Право на укус (или почему Williams не спит в Монако)

В пресс-центре было душно от вспышек и жадного ожидания. Михаэль сидел, вцепившись пальцами в край стола. Он только что вышел из кокпита, где мотор Ferrari пел свою яростную песню, но здесь, в тишине под прицелом камер, его вдруг накрыло. — Михаэль, вы сравнялись с рекордом Айртона... — начал журналист. Шумахер кивнул, хотел что-то ответить, но горло перехватило раскаленной цепью. Он просто уронил голову на руки. Плечи, привыкшие выдерживать перегрузки в 5G, сейчас мелко дрожали. Весь мир смотрел, как «железный» немец рассыпается на части. Мика, сидевший справа, замер. Он только что проиграл эту гонку, его титул ускользал, но сейчас это не имело значения. Он видел не конкурента, а человека, который слишком долго держал всё в себе. Мика не умел говорить красиво — «Летучий финн» вообще предпочитал молчать. Но он знал цену этой боли. Хаккинен протянул руку и накрыл ею ладонь Михаэля. Простое, крепкое рукопожатие прямо перед камерами. Он слегка сжал его пальцы, давая опору, становясь живым щитом между рыдающим чемпионом и толпой. — Всё в порядке, — тихо шепнул Мика, наклонившись к нему. — Просто дыши. Михаэль всхлипнул, пытаясь взять себя в руки, и Мика, понимая, что другу (да, в этот момент именно другу) нужно время, жестом подозвал Ральфа Шумахера, сидевшего слева. Они словно создали невидимый кокон. — Эй, — негромко обратился Мика к журналистам, его голос был холодным и спокойным. — Дайте ему минуту. Спросите что-нибудь у меня. Он начал неспешно рассказывать о своих шинах, о стратегии, о чем угодно, лишь бы отвлечь внимание. Под столом он всё еще чувствовал, как дрожит рука Михаэля. Тот постепенно успокаивался, согретый этим нежданным теплом от своего главного врага на трассе. Когда Шумахер наконец поднял голову, его глаза были красными, но взгляд прояснился. Он коротко посмотрел на Мику — без слов, одними глазами. «Спасибо». Мика едва заметно улыбнулся в ответ и убрал руку. В этом жесте было всё: и уважение, и та редкая мужская нежность, которая рождается только в огне борьбы. Они снова были соперниками. Но этот момент в Монце навсегда остался между ними — тихий островок человечности в безумном мире высоких скоростей. Но электричество, вспыхнувшее в тот момент под столом в Монце, уже невозможно было погасить. Они еще не знали, что этот жест сочувствия через пару недель в Малайзии превратится в тот самый «ритмичный скрип», о котором будет гудеть весь мир. Когда официальная часть закончилась, они почти не смотрели друг на друга. В паддоке «Формулы-1» стены имеют уши, а у механиков слишком острые глаза. Михаэль быстро скрылся в моторхоуме Ferrari, а Мика, выдержав паузу для приличия, последовал за ним. Как только дверь захлопнулась, Михаэль прислонился спиной к прохладному пластику перегородки. Он всё еще тяжело дышал, красные пятна не сошли с лица. — Это было слишком, — выдохнул он, закрывая глаза. — Я не должен был так раскисать. Мика подошел вплотную. В его комбинезоне McLaren он казался холодным и отстраненным, но стоило ему заговорить, как лед исчезал. — Ты человек, Михаэль. Хотя иногда я сам в этом сомневаюсь, когда вижу тебя в зеркалах заднего вида, — финн мягко улыбнулся и положил ладони ему на плечи. — Тебе не нужно извиняться передо мной. — Журналисты вцепятся в это. Завтра все газеты напишут, что Шумахер дал слабину. Мика сократил расстояние между ними до минимума. Он прижал Михаэля к стене, не давая пошевелиться. — Пусть пишут. Главное, что они не знают самого интересного, — прошептал Мика, и его голос стал ниже. — Они не знают, что «Железный немец» плакал на моем плече за пять минут до выхода к ним. И что сегодня вечером он будет в моем номере, а не праздновать с командой. Михаэль усмехнулся, наконец-то расслабляясь. Он запустил пальцы в светлые волосы Хаккинена, притягивая его к себе. — Рискованно, Мика. Если нас увидят вместе после такого эмоционального взрыва, слухи поползут моментально. — Мы рискуем жизнью на скорости триста километров в час каждый чертов уикенд, — Мика накрыл губы Михаэля своими, прерывая любые возражения. — Думаешь, я побоюсь пары заголовков? Поцелуй был соленым от пота и слез, но в нем была та отчаянная страсть, которая возможна только между людьми, каждый день заигрывающими со смертью. В этот момент не было Ferrari и McLaren, не было борьбы за титул. Были только двое мужчин, которые понимали друг друга лучше, чем кто-либо во Вселенной. Михаэль отстранился первым, тяжело дыша. — Иди. Твои механики уже ищут своего чемпиона. Мика поправил воротник комбинезона Михаэля и коротко поцеловал его в висок. — Жду тебя в десять. И не опаздывай, Шумахер. На трассе ты быстрее, постарайся соответствовать и в жизни. Мика вышел первым, сохранив свое фирменное «каменное» лицо. Спустя минуту вышел Михаэль — со следами недавних слез, но с победным блеском в глазах, который все списали на выигранную гонку. И только они двое знали, что настоящая победа сегодня была одержана не на асфальте Монцы.

***

Вечер в Монце дышал зноем и запахом жженой резины. В номере Мики горел приглушенный свет. Когда Михаэль вошел, он не выглядел как «Красный барон» — просто уставший человек, сбросивший маску непобедимости. Мика стоял у окна с бокалом минералки. Он обернулся, и в его глазах промелькнуло лукавство. — Ты задержался. Жан Тодт не хотел отпускать своего золотого мальчика? — Хуже, — Михаэль скинул куртку на кресло. — Ральф смотрел на меня так, будто я отрастил вторую голову. Он видел, как ты держал меня за руку на пресс-конференции. Сказал, что это «слишком трогательно для двух заклятых врагов». Мика подошел ближе, сокращая дистанцию. — Твой брат слишком наблюдателен. А Култхард сегодня весь вечер ворчал в моторхоуме, что я «необычайно добр» к тебе. Он ревнует к моему вниманию, Михаэль. Думает, я размяк. — А ты размяк? — Шумахер притянул финна за воротник рубашки, заставляя того наклониться. — Только для тебя, — прошептал Мика, прежде чем накрыть его губы своими. — И только когда двери заперты. На трассе я всё еще намерен отобрать у тебя этот титул.

***

Позже, когда адреналин гонки окончательно уступил место тишине, они лежали на широкой кровати. В комнате работал кондиционер, но кожа все равно казалась слишком горячей. Михаэль растянулся на спине, глядя в потолок. Мика лежал рядом, лениво очерчивая пальцами шрам на плече немца. — Ты сегодня напугал меня, — негромко сказал Хаккинен. — Когда ты заплакал... я на секунду забыл, что мы на камере. Хотел просто забрать тебя оттуда. — Я сам себя напугал, — признался Михаэль, поворачивая голову к нему. — Сенна... это было как удар под дых. Если бы ты не сжал мою руку под столом, я бы не смог встать. Твоя хватка была такой сильной, что у меня, кажется, останется синяк на колене. Мика усмехнулся, приподнимаясь на локте. — Это чтобы ты помнил, кому принадлежишь, когда не сидишь в своем красном болиде. Он прильнул к шее Михаэля, оставляя короткий, властный поцелуй прямо над ключицей. Шумахер выдохнул, запуская пальцы в светлые волосы финна, прижимая его к себе. Здесь, в темноте отеля, не было Ferrari, не было McLaren, не было очков в чемпионате. Были только два разбитых, но бесконечно живых человека, нашедших друг друга в самом эпицентре скорости. — Знаешь, — прошептал Михаэль, закрывая глаза, — завтра нам снова придется играть в ненависть. — Это будет самая сложная гонка в моей жизни, — отозвался Мика, засыпая на его плече.

***

Утро в Монце наступило слишком быстро. Солнце безжалостно пробивалось сквозь плотные шторы, напоминая, что через пару часов им снова нужно быть «врагами» перед миллионами зрителей. Михаэль стоял перед зеркалом в ванной, поправляя воротник своей белой рубашки с логотипом Ferrari. Он замер, выругавшись сквозь зубы. Прямо над ключицей, там, где заканчивалась линия воротника, красовалось отчетливое красноватое пятно — след ночной несдержанности Мики. — Хаккинен, ты издеваешься? — Михаэль обернулся к дверному проему, где финн, полусонный и в одних отельных штанах, прислонился к косяку. — Как мне это спрятать? Если я надену гоночный комбинезон, воротник его скроет, но до этого мне нужно пройти через паддок на глазах у всех. Мика подошел ближе, его пальцы коснулись метки на шее немца. Он выглядел подозрительно довольным собой. — Скажи, что это раздражение от застежки шлема. Или что механик слишком сильно затянул ремни в кокпите. Ты же всегда жалуешься на безопасность. — Никто не поверит, что ремни оставляют такие… симметричные следы, — проворчал Шумахер, но не отстранился. — А у тебя самого что? Мика лениво глянул в зеркало. На его бледной шее, чуть ниже уха, тоже темнела отметина. — У меня есть пластырь. Скажу, что порезался, когда брился. Финны — суровые люди, Михаэль, мы всегда режемся, когда думаем о победе. Выход из отеля превратился в спецоперацию. Они спускались на разных лифтах с интервалом в десять минут. Первым вышел Мика. Он натянул бейсболку McLaren пониже на глаза, а на шею демонстративно налепил широкий телесный пластырь. Группа фанатов и пара фотографов тут же окружили его. — Мика! Что с шеей? Травма? — выкрикнул кто-то из толпы. — Просто неосторожность, — бросил Хаккинен своим фирменным монотонным голосом, не меняясь в лице. — Старался слишком быстро подготовиться к утренней сессии. Через десять минут появился Михаэль. Он шел быстро, высоко подняв воротник куртки, будто ему было холодно в итальянскую жару. Он старался не поворачивать голову вправо, скрывая «улику». Однако в паддоке их ждал Жан Тодт. Глава Ferrari славился своей проницательностью. Он подошел к Михаэлю, чтобы обсудить телеметрию, и на секунду его взгляд задержался на воротнике пилота. — Михаэль, у тебя… аллергия? — Жан подозрительно прищурился. В этот момент мимо проходил Мика. Он даже не замедлил шаг, лишь на мгновение встретился взглядом с Шумахером. В глазах финна плясали черти. — Это от напряжения, Жан, — быстро ответил Михаэль, чувствуя, как шея под воротником начинает гореть по-настоящему. — Вчерашние слезы, эмоции… кожа не выдерживает. Тодт хмыкнул, но развивать тему не стал. Вечером того дня на первых полосах газет красовались два фото: рыдающий Михаэль и поддерживающий его Мика. Заголовки кричали о «величайшем благородстве в истории спорта». И только двое мужчин, сидя в своих моторхоумах и поправляя воротники, знали, что эти пятна на их шеях — единственная правда, которую они никогда не доверят прессе.

