DaaNIK DOVah'YOL

Нордские бани всегда были для него неким испытанием. В таких местах влажно, жарко и душно, очень легко было одновременно подскользнуться и оглохнуть от гомона хохочащих мужиков. Остро пахло паром с еловыми маслами, замоченными вениками и хмельным мёдом. Хати поморщился — он может быть и довакин, драконнорождённый, обречённый на безжалостную силу драконьей души, но в то же время он оставался утончённым, изнеженным мером. Данмерская кровь, привыкшая к горячему воздуху, немного спасала положение, однако уши всё равно уныло поникли. В бане было жарко, душно и шумно. Ещё в бане рядом с ним сидела куча мужиков в одних лишь полотенцах, а некоторые и вовсе без них, вооружённые мохнатыми вениками. Нордская забава хлестать друг друга размоченными ветками вводила его в ужас. Ему здесь, в нордской бане, конечно, не место, но что поделать? — Ну что ты грустишь, Серый? — усмехнулся Ралоф, падая на скамейку рядом с ним. Кто-то подлил на камни воду и помещение заволок удушающий пар. Раскрасневшийся от нехватки воздуха норд, счастливо заулыбался, блаженно прикрыв глаза. Хати попытался расплавиться и уползти под скамью, где было прохладнее. — Да ладно тебе, всё не так плохо. — Все на меня смотрят. — Подумаешь смотрят на него. Ну врежь кому-нибудь или нос сломай, не хитро дело, — Ралоф цокнул языком и достал из таза со льдом бутылку хмельного мёда. Конденсат покрыл этикетку с товарным знаком Хоннинга, отчего рисунок расплылся по краю бумаги, узнаваясь лишь мутным силуэтом. — Смотри, чем нас король угощает. Будешь? — Я могу только сжечь, — нарочито громко и грозно ответил данмер, сверкая красными глазами. На собравшихся это, естественно, не произвело никакого впечатления: Братья Бури не раз видели его в бою, когда огненный гнев Довакина сжигал дотла, а над головой ревели драконы. Не испугались они тогда, не испугались и сейчас, когда вместе поделены кровавые раны и радость победы. Хати покачал головой. Норды были абсолютно неисправимы. Они могли рычать на каждого чужака, а после, притёршись, без заминки назвать его своим братом, продолжая при этом зубоскалить шуточками про малявок-эльфов. В их оправдание, Хати по правде никак иначе как малявкой назвать было нельзя — взъерошенный воробьёнок, долговязый, но даже так ниже любого из нордских мужчин, тонкий, как ивовый прут, и такой же гибкий. Маленький тёмный эльф, образцовый представитель своей породы. Данмер потянулся к напиткам, заботливо хранимым в ледяной крошке. Там, среди бутылок нордского мёда, крепкого пива и тёмного, северного эля, затерялась одна единственная бутылка вина. В Скайриме мало кто пил вина, по крайней мере, пока на выбор оставался мёд, норды в принципе были его ярыми приверженцами и опасались пить что-то другое. Хати покрутил бутылку в руках — выдержанное пряное вино, прямиком из виноградников что росли в горах Рифта. Виноград джазби, который скайримские умельцы смогли приучить к холодной земле, вот уже десяток лет давал стабильный урожай. Хати хмыкнул, откупоривая бутылку. Вспомнилось, как летом он лазал по тем горам в поисках драконьего логова и до зелёной слюны обжирался этим виноградом, цепким вьюном, распустившимся на солнечных склонах. Первый глоток обжёг горло, отдавая приятной, пряной кислинкой ушедшего лета. Стало полегче, даже многоголосый гомон ушёл на второй план и веники перестали мелькать перед глазами так часто. Пар показался приятным, остро пахнущим лесом и еловой иглой, заволакивал словно дымом, раскрывал лёгкие, позволяя вдохнуть полной грудью. Данмер прищурился, откидываясь назад, на скамейку. — Пригрелся змей, — хохотнул Ралоф и кивнул другим своим приятелям, с кем Хати не имел чести быть знаком. Нордам сам по себе эльф, парящийся