – Не можешь, шлюха? – он больно давит на ребра, меж ребер – Ирука задыхается.                 - Люблю! – выпаливает он, надеясь, что Какаши поверит истеричным ноткам в его голосе. – Люблю!                 - Да, - радостно говорит Какаши. – Еще раз. Еще раз скажи.                 - Люблю, - Ируке так хочется расплакаться. Ируке так хочется, чтобы кто-то его обнял, запустил пальцы в волосы, чтобы кто-то принялся укачивать его в объятиях – а он бы рыдал-рыдал-рыдал, как тогда, когда потерял родителей.                 Ирука терпит.                 Он говорит себе – ты сильный, ты выносливый, ты можешь стерпеть все, что подсовывает тебе судьба и работа. Терпи, штабной, сжав зубы и кулаки, примиряясь с суровой действительностью, забудь все те романы, где говорится о большой и искренней любви; все не для тебя – для тебя лишь порванная собственная дырка, ноющие запястья и синяки на бедрах. Все, что ты заслужил за годы службы.                 Так хочется высказать все тому, кто эту всю дрянь учредил.                 Как будто бы нельзя было выделить деньги из бюджета на поход в бордели для каждого джонина.                 Ирука упрекает себя: даже распоследняя блядь не заслуживает такого отношения к себе.                 - Еще, - требует Какаши, пряча лицо в изгибе шеи Ируки. Он морщится от запаха крови и псины, но сглатывает подкатывающий к горлу ком.                 - Люблю, - цедит он, чувствуя, как это слово теряет всякую значимость.                 К черту все. К черту все романы, мысли и раздумья – вот она, жестокая реальность, об которую разбились все его хрустальные мечты.                 Его реальность пахнет кровью, псиной и смертью.                 - Я приду еще, - обещает Какаши, резко поднимаясь. Он застегивает ширинку – Ирука умоляет всех богов, чтобы он прищемил себе член, - бросает нечитаемый взгляд на Умино и привычно скалится. – И еще. И еще. Пока ты меня не полюбишь.                 Ирука согласно кивает, желая лишь, чтобы Хатаке поскорее делся куда-нибудь.                 Он закрывает глаза и распахивает их лишь тогда, когда хлопает оконная рама.                 Наконец-то немного мнимой свободы.