***

На подиуме Гран-при Италии стояла невыносимая жара. Брызги шампанского смешивались с потом, а трибуны ревели так, что закладывало уши. Михаэль, стоя на верхней ступени, чувствовал, как воротник его пропитанного потом комбинезона предательски сползает вниз, обнажая тот самый след на ключице. Но настоящая катастрофа случилась справа от него. Мика Хаккинен, облитый шампанским с ног до головы, энергично встряхнул бутылку. От резкого движения и влаги края пластыря на его шее, который он так старательно клеил утром, размокли. Липкая лента начала медленно отклеиваться, сворачиваясь в трубочку, пока окончательно не повисла на воротнике McLaren. Прямо под челюстью финна, на фоне бледной кожи, во всей красе засиял яркий, безошибочно узнаваемый багровый след. В этот момент камера трансляции дала крупный план «счастливых призеров». Михаэль краем глаза заметил это зрелище и едва не поперхнулся шампанским. Он резко кашлянул, пытаясь скрыть панику, и сделал вид, что вытирает лицо полотенцем, одновременно пытаясь плечом прикрыть обзор оператору. — Мика, — прошипел он сквозь дежурную улыбку победителя, — пластырь. Твой чертов пластырь. Хаккинен, сохраняя свое легендарное спокойствие, даже не дрогнул. Он почувствовал, как что-то щекочет шею, но вместо того чтобы запаниковать, просто… подмигнул камере. А затем, словно невзначай, потянулся и содрал остатки пластыря, смяв его в кулаке. — Жарко сегодня, — невозмутимо бросил он в микрофон подошедшему интервьюеру, который уже подозрительно косился на его шею. — Наверное, в кокпите комар укусил. Очень крупный итальянский комар. В пресс-центре повисла пауза. Журналисты переглядывались. Дэвид Култхард, стоявший чуть поодаль, внезапно закашлялся и отвернулся, пряча ухмылку. Он-то знал, что «комары» в Монце не оставляют таких симметричных следов, особенно в паре с подозрительно похожим «раздражением» на ключице Шумахера. Когда они спускались с подиума, Михаэль шел вплотную к Мике, буквально прижимаясь к его плечу, чтобы закрыть его шею от фотографов с левой стороны. — «Комар», Мика? Серьезно? — прошептал Михаэль, когда они оказались в тени подтрибунных помещений. — Завтра все газеты будут гадать, кто эта таинственная итальянка, которая покусала нас обоих. — Пусть гадают, — Мика остановился и, убедившись, что папарацци остались позади, мягко коснулся пальцами того самого следа на шее Михаэля, который теперь был виден всем. — Главное, что Жан Тодт всё еще верит в твою «аллергию». А я… я просто люблю природу Италии. Михаэль рассмеялся, впервые за весь уикенд искренне и открыто. Он поправил растрепанные волосы финна и притянул его к себе для короткого, рискованного объятия прямо за кулисами подиума. — Ты невыносим, Хаккинен. — Зато я быстрый, — отозвался Мика, прежде чем надеть темные очки и выйти к толпе, оставляя за собой шлейф слухов, которые будут обсуждать весь оставшийся сезон.

***

Утро понедельника встретило их в аэропорту Линате. Над взлетной полосой дрожало марево, а заголовки итальянских газет кричали громче моторов: «Загадочная эпидемия в Монце: почему у Шумахера и Хаккинена одинаковая „аллергия“?» и «Кровавые комары Италии: кто покусал чемпионов?» Михаэль, спрятав глаза за темными очками Ray-Ban, быстро шагал к частному «Лирджету». Он надеялся проскочить незамеченным, но у трапа уже дежурила группа журналистов, учуявших сенсацию. — Михаэль! Почему вы летите вместе с Микой? У Ferrari и McLaren разные базы! — выкрикнул репортер из Gazzetta dello Sport. — Михаэль, прокомментируйте слухи о «совместном ужине» в отеле! Шумахер замер у подножия трапа. В этот момент из черного мерседеса вышел Мика. Он выглядел так, будто только что проснулся, но пластыря на его шее уже не было — багровое пятно вызывающе темнело на светлой коже, идеально сочетаясь с точно таким же следом, который предательски выбивался из-под расстегнутого воротника рубашки Михаэля. Мика подошел к Михаэлю, встал плечом к плечу и спокойно посмотрел в объективы камер. — Мы решили сэкономить на топливе, — невозмутимо произнес Хаккинен своим фирменным «роботизированным» голосом. — Экология важна для автоспорта. Один самолет лучше, чем два. — Но вы же главные соперники! — не унимался журналист. — И эти отметины... это тоже экология? Михаэль почувствовал, как внутри закипает смех. Он перехватил сумку и, неожиданно для всех, приобнял Мику за плечи, притягивая ближе. — Видите ли, — начал Михаэль с той самой «фирменной» ухмылкой, от которой у конкурентов холодело в груди, — в Монце очень агрессивные насекомые. Они выбирают только самых быстрых. Мы с Микой вчера полвечера... отбивались от них в одном помещении. Видимо, не очень успешно. Мика коротко кивнул, подтверждая легенду. — Очень настойчивые насекомые. Мы едва выжили. Они развернулись и начали подниматься по трапу. Как только дверь самолета захлопнулась, отсекая шум толпы и вспышки камер, Михаэль рухнул в кожаное кресло и расхохотался. — «Экология», Мика? Серьезно? Это была твоя лучшая ложь за всю карьеру. — Зато теперь они будут писать о глобальном потеплении, а не о том, что я сделал с твоей шеей в три часа ночи, — Мика сел напротив, расслабленно вытягивая ноги. Он достал свежую газету, где на первой полосе их фото с подиума было обведено в кружочек в районе шей. — Смотри, тут пишут, что это «тайный знак масонов». Михаэль отобрал газету и отбросил её в сторону. Он наклонился вперед, сокращая расстояние между ними в уютной тишине частного борта. — К черту масонов и экологов. У нас есть три часа до посадки. Как думаешь, здесь есть комары? Мика тепло улыбнулся — той самой улыбкой, которую никогда не видели камеры. — Я думаю, — он притянул Михаэля за галстук к себе, — что сезон охоты еще не закрыт. Самолет оторвался от земли, унося их подальше от сплетен, прямиком в облака, где правила диктовали только они сами.

***

Жан Тодт и Рон Деннис сидели в разных концах Европы, но испытывали абсолютно идентичное желание — прикрыть лицо рукой и никогда больше не включать телевизор.

***

Маранелло. Жан Тодт пересматривал запись утреннего репортажа из аэропорта. На экране Михаэль, приобняв Хаккинена, с самым серьезным видом вещал про «агрессивных насекомых». — Комары? — Тодт медленно поставил бокал на стол. — Он серьезно сказал «комары»? Его помощник нервно листал сводки СМИ. — Жан, акции Ferrari подскочили на два процента из-за «экологической повестки» Шумахера. Но фанатские форумы... они уже рисуют их в обнимку. И, честно говоря, эти пятна на шеях… они не похожи на укусы. Тодт тяжело вздохнул. Он вспомнил вчерашнюю пресс-конференцию и то, как Мика держал Михаэля за руку. — Михаэль — гений на трассе, но лжец из него паршивый, — проворчал Жан. — Позвони в пресс-службу. Скажи, что у Шумахера редкая форма аллергии на итальянский бензин. И пусть купят ему шарф. Плотный. Даже если на улице плюс тридцать.

***

Уокинг. Рон Деннис в штаб-квартире McLaren смотрел на стопку газет. На главной полосе красовался заголовок: «Соперники или любовники? Один джет на двоих и странные метки». Рон поправил свои идеально ровные запонки. Его перфекционизм страдал. — Мика, — произнес он в пустоту кабинета. — Ты должен был приехать на базу в девять утра. Вместо этого ты в Швейцарии. В частном доме Шумахера. В этот момент зазвонил телефон. Это был Мика. — Рон, я задержусь. Мы тут с Михаэлем… изучаем аэродинамику насекомых. Очень важный проект для экологии, — голос финна был монотонным и абсолютно непроницаемым. — Хаккинен, — Рон закрыл глаза. — Твой «проект» сейчас печатают во всех таблоидах мира. У тебя на шее след, который оставил не комар, а будущий чемпион мира. На том конце провода повисла тишина. Затем Мика невозмутимо ответил: — Рон, ты всегда говорил, что я должен быть ближе к сопернику, чтобы лучше его понимать. Я очень хорошо его понимаю. Буквально кожей. Деннис замолчал. В его голове проносились графики прибыли и убытков. — Просто… — Рон потер переносицу. — Просто не делайте этого на подиуме в следующий раз. И купите, черт возьми, нормальный тональный крем. Я пришлю марку в сообщении.

***

Швейцария. Михаэль и Мика сидели на террасе дома Шумахера, наблюдая за закатом над озером. Телефоны, разрывающиеся от звонков менеджеров, лежали экранами вниз на столе. — Тодт велел мне носить шарф, — лениво произнес Михаэль, отпивая сок. — А Рон прислал список косметики, — отозвался Мика, поворачивая шею так, чтобы свет подчеркнул заживающий след. — Говорит, это поможет аэродинамике моей репутации. Михаэль рассмеялся и притянул Мику к себе, игнорируя все советы боссов. — Знаешь, — прошептал он, — если на следующей гонке мы оба придем с шарфами, мир окончательно сойдет с ума. — Значит, надеваем шарфы, — согласился Мика. — Пусть думают, что это новый тренд.

***

Гран-при США в Индианаполисе. Паддок гудел, как потревоженный улей. Журналисты вооружились камерами с такими мощными зумами, будто собирались снимать кратеры на Луне, а не шеи пилотов.

***

Когда Михаэль вышел из моторхоума Ferrari, по толпе пронесся вздох разочарования, смешанный с хохотом. На нем была водолазка с высоким горлом, несмотря на американскую духоту. Через пять минут появился Мика в фирменной кепке и... с плотно повязанным на шее коротким шарфом McLaren. — Боже, они издеваются над нами, — прошептал один из фотографов, опуская камеру. Дэвид Култхард, проходя мимо Мики, не выдержал: — Эй, Финн, на трассе ожидается метель? Или ты просто боишься, что твой «комар» прилетел за добавкой в Штаты? Мика даже не повернул головы, но уголок его губ дрогнул: — У меня чувствительное горло, Дэвид. Берегу голос, чтобы громче петь гимн на подиуме.

***

Близость на грани фола. На трассе всё шутки закончились. Это была битва титанов. Ferrari и McLaren шли колесо в колесо, разделенные сотыми долями секунды. Но те, кто внимательно следил за телеметрией, замечали странное: они рисковали там, где не рискнул бы никто другой, но при этом оставляли друг другу ровно столько места, чтобы избежать столкновения. Это был смертельно опасный танец, понятный только им двоим. В одном из поворотов Михаэль пошел на сверхдерзкий обгон. Его болид пролетел в миллиметрах от колеса Мики. В открытом радиоэфире Ferrari услышали тяжелое дыхание Шумахера: — Он слишком близко... — выдохнул Михаэль. — Ты про дистанцию или про что-то другое? — ехидно уточнил по радио его гоночный инженер. — Заткнись и следи за шинами, — отрезал чемпион.