вместе с ними в бане, казался уморительным явлением, а уж тем более драконнорождённый герой. Довакин, несокрушимый и бесстрашный, сейчас сидел рядом с ними и тихо млел от вина, и даже краем уха слушал их пьяные байки. Посиделки растянулись: уходили отмытые норды, на их место приходили другие и тоже садились, и парились, и били друг друга вениками, со всей своей мощи. — Тут останешься? Хати хлопнул глазами, оглядывая опустевшую баню. Норды все уже разошлись, мёд давно кончился и камни не исходили жарким паром. Ралоф, красный как рак, тяжело дышащий, на одном упрямстве досидел с ним до конца и теперь тормошил за плечо. — Тут тепло, — данмер пожал плечами. В отличие от людей жар он переносил значительно лучше. — Не усни только, — фыркнул Ралоф и от души хлопнул его по плечу, перед тем как оставить друга одного. Хати обвёл опустевшую, медленно остывающую баню ленивым взглядом, с грустью понял, что вино нагрелось, а снег давно растаял, и снова закрыл глаза в полудрёме. Удивительно хорошо здесь оказалось отдыхать, измученно прикрыв веки. Жар лучиками проникал под кожу, впитывался в мышцы и кости, отогревал от вечной зимы этого северного края. Данмер открыл глаза, почувствовав, что в комнате не один, рефлекторно зажёг на кончиках пальцев пламя — удивительно многие желали его мучительной и неминуемой смерти, подсылая убийц — и готов уже был зарокотать на драконьем языке, вгрызаясь словами в воздух, но вовремя остановился. — И с каких пор ты сходишь до чести мыться в общих купальнях? — возмутился мер, едва не шипя от досады. Спалось в последнее время просто отвратительно, никак попал в немилость к Вермине, а этот норд решил его так просто разбудить. — С этих самых, — невозмутимо ответил Ульфрик, пожимая плечами. — Ты то здесь что делаешь? — Ралоф затащил. — И как тебе баня? — Отвратительно. Единственное место с горячей водой — и то полно народу. Ульфрик усмехнулся, покачав головой. Норды не отличались ни стеснением, ни учтивостью, а этот, пожалуй, был самый худший норд из всех. Хати много думал над этой мыслью, над людьми в принципе, гадая чем же они так отличаются от эльфийских родов, что не давало им и шанса договориться, обрекая на вечные склоки. С другой стороны, они и внутри собственного вида с радостью выпускали друг другу кишки во имя богов и недостижимой цели. Люди были сильнее меров, зачастую выше и шире в плечах так, что он сам казался на их фоне хрупким и тонким. Человеческий род полагался на лихую выдумку, на мощь сокрытую в мышцах, на выносливость и отвратительную, упрямую живучесть, в то время как меры — на магию и порождаемые ей тонкие искусства. Хати прищурился, окидывая Ульфрика беглым взглядом. Ладно, пожалуй не беглым, да и простым взглядом это можно было назвать с трудом. Люди в чём-то были даже красивы, не как эльфы, конечно, но тоже в них что-то было, отчего сердце трепетало в груди. Не в каждом человеке, далеко не в каждом, но в этом вот было. — Нравлюсь? — издевался Ульфрик, заметив обращённое к себе внимание, которое нельзя было охарактеризовать ни как повышенное, ни как исследовательское, которое в общей своей сути являлось всепоглощающим пламенем, стремящемся пожрать его целиком. — Возможно, — оскалился Хати, обнажив ровные белые зубы, и откинулся спиной на сиденье, склонив голову набок. — И что, даже не выставишь взашей и не прикажешь выколоть глаза, Ваше Величество? — Зрячим от тебя больше проку. — А как же проклятье? Нельзя смотреть в глаза данмерам, мой король! Затянет как в омут, и не отпустит, пока не утопит в крови, — зашипел эльф, пародируя народные байки и испуганный ропот толпы. Мало было довольных тем, что довакин оказался данмером, ещё меньше тех, что стоял у мятежного короля за