***

Михаэль выиграл, Мика пришел вторым. Когда они загнали машины в закрытый парк и сняли шлемы, подшлемники-балаклавы были мокрыми от пота. Михаэль первым стянул свою, забыв об осторожности. Ткань зацепилась, и воротник водолазки сполз. След в Монце уже побледнел, но на его месте красовалась свежая, едва заметная царапина — «сувенир» их последней бурной ночи в Швейцарии. Мика подошел к нему, снимая перчатки. Он встал так, чтобы закрыть Михаэля от камер основного вещания, и, делая вид, что поздравляет с победой, похлопал его по плечу, одновременно поправляя его воротник пальцем. — Ты снова неосторожен, Михаэль, — тихо сказал Мика, склонившись к самому уху. — Рон Деннис купил мне лучший тональный крем в мире, а ты всё портишь своими водолазками. — Ты вел машину как маньяк, Хаккинен, — прошептал в ответ Шумахер, тяжело дыша и глядя ему прямо в глаза. — Я едва не забыл, что мы на гонке, а не в той спальне. В этот момент к ним подлетел репортер: — Михаэль! Мика! Мы видели ваш поединок в четвертом повороте! Это была ненависть? Михаэль посмотрел на Мику, затем на репортера и, неожиданно для всех, стянул с шеи финна его дурацкий шарф. — Нет, — улыбнулся Шумахер, вытирая шарфом пот со своего лба. — Это была очень тесная... аэродинамическая связь. Мика лишь кивнул, забирая свой аксессуар обратно. — Очень тесная. Рекомендую всем попробовать. Жан Тодт в боксах Ferrari просто закрыл глаза и начал массировать виски. Он понял, что этот чемпионат войдет в историю не благодаря рекордам, а благодаря тому, что два величайших пилота планеты превратили Формулу-1 в свой личный, очень быстрый и очень секретный роман.

***

Моторхоум Ferrari в Сузуке был похож на крепость, но для Ральфа Шумахера двери всегда были открыты. Он зашел без стука, держа в руках распечатку телеметрии третьего сектора. — Михаэль, слушай, у меня в «ложбине» машина плывет, ты на каких настройках… — Ральф осекся, застыв в дверях. Картина маслом: его старший брат, всё еще полуобнаженный, с комбинезоном на бедрах, был буквально прижат к стене узкого коридора. А «Ледяной финн» Мика Хаккинен, который обычно и слова лишнего не скажет, сейчас выглядел как хищник, загнавший добычу. Рука Мики мертвой хваткой вцепилась в плечо Михаэля, а сам он уткнулся лицом в его шею. Ральф услышал характерный звук, от которого у него по спине пробежал холодок — это не был дружеский шепот. — Э-э… я, кажется, не вовремя? — выдавил Ральф, чувствуя, как краснеет до корней волос. Михаэль резко повернул голову. Его глаза блестели, дыхание было сбитым, а на шее, прямо поверх старого пятна из Монцы, расцветало новое — ярко-алое, оставленное с такой силой, будто Мика хотел поставить там клеймо собственности. Мика отстранился не спеша. Он даже не выглядел смущенным. Наоборот, он обернулся к Ральфу с абсолютно невозмутимым видом, вытирая губы тыльной стороной ладони. — Твой брат жаловался на перегрев, — спокойно произнес Мика своим монотонным голосом. — Я проверял температуру его кожных покровов. Контактным методом. — Контактным методом?! — Ральф перевел взгляд с «метода» на багровую метку на шее брата. — Михаэль, у тебя там… там кровь сейчас пойдет! Это что, аэродинамика такая?! Михаэль наконец пришел в себя. Он небрежно поправил воротник спущенного комбинезона, хотя тот ничего не скрывал. — Ральф, иди работай. Настройки обсудим на брифинге. И… забудь то, что видел. Это секретные тесты Ferrari и McLaren по обмену опытом. — Секретные тесты?! — Ральф попятился к выходу. — Да об этом «обмене опытом» завтра вся Япония будет гудеть! Мика, ты ему чуть голову не откусил! Ральф замер в дверях, и его челюсть едва не встретилась с кафельным полом. Михаэль был прижат к холодному пластику стены, его торс блестел от пота и адреналина, а комбинезон бесформенной алой грудой висел на бедрах. Но шокировало не это. Мика Хаккинен, этот «ледяной образец спокойствия», сейчас выглядел как одержимый. Его пальцы стальными тисками впились в плечи Шумахера, фиксируя его на месте. Мика медленно, с каким-то пугающим вызовом в глазах, перевел взгляд с застывшего в дверях Ральфа на грудь Михаэля. Он не отстранился. Наоборот. Прямо на глазах у онемевшего брата, Мика наклонился и резко, по-хищному впился зубами в сосок Михаэля. Шумахер выгнулся в его руках, издав хриплый, ломаный стон, который эхом разнесся по узкому коридору. Пальцы немца судорожно впились в светлые волосы финна, то ли пытаясь оттолкнуть, то ли притягивая еще ближе. — М-мика... — выдохнул Михаэль, и его голова откинулась назад, ударившись о стену. Ральф зажмурился, чувствуя, что он сейчас увидит то, что разрушит его психику навсегда. — О боже... Михаэль! Он же тебя... он же тебя ест! — взвизгнул младший брат, пятясь к выходу. Мика отстранился лишь тогда, когда на коже вокруг соска расцвел багрово-фиолетовый след, четко очерченный зубами. Хаккинен обернулся к Ральфу. Его губы были влажными, а во взгляде читалось такое неприкрытое торжество, что Ральфу захотелось провалиться сквозь землю. — Проверка чувствительности перед стартом, — бросил Мика своим фирменным бесстрастным тоном, хотя в его голосе прорезалась опасная хрипотца. — Твой брат слишком напряжен. Я помогаю ему сбросить давление. — Сбросить давление?! — Ральф чуть не споткнулся о порог. — Да у него там сейчас синяк будет размером с гоночный трек! Ты... ты животное, Хаккинен! Ральф пулей вылетел из моторхоума, едва не сбив с ног Жана Тодта, который шел навстречу. Михаэль тяжело дышал, глядя на свою грудь, где метка горела огнем. Он поднял глаза на Мику. — Ты специально это сделал, — прошептал он, чувствуя, как по телу всё еще бегут искры от этого резкого, болезненного укуса. — Специально, чтобы он видел. Мика подошел вплотную, слизывая каплю пота с ключицы Михаэля, прямо над тем самым вчерашним засосом. — Чтобы весь мир видел, Шумахер. Когда ты сегодня выйдешь на подиум и расстегнешь свой комбинезон из-за жары... я хочу, чтобы каждый фотограф знал: этот чемпион занят. Причем очень плотно. Михаэль усмехнулся, хватая Мику за подбородок и заставляя смотреть себе в глаза. — Значит, теперь это твоя стратегия? Метить меня перед каждой гонкой? — Только те зоны, которые ты не сможешь скрыть, — Мика коротко и властно поцеловал его, кусая уже за губу. — Увидимся на трассе. Постарайся не отвлекаться на жжение в груди, когда я буду обходить тебя по внешнему радиусу.

***

Церемония награждения в Сузуке превратилась в игру на выживание для нервной системы Жана Тодта. Михаэль стоял на высшей ступени, сияя от триумфа и запредельного выброса адреналина. Жара была такая, что асфальт плавился, а комбинезоны казались раскаленными пыточными камерами. Шумахер, не дожидаясь гимна, рванул замок на груди вниз. Молния с резким звуком разошлась до самой талии. Жан Тодт, стоявший внизу у подиума, почувствовал, как мир вокруг него замедляется. На открывшейся широкой груди Михаэля, прямо на фоне белой кожи, горело яркое, вызывающе багровое пятно — четкий оттиск зубов, окруженный темным синяком. Метка была такой свежей и сочной, что её было видно даже с последних рядов трибун. — Боже мой... — прошептал Жан, хватаясь за сердце. — Он же... он же его пометил, как дикий зверь. Мика, стоявший на второй ступени, даже не пытался скрыть своего триумфа. Он лениво прихлебывал шампанское, глядя прямо на грудь Михаэля, и на его обычно непроницаемом лице играла едва заметная, хищная полуулыбка. Когда оператор взял крупный план, Мика демонстративно поправил свой воротник, будто намекая: «А у меня под одеждой еще интереснее». В этот момент к подиуму прорвался Ральф Шумахер. Он снизу вверх посмотрел на брата, на его «боевое ранение» и на довольного финна. — Михаэль! — закричал Ральф, перекрывая рев толпы. — Застегнись! У тебя там... там печать дьявола! Все фотографы уже это сняли! Михаэль лишь рассмеялся, обдав брата брызгами шампанского. Он чувствовал, как пульсирует укушенное место под лучами солнца, и это жжение подстегивало его лучше любого топлива. Он посмотрел на Мику — открыто, дерзко, — и медленно провел большим пальцем по своей груди, прямо по следу зубов. — Это не печать, Ральф! — крикнул Михаэль, перекрывая шум. — Это новый аэродинамический элемент! Снижает сопротивление воздуха... и повышает выносливость! Мика в этот момент не выдержал и негромко, но отчетливо хмыкнул в микрофон, который стоял рядом: — Подтверждаю. Тесты прошли успешно. Рекомендую повторить после заката. Толпа взревела, еще не понимая до конца, что именно они обсуждают, но чувствуя безумное электричество между этими двоими. Жан Тодт тем временем медленно сползал по стенке ограждения, понимая, что завтрашние заголовки «Феррари кусает локти» приобретут совершенно иной, пугающе буквальный смысл.

***

Вечер в Сузуке не принес прохлады — японская ночь душила влажным жаром, а в номере Михаэля воздух, казалось, искрил от избытка электричества. Шумахер стоял перед зеркалом, рассматривая багровый отпечаток челюстей Мики на своей груди. Пятно потемнело, налилось глубоким сливовым цветом. Он коснулся его пальцами, и по телу снова пробежала та самая острая, колючая волна, что накрыла его в моторхоуме на глазах у Ральфа. — Твоя очередь, финское чудовище, — прошептал Михаэль, когда дверь в номер тихо щелкнула. Мика вошел, уже на ходу расстегивая рубашку. Он выглядел опасно спокойным, но расширенные зрачки выдавали его с головой. — Погода на завтра обещает быть рекордной, Михаэль. Синоптики говорят, в паддоке будет плюс сорок. — Значит, завтра ты будешь страдать, — Михаэль рванулся вперед, сокращая расстояние в один прыжок, и впечатал Мику в дверь. — Потому что я не собираюсь оставлять на тебе «комариные укусы». Он сорвал с Мики рубашку, обнажая бледную, почти светящуюся в полумраке кожу. Михаэль действовал быстро, по-чемпионски: он перехватил руки Хаккинена над головой, прижимая их к дереву двери, и опустился ниже. — Ты пометил меня перед всем миром, Мика. Теперь я сделаю так, чтобы ты не смог даже вздохнуть, не вспомнив о моем праве на тебя. Михаэль не стал осторожничать. Он прижался губами к основанию шеи Мики, там, где пульсировала вена, и резко, глубоко втянул кожу, одновременно прикусывая её. Мика глухо зарычал, выгибаясь навстречу этой боли, которая тут же превращалась в чистый кайф. Но Михаэлю этого было мало. Помня утренний «инцидент» с соском, он спустился к груди Мики. — Терпи, Ледяной человек, — выдохнул Шумахер и повторил «манёвр» Мики, только с двойной силой. Мика вскрикнул, впиваясь пальцами в плечи Михаэля так, что костяшки побелели. Теперь на его левой груди расцветал симметричный «ответ» — рваный, яркий, абсолютно невозможный для маскировки.

***

Паддок Сузуки. Следующее утро. Если вчера было жарко, то сегодня наступил настоящий ад. Воздух дрожал. Механики работали в одних шортах, обливаясь водой. Михаэль шел к боксам, демонстративно расстегнув комбинезон до пупка. Его вчерашний синяк на груди гордо сиял на солнце, как орден за отвагу. Но все взгляды были прикованы к Мике. Хаккинен шел медленно. На нем была белая футболка McLaren, но она была... мокрой. Видимо, он специально облился водой, чтобы охладиться, и теперь тонкая ткань стала практически прозрачной. Прямо через мокрую ткань, на левой стороне груди Мики, просвечивало огромное, темное пятно от укуса. А на шее, несмотря на все усилия гримеров Рона Денниса, тональный крем просто «поплыл» от жары, обнажая глубокий засос, оставленный Михаэлем. Они встретились взглядами у входа в зону взвешивания. Михаэль победно ухмыльнулся, кивая на просвечивающую грудь Мики. — Жарковато для футболок, а, Мика? Вижу, у тебя тоже... аллергия обострилась. Мика посмотрел на свою грудь, затем на растрепанного Михаэля. Он медленно подошел и, на глазах у онемевшего от ужаса Рона Денниса, провел тыльной стороной ладони по потному торсу Шумахера. — Это не аллергия, Михаэль, — громко, чтобы слышали микрофоны, произнес Мика. — Это тепловой удар. Очень... очень специфический. Жан Тодт, стоявший неподалеку с Ральфом, просто закрыл лицо папкой с документами. — Ральф, — прошептал Жан, — скажи мне, что у нас в контракте есть пункт о «непристойном поведении с использованием зубов». — Жан, — Ральф печально посмотрел на брата и его соперника, которые сейчас буквально искрились от взаимного влечения, — я думаю, нам проще купить этот чертов джет на двоих и никогда не выпускать их оттуда.

***

Трасса Сузука дрожала от марева. Механики срывали последние термочехлы с шин, а трибуны замерли в предвкушении старта. Михаэль и Мика сидели в своих кокпитах — запертые в углепластиковых клетках, разделенные всего парой метров раскаленного асфальта. Шлемы скрывали их лица, но радиоканалы были настроены на одну частоту. В наушниках Михаэля раздался хриплый, слегка искаженный помехами голос Мики. — Михаэль, слышишь меня? — голос финна был непривычно низким. Шумахер поправил перчатку, чувствуя, как под комбинезоном саднит укушенное плечо, а грудь горит от вчерашнего «привета». — Слышу, Мика. Что, пульс зашкаливает? Рон Деннис видит твои показатели на мониторе? — Рон видит только цифры, — отозвался Мика, и Михаэль буквально почувствовал его усмешку. — А я вижу твой затылок. И знаешь, о чем я думаю? О том, что под твоим шлемом на шее сейчас горит мой след. И каждый раз, когда ты будешь поворачивать голову в «эсках», тебе будет больно. И эта боль будет напоминать тебе обо мне. Михаэль крепче сжал руль. Его дыхание стало тяжелым, заполняя пространство шлема влажным теплом. — Ты чертов провокатор, Хаккинен. Ты специально укусил меня так низко, чтобы я чувствовал это при каждом движении. — Именно, — выдохнул Мика. — Я хочу, чтобы ты вел эту гонку так, будто я сижу у тебя на плече. Будто я касаюсь твоей кожи прямо сейчас. Не вздумай расслабляться, Шумахер. Если я увижу, что ты сдаешь, я обгоню тебя и заставлю смотреть на мою спину до самого финиша. А ты ведь знаешь, что там, под моим комбинезоном, тоже есть твое «клеймо». Михаэль закрыл глаза на секунду, представляя мокрую футболку Мики и то, как его зубы впивались в бледную кожу финна. Адреналин ударил в голову, смешиваясь с чистым, первобытным желанием. — Знаешь, что, Мика? — прошептал Михаэль, когда на светофоре загорелся первый красный фонарь. — После финиша мне будет плевать на кубок. Я сорву с тебя этот комбинезон прямо в закрытом парке, если ты не перестанешь так дышать мне в уши. — Попробуй догони, — коротко бросил Мика, и связь оборвалась резким щелчком. Загорелись все пять огней. Рев моторов V10 заглушил всё остальное. Михаэль рванул с места, чувствуя, как при каждом переключении передачи воротник комбинезона трется о свежий засос. Это была самая странная, самая болезненная и самая желанная гонка в его жизни. Они летели по Сузуке, два зверя, пометившие друг друга, не оставляя соперникам ни шанса. Весь мир видел борьбу за титул, и только два человека в кокпитах знали, что эта гонка — лишь прелюдия к тому, что произойдет, когда моторы наконец замолкнут.

***

Ночь в Сузуке превратилась в территорию без правил. В номере отеля было душно, но Михаэль не включал кондиционер — он хотел чувствовать каждую каплю пота на коже Мики. Шумахер отбросил в сторону гоночный комбинезон финна и рывком прижал его руки к подушкам. Мика тяжело дышал, его глаза в полумраке казались двумя темными провалами. — Ты пометил меня сверху, Хаккинен, — прошептал Михаэль, и его голос вибрировал от опасного торжества. — Теперь я спущусь туда, где твои механики и Рон Деннис даже не догадаются искать. Он медленно поцеловал Мику в губы — жестко, с привкусом металла и соли, а затем начал спускаться ниже. Миновал шею, прошел мимо уже багровеющего укуса на груди и остановился у самого края белья. Михаэль не стал церемониться. Он впился зубами в мягкую кожу низа живота, прямо над лобковой костью. Мика издал хриплый, ломаный вскрик, вжимаясь затылком в кровать. Но Шумахер не остановился — он ставил клеймо за клеймом, спускаясь всё ниже, туда, где кожа была самой чувствительной. Каждая метка была четкой, глубокой, оставляя на бледном теле финна яркую карту обладания. — Завтра, когда ты наденешь бандаж и защитную ракушку, — выдохнул Михаэль, опаляя горячим дыханием самый низ живота Мики, — каждый раз, когда ты будешь входить в поворот и перегрузки будут вжимать тебя в сиденье, ты будешь чувствовать мои зубы. Прямо там. Весь час гонки.

***

Малайзия. Сепанг. Полдень. Температура +38°C, влажность зашкаливает. В паддоке все были на грани обморока. Михаэль шел к своему болиду Ferrari, как всегда, топлес, с завязанным на поясе комбинезоном. Его грудь и живот были выставлены напоказ — на них уже желтели старые синяки, придавая ему вид побитого, но непобежденного бойца. Но всё внимание было приковано к Мике. Финн шел к своему McLaren, и его походка была... специфической. Он двигался медленно, чуть подаваясь тазом вперед, словно каждое движение ног причиняло ему смесь боли и странного удовольствия. Когда пришло время забираться в кокпит, Мика замер. Плотный, жесткий огнеупорный бандаж, который пилоты надевают под комбинезон для защиты паха, сейчас нещадно натирал свежие, сочные засосы на самом низу живота. Механик McLaren наклонился, чтобы помочь Мике застегнуть пятиточечные ремни. Один из ремней проходил как раз по тому месту, где Михаэль оставил свой самый глубокий след. — Мика, ремни плотно? — спросил механик. — Слишком плотно, — прохрипел Хаккинен, и на его лбу выступила испарина, не связанная с жарой. — Оставь как есть. В этот момент к боксу подошел Михаэль. Он оперся руками о понтон болида Мики и заглянул прямо в кокпит. Его взгляд опустился ниже пояса финна, туда, где ремни впивались в ткань комбинезона. — Тяжело сидеть, Мика? — Михаэль ухмыльнулся, и в его глазах плясали черти. — Говорят, в Сепанге сильные вибрации на поребриках. Будь осторожен... внизу. Не хочу, чтобы мои «автографы» стерлись раньше времени. Мика поднял визор. Его лицо было бледным, но взгляд горел лихорадочным блеском. — Ты садист, Шумахер. Но знаешь что? — Мика перехватил руку Михаэля и с силой прижал её к своему бедру, прямо рядом с тем местом, где под тканью пылал укус. — Каждая вспышка боли внизу живота заставляет меня ехать быстрее. Сегодня я буду ненавидеть тебя каждую секунду... и это будет чертовски приятно. Михаэль почувствовал, как у него самого перехватило дыхание. Он резко выпрямился, чувствуя, что если останется здесь еще на минуту, гонка начнется прямо в боксах. — Посмотрим, кто из нас первым сорвется от этой «приятной боли», — бросил Михаэль и почти бегом направился к своей машине.

***

На каждом жестком торможении перед шпильками Сепанга пятиточечные ремни безопасности с колоссальной силой впивались в его тело. Тяжелые пряжки и плотные лямки номекса давили ровно туда, где ниже живота пылали свежие, сочные отметины от зубов Михаэля. При каждом замедлении с 300 до 80 км/ч Мика чувствовал, как ремни буквально вжимаются в его плоть, заставляя его вскрикивать прямо в шлем. Но этот вскрык тут же превращался в яростный рывок на выходе из поворота. — Мика, пульс 190! Ты в порядке? — тревожно запрашивал инженер McLaren по радио. — Оставьте... меня... в покое! — прохрипел Мика, впиваясь пальцами в руль. Он вел машину как одержимый. Каждый раз, когда боль внизу живота прошивала его тело током, он лишь сильнее давил на газ. Он видел в зеркалах красный болид Михаэля, и это знание — что он сделал это с ним, что он сейчас смотрит на его спину — превращало страдание в безумный азарт.

***

Победа на грани обморока. Мика пересек финишную черту первым. Он выиграл эту гонку вопреки законам физики и здравого смысла. Когда он заехал в закрытый парк, он не сразу смог выбраться из кокпита. Он сидел, откинув голову на подголовник, и тяжело дышал. Когда маршалы помогли ему отстегнуть ремни, Мика невольно зашипел, чувствуя, как освобожденная кожа начинает пульсировать с удвоенной силой. Михаэль, пришедший вторым, выскочил из своей Ferrari и, не дожидаясь никого, направился прямо к болиду Мики. Он сорвал шлем, его лицо было мокрым, а глаза горели лихорадочным восторгом. — Ты безумец, Хаккинен! — Михаэль перегнулся через борт кокпита, помогая Мике подняться. — Ты шел по поребрикам так, будто тебе плевать на машину! Мика оперся на плечо Михаэля, тяжело дыша. Его комбинезон в районе живота был пропитан потом, и ткань прилипла к телу, обрисовывая контуры бандажа. — Я просто... — Мика с трудом сглотнул, — ...очень хотел поскорее снять эти ремни. Ты победил в Монце, Шумахер. Но сегодня мой живот горит твоим именем, а кубок — мой. Михаэль, не обращая внимания на камеры, приобнял Мику за талию, поддерживая его. Его рука легла как раз туда, где под плотной тканью скрывались самые «горячие» метки. Мика вздрогнул от этого касания, и его пальцы судорожно впились в плечо Михаэля. — Ты выиграл гонку, Мика, — прошептал Михаэль ему на ухо, прижимаясь щекой к его влажному подшлемнику. — Но теперь ты мой должник. И я собираюсь взыскать этот долг прямо сейчас, в медицинском центре.