плечом. Ульфрик оборачивается на него через плечо, закончив заново растапливать печь, и смотрит прямо в глаза. Глаза у данмеров правда проклятые, кроваво-красные, горячие, пугающие — они несут в себе огненную гибель, и в самый раз вспоминается вулканическая лава, жадно пожравшая их великую родину. То, обо что ломали зубы, что бессильно топили в крови, что пытались извести болезнью и голодом, сейчас смотрело на него из проклятых, красных глаз и улыбалось. Что же, данмеров не зря называли огненными эльфами. Волосы — сажа, кожа — пепел, глаза — алое пламя, стремящееся вырваться и пожрать всё живое, а после танцевать на костях, лепестками поднимаясь до неба. — Знаешь, — сказал Ульфрик, не отворачиваясь. — Пожалуй, уже затянуло. Хати замер. Хлопнул осоловело глазами раз, другой, будто надеясь, что Ульфрик сейчас исчезнет и всё окажется глупым сном, но тот никуда не исчез, напротив, встал в полный рост, горделиво расправив плечи. Ошибкой было считать, что огромный, неповоротливый с виду норд, с жгутами стальных мышц под кожей, будет медленным. Хати моргнул, удивляясь, как оказался прижат к дощатой скамье, и испуганно вздрогнул. Он, конечно, мог бы Ульфрика сжечь, если только тот не успеет в ответ свернуть ему шею. Он мог бы попытаться выскользнуть из захвата, мог попытаться ударить или даже отшутиться, потому что, ну, в самом деле — нордский король и маленький данмер без роду и племени! Разве не смешно это? Ульфрик поцеловал его, прежде чем эльф успел что-либо сделать. Положил одну руку на плечо, с силой вжимая в спинку скамьи, сжал пальцы, так что вырваться не представлялось возможным. Хати закрыл глаза — не очень-то хотелось, к слову. — Что, мой король, — шепнул он в самые губы. — Прелестные девы больше не радуют твой взор? — Заткнись, будь добр. Хати усмехнулся, покачав головой, и сам потянулся навстречу. Потому что этот норд, этот невыносимый, упрямый, грубый норд был красив. Потому что у него на Ульфрика стабильно стояло второй месяц, так, как, казалось бы, не может стоять на человека. Он вскользь дотронулся губами до скулы, покрытой жёсткой бородой, провёл влажную линию до виска, дурея от запаха кожи. Ульфрик глухо зарычал, отстраняясь, убрал руку с плеча, чтобы намотать на кулак копну чёрных волос, дёрнул вниз. Хати болезненно зашипел, подставляя шею. Он, пожалуй, всё-таки этого норда сожжёт — сожжёт до углей, одним заклинанием, так что драконье дыхание покажется простым летним ветерком. Пламя слижет плоть с костей, зашипит довольно, после, примется и за них, а те лопнут от жара, брызнув кипящим костным мозгом, и рассыпятся в обугленную труху. Да, он его сожжёт, обязательно сожжёт, но пусть сначала Ульфрик закончит. Пальцы невесомо проходятся по разлёту ключиц, вычерчивают контур старых шрамов, цепляются ногтями за незаживший рубец, срывают коросту. Ульфрик невозмутимо пересчитывает тонкие рёбра свободной рукой, будто примеривается к тому, как их в отместку сломать, скользит языком по впадинке сонной артерии, прикусывает кожу у горла. Хати глотает воздух, обхватывая его ногами за пояс, и притискивается вплотную, до боли в костях. Наверняка у них обоих останутся синяки, которые обязательно станут причиной шёпота и сплетен, но какая разница? Ульфрик находит губами край ушной раковины и перед глазами плывёт звёздное небо. Рука перескакивает с рёбер на плоский, поджарый живот, обводит сухие мышцы, опускается ниже до заманчивых косточек подвздошной кости, хватается за них, чуть царапает. В сторону летит полотенце, пальцы ложатся на налитый кровью член, очерчивают переплетение вен, оглаживают головку. Вверх и вниз по стволу, обхватив всей ладонью. Хати тяжело дышит, отчего заполошно бьётся венка на шее, и её становится так легко прихватить губами, ощущая ток крови. Ульфрик давит на него сильнее, собственным весом вжимая в скамью, так, что из лёгких вытесняет весь воздух. — Ты дрожишь, — вскользь замечает он, продолжая удерживать шею открытой. — Я не могу дышать, — хрипит Хати и прикусывает губу, чтобы сдержать стон. Чужая рука и не думает останавливаться, метки расцветают на коже тёмными пятнами, слух ловит горячее дыхание над ухом. Хати ведёт руками по спине, мстительно впиваясь в неё ногтями, и мучительно долго стонет, когда горячий член вжимается во внутреннюю поверхность бедра. Ульфрик глухо рычит и отпускает волосы только для того, чтобы, поймать губами этот звук. Хати думает, что откусит ему язык, если ему сейчас же не вернут возможность наполнять свои лёгкие воздухом, но Ульфрик опережает его, подхватив под ягодицы и пересадив себе на бёдра. Последнее полотенце падает на пол, сброшенное движением ног. Данмер шумно втягивает носом воздух, перед тем как поцеловать его снова, пропустить язык между зубов, задыхаясь, ответить тем же, так чтобы сердце грохотало в ушах. Слишком много всего, чтобы оставаться в рассудке, но усилие воли собирает мысли в кучу. А потом Ульфрик целует в висок, оставляя след улыбки на коже, и голова становится пугающе пуста. — AG'DREH — рокочет Хати отзвуком драконьего гнева, когда скользкие от эфирных масел пальцы, проходятся по ложбинке меж ягодиц. — Заживо предам пламени. — Обязательно, — бормочет Ульфрик и притискивает его к себе, увлекая за поясницу, кожа к коже, чтобы вместе плавиться от яростного жара, чтобы по венам вместе с кровью гулял жидкий огонь. Хати прячет лицо в изгибе плеча, мстительно кусается, оставляя на коже красные следы. Пальцы массируют плотное колечко мышц дразнящими прикосновениями, то давят, то отпускают, медленно протискиваются, осторожно преодолевая сопротивление тугих стенок. Данмер рычит проклятья, когда два пальца оказываются внутри, потому что, на самом деле, он не подозревал, что всё может зайти так далеко — делить постель с мужчинами ему не впервой, однако, во-первых, это всегда были постели, и во-вторых, его тощей задницы обычно никто не домогался. А потом в его жизнь, спокойную и размеренную ворвался Ульфрик, с его непомерным королевским достоинством и такими же королевскими амбициями, идущими дальше, чем от него все ожидали. — Su`uM, Pah PRUZah — говорит норд, с неменьшей лёгкостью перекатывая драконьи слова на языке, и оставляет короткий поцелуй на кончике острого уха. Хати морщится, вспоминая, что не единственный, кому здесь подвластен ту`ум. Это ведь особый язык, он меняет мир себе в угоду, ломает, жарит, морозит — убивает всеми способами, на которые только хватит фантазии. Но от Ульфрика этот злостный, пугающий рокот звучит также нежно, как соловьиная трель, как, наверное, не могут говорить и сами драконы. — Roo DRey Хати хочется послать его далеко, может даже рыкнуть в ответ, приложив всей силой пожранных им змеиных душ. Но он молчит и кивает, жмурясь от неприятных ощущений, старается наладить дыхание, унять огненный жар в крови, прежде чем тот прорвётся на кожу. Перед глазами витают белые мушки и сердце колотится как бешеное, хочется всего и сразу и вместе с тем ничего из этого. Первое желание пересиливает второе, данмер расслабляется, медленно опускаются напряжённые, острые плечи. Хати слышит смешок над ухом, чувствует, как пальцы распирают изнутри, тянут, пока мышцы не сдаются под напором, и сам тихо стонет, потираясь горячей плотью о живот напротив. Внутри всё взрывается, затягивается в узел, рвётся и падает в пропасть, прямо в огненную бездну, и он сам срывается следом. Ульфрик тянет долго, основательно, не жалея смазки, и останавливается только когда без труда