***

На подиуме Мика едва стоял на ногах, но улыбался так, как никогда раньше. Когда заиграл гимн Финляндии, он расстегнул молнию своего комбинезона до середины груди, являя миру вчерашний укус Михаэля, который теперь на фоне общей усталости выглядел особенно ярко. Михаэль стоял рядом, обливая его шампанским, и его взгляд был прикован не к кубку, а к тому, как Мика морщится, когда холодные брызги попадают на его разгоряченную кожу. Ральф Шумахер, стоявший на третьей ступени, просто откупорил свою бутылку и начал пить прямо из горла, стараясь не смотреть на брата и его «лучшего врага». — Жан, — прошептал Ральф в сторону боксов Ferrari, — я ухожу в отпуск. Я больше не могу смотреть на их «аэродинамику».

***

Настоящая буря грянула на итоговой пресс-конференции. Зал был забит до отказа. Вспышки камер слепили, а воздух в помещении после гонки казался густым от пота и шампанского. Мика сидел в центре — победитель, всё еще бледный, с темными кругами под глазами. Михаэль — справа от него, расслабленный, с расстегнутым до середины груди комбинезоном, на котором красовался уже пожелтевший «привет» из Сузуки. — Мика, поздравляем с победой! — начал журналист из Autosport. — Мы заметили, что на последних кругах вы буквально вжимались в сиденье, ваше дыхание в радиоэфире было очень тяжелым. У вас были проблемы с эргономикой кокпита или ремнями? Мика медленно потянулся к микрофону. Каждое движение таза отзывалось тупой, тягучей болью внизу живота — там, где ремни два часа втирали засосы Шумахера в кожу. — Да, — коротко бросил Мика, и его голос предательски дрогнул. — Ремни были... необычайно агрессивны сегодня. Михаэль в этот момент не выдержал. Он подпер голову рукой и, глядя прямо в камеру, ехидно добавил: — Я предупреждал Мику перед стартом, что в Сепанге очень жесткие кочки. Если неправильно... настроить контакт с машиной, можно получить серьезные повреждения в самых неожиданных местах. Журналисты зашушукались. — Михаэль, а что с вашей «аллергией» на груди? Она, кажется, не проходит? Шумахер посмотрел на свою грудь, затем перевел взгляд на Мику. Финн в этот момент, глядя прямо перед собой, медленно положил руку под стол — и Михаэль почувствовал, как пальцы Хаккинена с силой сжали его колено, прямо в том же месте, что и в Монце. Только на этот раз это был не жест поддержки, а обещание расплаты. — Моя аллергия — это хроническое состояние, — ответил Михаэль, едва сдерживая смешок от наглости Мики под столом. — Она обостряется каждый раз, когда я нахожусь слишком близко к... быстрым объектам. — Мика! — выкрикнул другой репортер. — У вас на шее, под воротником, виднеется красное пятно. Это тоже от ремней? Или комар из Монцы долетел до Малайзии? Мика замер. Он почувствовал, как рука Михаэля под столом в ответ накрыла его ладонь, и большой палец немца начал медленно, вызывающе поглаживать его запястье. — Это... — Мика сглотнул, пытаясь сохранить свое «ледяное» лицо, хотя по его шее медленно полз румянец. — Это специфическая реакция на влажность. Очень локальная. Михаэль помогает мне подобрать... правильное лечение. В зале повисла звенящая тишина. Ральф Шумахер, сидевший в первом ряду, просто закрыл лицо обеими руками и глухо застонал. — Мы закончили? — спросил Михаэль, резко вставая и буквально выдергивая Мику за собой. — Победителю нужен отдых. И лед. Много льда. В очень специфические зоны. Они вышли из зала под канонаду вспышек. Как только дверь пресс-центра захлопнулась, Михаэль прижал Мику к стене в пустом коридоре. — «Специфическая реакция на влажность», Хаккинен? Ты становишься мастером заголовков. — Заткнись, Шумахер, — выдохнул Мика, расстегивая верхнюю пуговицу комбинезона. — Мой живот горит так, будто ты всё еще там своими зубами. Если мы сейчас не дойдем до номера, я укушу тебя прямо здесь, и плевать на Ральфа.

***

Дверь номера в сепангском отеле захлопнулась с глухим стуком, отсекая гул кондиционеров и навязчивый шепот паддока. В комнате было темно, только полоска света из окна падала на кровать, подчеркивая влажный блеск их лиц. Мика навалился на дверь, тяжело дыша. Его руки дрожали — не от усталости после двух часов в кокпите, а от дикого, накопленного за гонку напряжения.

— Снимай это, — прохрипел Мика, дергая Михаэля за воротник алого комбинезона. — Снимай, пока я не разорвал его прямо на тебе. Михаэль усмехнулся, но в его глазах не было издевки — только ответный голод. Он рванул молнию вниз, сбрасывая одежду на пол. — Ты весь день терпел мои «автографы» под ремнями, Хаккинен. Каково это — побеждать, когда каждое движение вонзает мои зубы тебе в живот? Вместо ответа Мика резко дернул Михаэля на себя, впечатывая его в кровать. Он сорвал с себя промокшую футболку, и в неверном свете стали видны последствия их «аэродинамики». Ниже пупка, на бледной коже живота, расцветал целый сад из багровых, почти черных пятен. Те самые засосы, которые Михаэль ставил в Сузуке, после малайзийской гонки превратились в пылающие гематомы, четко очерченные краями гоночного бандажа. Михаэль протянул руку и медленно, почти благоговейно провел ладонью по этому «узору». Мика вздрогнул, его мышцы пресса судорожно сократились под пальцами немца. — Тебе было больно, — тихо сказал Михаэль, поднимая взгляд. — Мне было... — Мика осекся, перехватывая запястье Михаэля и прижимая его ладонь еще крепче к своему низу живота. — Мне было мало. Весь час, пока ремни вгрызались в эти следы, я думал только о том, что сделаю с тобой, когда увижу клетчатый флаг. Мика навис сверху, его светлые волосы упали на лоб. Он медленно спустился к груди Михаэля, туда, где сиял его собственный след. — Твоя очередь платить по счетам, Шумахер. Он не стал миндальничать. Мика впился зубами в плечо Михаэля — глубоко, до металлического привкуса на языке, оставляя метку прямо поверх старой. Михаэль выгнулся под ним, впиваясь пальцами в простыни и сдавленно рыча от смеси боли и острого, невыносимого удовольствия. — Еще, — выдохнул Михаэль, хватая Мику за затылок. — Делай так, чтобы завтра Жан Тодт не смог подобрать мне рубашку. Они сплелись в одно целое на смятых простынях, забыв про титулы, очки и рекорды. В эту ночь в Сепанге не было победителя и проигравшего. Были только два человека, чьи тела были покрыты картой их общей страсти — от шеи и до самого низа живота. Каждая метка была обещанием, каждый укус — признанием, которое они никогда не произнесут вслух перед камерами. Шумахер больше не мог играть в «железного человека». Когда Мика, почувствовав опасную близость журналистов за дверью, не отстранился, а наоборот — с силой впился зубами в нежную кожу самого низа его живота, Михаэль сорвался. Голоса в коридоре затихли прямо напротив номера 405. — Слушай, а Шумахер точно один зашел? — донесся любопытный шепот британца из The Sun. — Я видел, как Хаккинен ошивался в этом крыле... В этот момент Мика, глядя Михаэлю прямо в глаза с вызывающим, почти безумным блеском, резко и глубоко присосался к багровеющей метке над его тазовой костью, одновременно сильно сжав его бедра ладонями. Михаэль выгнулся всем телом, его пальцы до треска впились в деревянную спинку кровати. Горло подвело — сдерживаемый весь день стон вырвался наружу громким, протяжным и абсолютно недвусмысленным криком. — А-ах... Мика!.. — сорвалось с губ чемпиона, эхом отразившись от стен полупустого коридора. За дверью наступила мертвая, звенящая тишина. Слышно было только, как один из журналистов выронил диктофон, и тот с сухим стуком ударился о ковролин. — Твою мать... — выдохнул француз из L’Équipe. — Ты слышал? Он позвал Хаккинена. Прямо сейчас. В номере Феррари. Михаэль замер, тяжело дыша, его сердце колотилось где-то в горле. Он в ужасе посмотрел на дверь, понимая, что его голос только что разрушил десятилетия легенд о «великой вражде». Но Мика... Мика даже не вздрогнул. Финн медленно поднял голову от живота Михаэля. Его губы были влажными, а на лице играла самая дерзкая улыбка, которую Шумахер видел в жизни. Мика наклонился к самому уху Михаэля и прошептал, обжигая кожу: — Пусть слушают. Пусть знают, кто сегодня по-настоящему управляет Красным Бароном. — Они же сейчас ворвутся... — прохрипел Михаэль, чувствуя, как адреналин мешается с диким возбуждением от этой близости к провалу. — Не посмеют, — Мика снова опустился ниже, намеренно громко и властно прикусывая внутреннюю сторону бедра Михаэля. Шумахер снова вскрикнул, уже не пытаясь прятаться. Этот звук был полон такой откровенной боли и наслаждения, что за дверью послышалась суета. Журналисты из The Sun и L’Équipe не просто не ушли — они буквально прилипли к дверному косяку, судорожно вырывая листы из блокнотов. Адреналин от того, что они стоят в шаге от самой громкой сенсации в истории спорта, перевешивал любой страх перед гневом Рона Денниса. А внутри номера 405 игра в «тайну» окончательно превратилась в акт чистого доминирования. Мика, тяжело дыша, рывком перехватил запястья Михаэля. Он завел его руки далеко за голову, вжимая их в изголовье кровати и фиксируя стальной хваткой одной руки. Шумахер попытался дернуться, но финн, не разрывая зрительного контакта, по-хозяйски перекинул ногу и сел прямо на бедра лежащего под ним немца. Михаэль всхлипнул, когда вес Мики придавил его к матрасу. Его торс был выгнут, грудь ходила ходуном, а на шее и ключицах уже темнели свежие «метки». — Ты… ты слышишь их? — прохрипел Михаэль, кивая в сторону двери. Его голос сорвался на высокой ноте. — Они там. Они всё записывают, Мика… Хаккинен лишь сильнее сжал его запястья, наклоняясь так низко, что их кончики носов соприкоснулись. — Пусть пишут, — выдохнул Мика, и его голос был похож на рокот мотора на низких оборотах. — Пусть заносят в свои блокноты каждое твое слово. Мика медленно, намеренно по-садистски, опустил свободную руку вниз, к самому низу живота Михаэля. Его пальцы грубо впились в нежную кожу прямо над тазовой костью, оттягивая её и подготавливая место для нового укуса. — Мика, нет… а-ах! — Михаэль не выдержал и снова закричал, когда зубы финна вонзились в его плоть ниже пупка. Крик был таким чистым, звонким и полным нескрываемого наслаждения, что за дверью послышался судорожный скрип ручек по бумаге. — «03:15 ночи. Шумахер кричит имя соперника», — шептал британец за дверью, его рука дрожала. — «Звуки борьбы… Хаккинен доминирует». Михаэль, чувствуя, как зубы Мики оставляют глубокий, рваный след на его животе, окончательно перестал бороться. Он откинул голову назад, подставляя горло, и его бедра непроизвольно толкнулись вверх, навстречу весу Мики. — Да… еще… кусай меня, — простонал Михаэль, уже не заботясь о том, кто и что услышит. — Пусть знают… чья я сука на этой трассе… За дверью послышался сдавленный выдох. Один из журналистов, кажется, забыл, как дышать. — Он это сказал? — прошептал француз из L’Équipe. — Он только что признал… Господи, Фриц, мы не можем это напечатать. Нас четвертуют фанаты Ferrari. Мика на секунду оторвался от живота Михаэля, поднял голову и посмотрел прямо на дверь. На его губах играла холодная, торжествующая улыбка. Он знал, что эти двое снаружи никогда не решатся нажать на дверную ручку. Они были слишком напуганы той первобытной мощью, которая сейчас разрывала этот номер на части. Мика снова наклонился к уху Михаэля, продолжая крепко держать его руки над головой. — Слышишь? Они замолчали. Они боятся нас, Михаэль. Боятся того, как сильно ты мне принадлежишь. Михаэль лишь хрипло рассмеялся, чувствуя, как по телу разливается сладкая боль. За дверью послышались торопливые шаги — журналисты, не выдержав накала, позорно бежали, прижимая свои блокноты к груди как величайшее сокровище и величайшее проклятие в жизни.