входят три пальца, а бархатные стенки мелко дрожат под подушечками. Хати прошибает, как от тока, сводит судорогой мышцы, спирает в горле. Он стонет в голос, то срываясь на крик, то на сбивчивый, бессвязный шёпот, рычит, выгибается, посылает проклятья и опускается сам, чтобы снова лишиться дыхания. Поцелуи жгут как калёным железом, с той лишь разницей, что от такого клейма всё сжимается не от боли, а от удовольствия, пронзающего насквозь. — ZU KRii Roo`yL — шипит мер, когда внутренности снова скручивает от острого удовольствия. Хати морщится, понимая, что действительно дрожит, дрожит крупной отвратительной дрожью и не может ничего с этим сделать. Ульфрик предусмотрительно придерживает его за поясницу свободной рукой, чтобы он не грохнулся на пол бесполезным мешком с костями. — Обязательно, — успокаивающе повторяет норд, вытащив пальцы. Он льёт оставшееся масло на член, распределяя его ладонью, подхватывает эльфа под бёдра и опускает на себя одним слитным движением. Хати вскрикивает, а он задыхается от тесноты и жара. Тугие стенки плотно обхватывают, сжимают, так что стесняют движение. Внутри у мера не печка — чистое пламя, в которое ему повезло с головой окунуться, сжигающее, всепоглощающее, ненасытное пламя, от которого дрожью сводит всё тело. Хати крепче сжимает хватку на плечах, в поисках опоры, и в этот момент Ульфрику кажется, что на кончиках пальцев у него танцует огонь. Что сам Хати в его руках это чистое пламя. — NeyL`DOVahKiiN — сбивчиво шепчет он, сквозь стиснутые зубы, и обжигает губы о серую кожу. — Горячий, DaaNIK DOVah`YOL… — О, заткнись, — всхлипывает Хати, едва дыша. — Будь добр… Данмер сам задаёт темп. Чуть поднимается, опускается снова, прогибаясь в спине, подставляет шею под грубые ласки, плавится под прикосновениями. Ульфрик поддерживает его за бёдра, поддаваясь навстречу, мучительно медленно, пока не кончается терпение и от жара не закипает кровь. Грубые толчки перемежают, медленными, глубокими в поисках нужного угла, от которого эльф вздрагивает, без сил кричать, потом снова срывается на короткие и мощные движения, продолжая вбиваться в податливое тело, так чтобы выл, чтобы выгибался, рискуя сломать себе спину, чтобы отстранится не мог и даже не думал. Теснее, ближе, растворяясь друг в друге, пока мир вокруг не перестанет существовать. Ульфрик делает ещё несколько сильных толчков и кончает с глухим рыком, до синяков стискивая бёдра. Хати молча потряхивает. Данмер тяжело приваливается к груди, в поисках опоры, держится за плечи, сжимая обжигающе горячие пальцы. Постепенно выравнивается дыхание, вырываясь из горла клубами белого пара, как будто они стоят на морозе. Ульфрик гладит его по спине, проводя пальцами по тонкой линии позвонков. — Ты же понимаешь, NeyL`JUN — устало бормочет мер, не рискуя поднять взгляд. — Я ведь действительно могу сжечь тебя, причём совершенно случайно. Моя магия не слушается меня беспрекословно. — Мне казалось ты собирался сделать это намеренно. — фыркнул Ульфрик, положив тяжёлый подбородок на чужую макушку. — Всё ещё собираюсь. — Чудесно. Договоримся на завтрашний вечер, ты не возражаешь? — KRii — рычит Хати, и Ульфрик глухо смеётся, чувствуя как под ладонью размеренно стучит сердце. Такой невыносимо крохотный, обманчиво хрупкий с тонкими костями и нежной, трескавшейся от холода кожей. И не подумаешь даже, что именно он нашёл в себе силу поглощать души крылатых божеств — слишком другой, ничуть не похожий на крепкого, коренастого воина, обещанного им из легенд. Ульфрик отстранённо думает, что нужно будет потом найти того солдата и поблагодарить: не часто выходит шанс вот так держать в своих руках Довакина, пока тот не заснёт окончательно. Хати тихонько сопит сквозь сон.