***

Это был информационный взрыв, разделивший мир Формулы-1 на «до» и «после». Пока почтенная L’Équipe пыталась сохранить лицо, описывая «атмосферу доминирования», другое издательство — скандально известный немецкий таблоид Bild — выкатил на первую полосу то, от чего у фанатов Ferrari случился массовый сердечный приступ. «КРАСНЫЙ БАРОН НА КОЛЕНЯХ: ШОКИРУЮЩАЯ ИСПОВЕДЬ ИЗ НОМЕРА 405!» — кричал Bild. В самой статье, написанной с ядовитым восторгом, красовалась та самая фраза, подслушанная через тонкую перегородку. Журналист смаковал каждое слово: «В тишине малайзийской ночи мы услышали голос, который привыкли считать стальным. Михаэль Шумахер, задыхаясь от страсти под напором своего главного врага, прохрипел: „Пусть знают… чья я сука на этой трассе…“». Эта цитата мгновенно разлетелась по интернету. Фраза: «Schumacher: „Ich bin seine Hure“» стала вирусной еще до того, как они вышли из отеля.

***

В номере в это время происходило то, что не вошло ни в один репортаж. Мика сидел на бедрах Михаэля, чувствуя, как тело немца под ним колотится в экстазе. Он держал руки Шумахера над головой так крепко, что на запястьях наверняка останутся синяки в форме пальцев. Когда Михаэль выкрикнул ту самую фразу, признавая свое полное поражение вне трассы, Мика на секунду замер. Его зрачки расширились, заполняя всю радужку. Это было признание, которое стоило дороже всех титулов мира. — Твои слова застенографировали, Михаэль, — прошептал Мика, наклоняясь к его лицу. — Ты только что отдал мне свою корону. Он снова опустился ниже. Его зубы впились в самый низ живота, в ту чувствительную зону, которая уже была испещрена багровыми метками. Мика кусал медленно, властно, доводя Михаэля до предела. Шумахер не просто кричал — он рыдал от невыносимого, острого наслаждения, которое прошивало его позвоночник искрами. Когда оргазм накрыл его, он буквально оторвался от матраса, выгибаясь в руках Мики. Это была полная капитуляция.

***

Утро в паддоке. Когда они вошли в паддок на следующее утро, воздух вокруг них можно было резать ножом. Гробовая тишина сопровождала их каждый шаг. Михаэль шел к боксам Ferrari, и в его руках была та самая газета Bild. Он не прятал её. Он подошел к Жану Тодту, который выглядел так, будто постарел на десять лет, и… швырнул газету на стол. — Заголовки сегодня яркие, не находитe, Жан? — Михаэль улыбнулся — дерзко, хищно, с абсолютно сытым видом человека, который ни о чем не жалеет. — Зато теперь мне не нужно придумывать оправдания для моей «аллергии». В это время мимо проходил Мика. Он остановился рядом с боксами Ferrari. Журналисты, те самые, что дежурили у двери, затаили дыхание. Мика посмотрел на Михаэля, затем на газету с цитатой про «суку». Он медленно подошел к Шумахеру, протянул руку и на глазах у сотен камер поправил его расстегнутый воротник, намеренно задев пальцами свежий укус на шее. — Ты опоздал на брифинг, Михаэль, — произнес Мика своим легендарным ледяным тоном. — Постарайся сегодня на трассе соответствовать… своему новому статусу. Михаэль лишь хмыкнул, глядя вслед уходящему финну. Он знал, что сегодня на трассе он будет бороться еще яростнее, потому что теперь им обоим нечего терять. Весь мир знал их правду, и эта правда делала их непобедимыми.

***

Гравийная ловушка Сепанга всё еще курилась пылью, когда Михаэль, отбросив шлем в сторону, рванулся к замершему McLaren. В его движениях не было ярости проигравшего — только первобытный, ослепляющий инстинкт обладания, подогретый заголовками утренних газет. Мика только успел отстегнуть ремни и подняться, как Михаэль буквально снес его с ног. Шумахер навалился всем весом, впечатывая финна спиной в раскаленный понтон его собственного серебристого болида. Металл обжигал через комбинезон, но жар, исходивший от Михаэля, был в сто крат сильнее. — Ты думал, я позволю тебе просто уйти после того, что ты со мной сделал ночью?! — прорычал Михаэль, хватая Мику за воротник и вжимая его затылок в жесткий карбон. Мика тяжело дышал, его светлые волосы прилипли ко лбу, а в глазах металось темное торжество. Он не сопротивлялся. Наоборот — он подался вперед, сокращая последние миллиметры между ними, и его руки собственнически легли на талию Шумахера, прямо там, где под тканью пылали свежие укусы. — Ты моя сука на трассе, Михаэль, — выдохнул Мика, и его голос, сорванный гонкой, прозвучал как приговор. — И этот гравий — твой трон. Михаэль не стал отвечать словами. Он перехватил лицо Мики ладонями, его пальцы грубо впились в скулы финна, и он впился в его губы в сокрушительном, отчаянном поцелуе. Это было безумие. Прямо под прицелом сотен телеобъективов, на глазах у замерших трибун и онемевших маршалов, «Красный Барон» буквально пожирал своего главного врага. Поцелуй был соленым от пота и горьким от адреналина. Михаэль кусал губы Мики, заставляя того хрипло стонать ему в рот, отдавая долг за каждую метку на своем животе. Он прижимал Хаккинена к машине с такой силой, что казалось, хочет срастись с ним в одно целое. Мика ответил с той же яростью. Его пальцы до боли впились в бедра Михаэля, притягивая его еще ближе, игнорируя скрежет песка и обломков под ногами. Они целовались так, будто это был их последний вздох, плевав на репутацию, на контракты и на то, что Жан Тодт в этот момент наверняка падал в обморок в боксах. Мир вокруг перестал существовать. Не было больше Ferrari и McLaren. Был только этот гравий, жар малайзийского солнца и двое мужчин, которые только что подтвердили каждому журналисту в мире: всё, что было написано в утренних газетах, — чистая, неприкрытая правда. Михаэль отстранился первым, тяжело дыша, его губы были разбиты и блестели. Он посмотрел в затуманенные глаза Мики и коротко, хищно улыбнулся. — Теперь они точно знают, кто из нас чей, Хаккинен. Мика лишь сглотнул, пытаясь выровнять дыхание, и поправил воротник Михаэля, намеренно коснувшись пальцем самого яркого засоса на его шее. — Пошли отсюда, — прошептал Мика. — Нам еще нужно объяснить Рону, почему его машина в гравии, а я... в тебе. Пыль в пятнадцатом повороте еще не осела, а воздух уже вибрировал от электричества. Когда Михаэль вжал Мику в раскаленный понтон болида, их губы встретились в столкновении более жестком, чем сама авария. Это не было примирением — это было продолжение войны другими методами. Поцелуй был глубоким, соленым и неистовым. Михаэль кусал губы Мики, вырывая из него хриплые, гортанные стоны прямо под прицелом телеобъективов. Мика же, не обращая внимания на маршалов, вцепился пальцами в бедра Шумахера, притягивая его к себе так сильно, что между ними не осталось даже молекулы воздуха. Оба чувствовали, как внизу живота мгновенно вспыхнул тугой, болезненный узел возбуждения. Это была дикая смесь адреналина от крушения, ярости и того самого «клейма» на коже, которое теперь пульсировало в такт сердцебиению. Прямо там, в гравии, на глазах у миллионов, они стояли, тяжело дыша друг другу в губы, и единственное, чего им хотелось — это сорвать эти чертовы комбинезоны прямо здесь. Но реальность ворвалась с визгом тормозов судейской машины. Когда их доставили в паддок, там уже полыхало похлеще, чем в двигателях. В боксах Ferrari: Жан Тодт выглядел так, будто у него случился микроинсульт. Он швырнул газету Bild на стол прямо перед Михаэлем, который вошел в моторхоум, даже не потрудившись застегнуть комбинезон. — Ты… ты хоть понимаешь, что ты сделал?! — голос Тодта сорвался на визг. — Сначала эти заголовки про «суку», а теперь ЭТО?! Весь мир видел, как ты засасываешь Хаккинена в гравии! Акции FIAT падают быстрее, чем ты входил в поворот! Ты опозорил «Гарцующего жеребца»! Михаэль лишь молча взял со стола бутылку воды и облил себе голову. Он посмотрел на Тодта сквозь мокрые пряди волос с такой пугающей, сытой уверенностью, что Жан осекся. — Жан, — тихо произнес Шумахер, — я принес вам пять побед подряд. Если цена моей скорости — пара синяков на животе и поцелуй в гравии, то вам придется с этим смириться. Или ищите другого пилота, который будет ездить медленнее, но «приличнее». В боксах McLaren: Рон Деннис был страшен в своем ледяном спокойствии. Он стоял перед Микой, сложив руки на груди. — Мика, ты — лицо Mercedes-Benz. Ты — пример финской выдержки. Объясни мне, в какой главе нашего контракта написано, что ты должен метить Шумахера зубами и прижимать его к моей машине на глазах у королевы Великобритании, которая смотрит трансляцию? Мика медленно снял перчатку и вытер разбитую губу. — Рон, — монотонно ответил он, — машина в гравии, потому что мы боролись. А то, что случилось после… это была проверка систем безопасности. Михаэль был в шоке, я проводил искусственное дыхание. Очень интенсивно. Деннис закрыл глаза и сжал переносицу так сильно, что кожа побелела. — Искусственное дыхание с использованием языка и укусов в плечо? Хаккинен, ты издеваешься надо мной. Завтра вы оба будете на ковре у президента FIA. И если ты еще раз скажешь про «аллергию», я лично аннулирую твою суперлицензию.

***

Жара в Сепанге была ничем по сравнению с тем пожаром, который полыхал в номере 405. Дверь едва не вылетела с петель, когда Михаэль впечатал в неё Мику, не давая тому даже сбросить пропитанную потом командную рубашку. — «Искусственное дыхание»?! — прорычал Шумахер, его голос вибрировал от дикой смеси ярости и желания. — Тодт орал так, что у него жилы на шее вздулись! Он тыкал мне в лицо этой поганой газетой, где на первой полосе красуется цитата про твою «суку»! Он требовал, чтобы я публично опроверг каждое слово! Михаэль грубо схватил Мику за подбородок, заставляя смотреть себе в глаза. Взгляд финна был затуманен, зрачки расширены до предела, а разбитая в гравии губа всё еще кровоточила, пачкая подбородок. — А Рон… — выдохнул Мика, и его монотонный голос сорвался на хрип. — Рон сказал, что я опозорил три луча Mercedes. Что мой укус на твоем животе — это конец моей карьеры. Он хотел, чтобы я извинился перед спонсорами за «неспортивное поведение». Мика резко, с силой перехватил руки Михаэля. Его пальцы, привыкшие к чудовищным перегрузкам, стальными тисками сомкнулись на запястьях немца. Одним мощным рывком он развернул Михаэля, впечатывая его спиной в дверь, и завел его руки далеко за голову, фиксируя их в изголовье дверного косяка. — Ты хочешь извинений, Михаэль? — Мика прижался к нему всем телом, его колено бесцеремонно вклинилось между бедер Шумахера, заставляя того издать ломаный стон. — Ты хочешь, чтобы я сказал миру, что та ночь была ошибкой? — Нет… — Михаэль выгнулся навстречу, его торс, покрытый багровыми метками, ходил ходуном. — Я хочу, чтобы ты сделал это снова. Прямо сейчас. Чтобы завтра в газетах написали, что мы разнесли этот чертов отель к чертям! Мика не заставил себя ждать. Он рванул на Михаэле остатки одежды, обнажая его живот, который уже был похож на карту боевых действий. Старые укусы посинели, но Мике было мало. Он наклонился и с хищным рыком впился зубами в самую нежную кожу внизу живота, прямо над тазовой костью, вгрызаясь так глубоко, что Михаэль забился в его руках. — А-а-ах! Мика! Сука… кусай! — Крик Шумахера прошил тонкую дверь, вылетая в коридор, где, затаив дыхание, стояли те самые журналисты с блокнотами. Михаэль не сдерживался. Он намеренно кричал громко, до хрипа, до боли в связках. Ему нравилось, что мир слышит его капитуляцию. Он чувствовал, как зубы Мики оставляют рваную рану на его коже, как горячий язык проходится по следу, слизывая кровь и пот. Мика поднял голову, его лицо было искажено страстью, а на губах — кровь Михаэля. Он снова перехватил его руки выше, прижимая сильнее, и сел на его бедра, вдавливая немца в дверь. — Слышишь их? — прошептал Мика, кусая Михаэля за мочку уха. — Они пишут. Каждое твое «да», каждый твой всхлип. Завтра они напечатают, что «Железный Михаэль» умолял меня не останавливаться. — Пусть пишут… — простонал Шумахер, его бедра непроизвольно толкнулись вверх, навстречу весу Мики. Возбуждение, начавшееся еще в гравии, достигло предела. — Пусть знают… что никто на этой планете не имеет права делать со мной это… кроме тебя. Мика снова опустился ниже. Его руки продолжали держать запястья Михаэля над головой, лишая того любой возможности защититься или отстраниться. Он впивался зубами в бедра, в низ живота, оставляя метки там, где их не скроет ни один комбинезон. Каждое движение Мики было наполнено такой властью, что Михаэль окончательно перестал бороться, полностью отдаваясь этой сладкой, мучительной пытке. Когда оргазм накрыл его, Михаэль закричал так, что в коридоре послышался топот — журналисты бросились врассыпную, не в силах вынести накал этой неприкрытой, животной страсти. Его тело содрогалось в руках Мики, голова откинулась назад, ударяясь о дверь, а из горла вырывались бессвязные признания. Мика не отпускал его рук еще долго, чувствуя, как Михаэль обмяк, как его дыхание постепенно выравнивается, но сердце всё еще колотится о его грудь. — Теперь ты веришь в «искусственное дыхание», чемпион? — тихо спросил Мика, в последний раз целуя рваный след на животе Михаэля. Малайзийский зной за стенами номера казался арктическим холодом по сравнению с тем, что творилось внутри. После аварии, поцелуя в гравии и публичного унижения в боксах, Михаэль сорвался. Ему было плевать на репутацию, на Жано Тодта и на блокноты журналистов, которые, как он знал, прижались ушами к тонкой двери коридора. Михаэль рывком перехватил запястья Мики, вдавливая их в подушки над его головой. Он навис сверху, придавливая финна всем весом своего тренированного тела. Его комбинезон был сброшен до пояса, обнажая торс, который уже был покрыт багровыми «метками» Хаккинена. — Ты думал, я буду просто лежать и слушать, как ты называешь меня своей сукой перед камерами?! — прорычал Михаэль, и его голос, сорванный криками на трассе, звучал пугающе низко. Мика под ним не сопротивлялся. Его светлые волосы разметались по простыням, глаза горели лихорадочным блеском, а на губах, разбитых в кровь тем самым поцелуем, играла вызывающая ухмылка. Он лишь сильнее выгнулся навстречу, когда бедра Михаэля жестко вжались в его собственные. — Докажи мне это, Шумахер, — выдохнул Мика, и его дыхание обжигало подбородок немца. — Докажи, что ты еще можешь кусаться, а не только плакать на пресс-конференциях. Михаэль не стал медлить. Он впился зубами в плечо Мики — глубоко, яростно, до металлического вкуса на языке. Хаккинен вскрикнул, и этот звук, звонкий и полный неприкрытой страсти, тут же был застенографирован за дверью. Михаэль спускался ниже, оставляя рваные, яркие следы на шее, на груди, игнорируя то, как Мика судорожно пытается вырвать руки из его захвата. — Ты метил мой живот? — Михаэль резко, властно впился зубами в нежную кожу низа живота Мики, прямо над линией белья. — Теперь ты не сможешь даже сесть в свой McLaren, не чувствуя меня каждой клеткой. Мика забился под ним, его бедра непроизвольно толкнулись вверх. Возбуждение, которое копилось весь уикенд, достигло предела. Михаэль чувствовал, как Мика горит под ним, как его тело отзывается на каждую вспышку боли и наслаждения. Когда дело дошло до самого интима, Михаэль действовал как на трассе — на грани фола, жестко и безжалостно. Он доминировал в каждом движении, заставляя «Ледяного финна» ломаться, хрипеть и выкрикивать его имя так громко, что журналисты в коридоре наверняка роняли ручки. — Да… еще… Михаэль! — сорвался Мика на крик, когда Шумахер в очередной раз прикусил его кожу внизу живота, одновременно доводя их обоих до пика. Оргазм накрыл их как столкновение на прямой Старт-Финиш. Михаэль вжался в Мику, его голова откинулась назад, и из горла вырвался хриплый, победный рык. Тело Мики содрогалось под ним, пальцы финна наконец вырвались и до боли впились в лопатки Шумахера, оставляя там свои кровавые борозды. Они лежали в тишине, прерываемой только тяжелым, рваным дыханием. Михаэль не спешил слезать, он уткнулся лбом в плечо Мики, прямо в свежий укус. — Завтра в газетах напишут, что это я — сука? — прошептал Мика, и в его голосе, несмотря на изнеможение, слышалась гордость. — Завтра, — Михаэль приподнял голову и посмотрел на дверь, за которой стояла пресса, — они напишут, что в этом номере не осталось ни одного целого места. Ни на мебели, ни на нас. Тишина в коридоре Сепанга длилась недолго — ровно столько, сколько потребовалось Михаэлю, чтобы перехватить дыхание и осознать: ему мало. Ему было катастрофически мало этого финна, этой боли и этого триумфа. Шумахер не дал Мике даже пошевелиться. Он снова рванул его руки вверх, вжимая запястья в избитое изголовье, и навалился всем телом, чувствуя, как их потные тела буквально прилипают друг к другу. — Куда собрался, Хаккинен? — прорычал Михаэль, и в его глазах вспыхнуло то самое опасное пламя, которое заставляло соперников уступать дорогу на трассе. — Мы еще не закончили. Он резко толкнулся бедрами вперед, и старая гостиничная кровать отозвалась протестующим, надрывным скрипом. Ритмичный, металлический звук «вж-вж-вж» мгновенно заполнил комнату, вклиниваясь в стоны и тяжелое дыхание. За дверью журналист из The Sun судорожно сглотнул. — Они... они пошли на второй круг, — прошептал он, прижимаясь ухом к дереву. — Слышишь? Кровать сейчас развалится. Это не гонка, это экзекуция. Михаэль намеренно наращивал темп. Скрип кровати становился всё быстрее, яростнее, превращаясь в безумный саундтрек их страсти. Он снова опустился к животу Мики, туда, где кожа уже была багровой. Михаэль впился зубами в ту самую точку ниже и ниже, прямо у основания бедра, оставляя там клеймо, которое невозможно будет скрыть даже под самым плотным бандажом. — А-а-ах! Михаэль! — Мика закинул голову, его жилы на шее вздулись, а крик, полный невыносимого наслаждения, ударился в потолок. — Ты... ты меня убьешь... — Значит, умрешь чемпионом, — выдохнул Шумахер, не прекращая своих движений. Кровать ходила ходуном, ударяясь спинкой о стену — «бум-бум-бум» вторил бешеному ритму скрипа. Михаэль чувствовал, как Мика под ним буквально плавится, как его пальцы судорожно пытаются вырваться из захвата, чтобы вцепиться в спину немца. Когда второй оргазм накрыл их — еще более мощный, лишающий воли и кислорода, — кровать издала финальный, предсмертный стон. Михаэль закричал, вкладывая в этот звук всю свою ярость и любовь, а Мика просто затих, содрогаясь всем телом под его весом. В коридоре послышался звук закрывающегося блокнота. — Всё, — выдохнул француз из L’Équipe. — Если я напишу про скрип кровати, мне дадут премию за лучший спортивный репортаж года. Пошли отсюда, пока они не выломали дверь своими телами. Михаэль лежал на Мике, чувствуя, как пот стекает с его лба на грудь финна. Кровать под ними всё еще тихонько поскрипывала от их тяжелого дыхания.

***

Утро в Сепанге началось с того, что свежий выпуск таблоида Daily Star читали даже стюардессы в первом классе. Это был не репортаж, это был детальный, потный и бесстыдный пересказ того, что творилось за дверью 405-го. «СТОНЫ, ЗУБЫ И СКРИП: КАК ХАККИНЕН СТАЛ ВЛАДЕЛЬЦЕМ ШУМАХЕРА» — кричал заголовок. Текст внутри заставил бы покраснеть даже бывалых порноактеров. Журналисты смаковали всё: как Михаэль срывался на визг, когда Мика вжимал его в матрас, как ритмичный, бешеный скрип кровати перекрывал крики «Еще! Да, кусай меня!», и как Шумахер, задыхаясь, признавал свою полную капитуляцию. Статья описывала, как «Железный немец» превратился в податливую, содрогающуюся от оргазмов плоть под ледяным напором финна.

***

А в это время в номере Михаэль решил, что одного раза мало. Ему нужно было вытравить из памяти рожу Жана Тодта и насмешки прессы единственным доступным способом. Он перехватил руки Мики, завел их за голову и навалился сверху, придавливая финна к многострадальной кровати. — Думаешь, те двое за дверью уже всё записали? — прорычал Михаэль, его глаза горели безумием. — Давай дадим им повод исписать еще по блокноту. Михаэль толкнулся бедрами вперед, и кровать отозвалась резким, частым скрипом: вж-вж-вж-вж. Он намеренно задал такой темп, чтобы звук ударов спинки о стену был слышен на весь этаж. — А-ах... Шумии... — Мика выгнулся под ним, его светлые волосы намокли от пота и разметались по подушке. — Ты... ты с ума сошел... — Я хочу, чтобы они слышали, как ты ломаешься, — выдохнул Михаэль и резко, по-звериному впился зубами в нежную кожу внизу живота Мики, прямо там, где ремни комбинезона впивались в него всю гонку. Мика закричал. Громко, сорванно, вкладывая в этот крик всю боль от свежих укусов и дикое наслаждение от того, как Михаэль доминирует над ним. Скрип кровати ускорился, превращаясь в безумный ритм. Михаэль кусал его ниже и ниже, оставляя багровые, сочные следы, которые завтра на медосмотре FIA невозможно будет объяснить никакой «аллергией». — Да... соси... кусай меня! — сорвался Мика на хрип, когда Михаэль довел его до края. Кровать ходила ходуном. Каждый толчок Михаэля сопровождался громким скрипом и его собственными, нескрываемыми стонами. Он не просто трахал его — он заново заклеивал их связь этими укусами и этой пошлостью, которую подслушивал весь мир. Когда второй оргазм накрыл их, Михаэль не сдержался — он закричал так, что за дверью послышался грохот упавшего стула. Журналисты, кажется, сами были на грани обморока от того, какую порнуху они сейчас фиксировали в прямом эфире. Михаэль упал на грудь Мики, тяжело дыша. Кровать сделала последний, измученный «скрип» и затихла. — Завтра... — прохрипел Мика, запуская пальцы в волосы Михаэля. — Завтра мы не выйдем на завтрак. Мы просто попросим принести нам еще льда и новую кровать. — Завтра, — Михаэль приподнял голову и хищно посмотрел на дверь, — они напечатают, что мы — животные. И знаешь что? Они будут правы.

***

Из спецвыпуска «BILD — Ночной дозор» (эксклюзив из Малайзии): «...То, что наши репортеры услышали за дверью номера 405, невозможно назвать спортивным соперничеством. Это была животная случка титанов. Едва затихли первые крики, Красный Барон пошел на "второй круг", и звук его атаки был слышен до лифта. Ритмичный, изнуряющий скрип кровати вколачивал стоны Мики Хаккинена в стены отеля. Шумахер не просто доминировал — он буквально вырывал из финна признание за признанием. Мы слышали хриплый, сорванный голос Михаэля: "Кусай меня, сука, ниже! Еще!" — и последовавший за этим влажный звук укуса, от которого Хаккинен закричал так, будто в него вошли на полной скорости без тормозов...» Из колонки «Грязные секреты Паддока» (The Sun): «...Второй заход начался без прелюдий. Скрип кровати Шумахера напоминал работу отбойного молотка. Мы стояли с блокнотами, фиксируя каждое "Да!" и каждый всхлип. Это был пересказ порнографического сценария в реальном времени. Хаккинен, этот ледяной манекен, рыдал под немцем, умоляя того не останавливаться, пока Михаэль вгрызался в его живот ниже и ниже. "Соси... кусай... да!" — эти звуки перемежались с глухими ударами изголовья о стену. Когда кровать издала свой финальный, предсмертный стон, в коридоре повисла тишина, пахнущая грехом и сожженным сцеплением...»

***

Утро. В номере 405. Михаэль лежал на спине, раскинув руки. Его грудь, шея и весь низ живота были покрыты иссиня-черными метками, которые горели от любого прикосновения простыни. Мика лежал рядом, уткнувшись лбом в его плечо, его спина была исполосована ногтями Михаэля. На тумбочке лежали принесенные официантом газеты. Михаэль лениво притянул одну из них, развернул и вслух прочитал заголовок про «ритмичный скрип и стоны суки». — Твою мать, Мика... — Михаэль хрипло рассмеялся, и этот смех отозвался болью в искусанном животе. — Послушай, что они пишут: «Шумахер буквально вдалбливал Хаккинена в стены». Они реально застенографировали, как ты просил меня кусать тебя ниже. Мика приоткрыл один глаз, взглянул на пошлейший текст в The Sun и лишь плотоядно ухмыльнулся, слизывая каплю пота с ключицы Михаэля. — Зато теперь им не нужно гадать, почему у нас обоих трясутся колени. Они описали это так детально, что Рон Деннис, когда прочтет про "влажные звуки укусов", скорее всего, просто застрелится. Михаэль отшвырнул газету на пол, прямо на груду их комбинезонов. — Они пишут, что это был порно-хоррор. Но они пропустили самое главное, — Михаэль перехватил руки Мики, снова завел их за голову, глядя на него сверху вниз. — Они не написали, что я готов повторить это прямо сейчас, даже если за дверью соберется вся пресса мира. Мика выгнулся навстречу, его бедра снова плотно прижались к бедрам Михаэля, вызывая новый приступ острой, тягучей жажды. — Тогда давай дадим им повод написать еще одну главу. Кровать еще дышит, Михаэль. Добивай её. И под аккомпанемент свежих заголовков, номер 405 снова наполнился тем самым звуком, который журналисты назвали «симфонией греха».

***

Это был самый громкий скандал в истории автоспорта. На следующее утро паддок Сепанга напоминал зону поражения. Журналисты, те самые, что полночи подслушивали у двери, сидели в пресс-центре с трясущимися руками, пытаясь превратить свои «порнографические» заметки в статьи, которые пропустит цензура. Но таблоиды не стеснялись. Выдержки из утренней прессы: The Mirror: «...Звук ломающейся мебели и хриплые крики Шумахера: „Да, кусай меня здесь! Еще!“ — заставили наш персонал усомниться в реальности происходящего. Это не гонки, это оргия двух титанов, потерявших человеческий облик в угаре страсти. Весь этаж слышал ритмичный, тяжелый скрип кровати, под который Михаэль вдалбливал свои признания в плоть соперника...» Gazetta dello Sport: «...Второй заход был еще яростнее. Стенограмма стонов Хаккинена напоминает сценарий фильма категории 18+. „Соси... кусай ниже...“ — эти слова теперь навсегда вписаны в историю Гран-при Малайзии. Это был триумф животного начала над спортивной дисциплиной.

***

В номере 405. В комнате пахло сексом, потом и разогретой кожей. Михаэль лежал на спине, не в силах даже пошевелить пальцем. Его живот ниже пупка представлял собой сплошное багрово-фиолетовое пятно — Мика «постарался» на славу, оставив там глубокие отпечатки зубов, которые теперь пульсировали при каждом вдохе. Мика лежал рядом, уткнувшись лицом в сгиб локтя Михаэля. Его спина была исполосована длинными красными бороздами от ногтей немца, а на бедре красовался свежий, почти черный укус — финал их «второго круга». — Твою мать... — хрипло выдохнул Михаэль, глядя в потолок, где медленно вращался вентилятор. — Ты читал, что они там нацарапали? «Ритмичный скрип кровати вколачивал стоны». Они реально посчитали количество моих выкриков, Мика. Хаккинен лениво приоткрыл один глаз, его взгляд был мутным и абсолютно сытым. — Пусть считают, — пробормотал он, его голос был сорван в ноль. — По крайней мере, теперь Рон Деннис знает, почему я сегодня не смогу выйти на утреннюю пробежку. У меня... «травма связок». Очень глубокая. Михаэль попытался рассмеяться, но тут же схватился за живот. Боль от укусов была острой, тягучей, но она странным образом приносила удовлетворение . — Травма связок, ага. Скорее, травма репутации. Ты видел, как они описали тот момент, когда я кричал про «суку»? Написали, что это был «момент абсолютной капитуляции Красного Барона». — Так и было, — Мика приподнялся на локте, глядя на истерзанный живот Михаэля. Он протянул руку и медленно, почти нежно провел пальцем по самому свежему следу своих зубов. Шумахер вздрогнул, его мышцы пресса судорожно сократились. — Ты сдавался мне каждый раз, когда я сжимал твои запястья над головой. Выход из номера стал испытанием. Они оба надели водолазки с высоким горлом, несмотря на 40-градусную жару. Михаэль шел, слегка пошатываясь, чувствуя, как ткань рубашки трется о горящие укусы на животе. В холле их ждали те самые журналисты. Когда чемпионы вышли из лифта, в зале наступила мертвая тишина. Брит из The Sun покраснел до корней волос и отвел взгляд, судорожно сжимая свой блокнот. Михаэль остановился прямо перед ним. Он медленно поправил воротник, открывая на секунду край багрового засоса на шее. — Надеюсь, — произнес Шумахер своим самым холодным голосом, — ваш репортаж будет стоить того штрафа, который мне выставит FIA. Мика просто прошел мимо, даже не глянув на прессу. Но когда они садились в разные машины, чтобы ехать в аэропорт, он на секунду обернулся и посмотрел на Михаэля. В этом взгляде было всё: и ночной скрип кровати, и ярость гравия, и обещание, что в Европе, за закрытыми дверями его швейцарского дома, они повторят каждый кусок этой «пошлейшей статьи».

***

Зал заседаний FIA в Париже напоминал зал суда инквизиции. За длинным столом сидели высшие чины федерации, перед ними — распечатки тех самых статей из Daily Star и Bild, которые больше напоминали сценарии жесткого порно, чем спортивную хронику. Михаэль стоял, выпрямившись, сцепив руки за спиной. Его шея была плотно замотана пластырями под высоким воротником, но все знали, что там под тканью. А рядом… рядом был Мика. Хаккинен стоял, вцепившись побелевшими пальцами в край стола. Его лицо было мертвенно-бледным, а по лбу катился пот. Каждый раз, когда он пытался хотя бы немного согнуть ноги, его лицо искажала судорога боли. Мика физически не мог сидеть. Укусы Михаэля на его бедрах и в самом низу живота, прямо там, где ремни вжимали плоть в кости, превратились в сплошную кровавую гематому. — Господа, — начал Макс Мосли, брезгливо держа распечатку двумя пальцами. — Мы здесь не для обсуждения ваших гоночных талантов. Мы здесь, потому что пресса зафиксировала… ЭТО. Он прокашлялся и начал зачитывать вслух выдержку из статьи, от которой покраснели даже охранники у дверей: «...В 03:45 ночи из номера 405 раздался звук, который мы сначала приняли за крик раненого зверя. Но нет, это был Михаэль Шумахер. Его голос, сорванный до хрипа, выкрикивал: „Да, сука, кусай ниже! Глубже! Я хочу чувствовать твои зубы там, где завтра будут ремни!“ После чего последовал ритмичный, яростный скрип кровати, напоминающий работу поршней на пределе возможностей. Шумахер, судя по звукам, буквально вколачивал стоны финна в матрас, пока тот задыхался от оргазма...» В зале повисла гробовая тишина. Михаэль даже не моргнул, лишь челюсть его сжалась так, что заходили желваки. — Мистер Хаккинен, — Мосли поднял взгляд на финна. — Почему вы стоите? Вам предложили кресло. Мика сглотнул, его голос прозвучал как скрежет металла по асфальту: — У меня… сильное раздражение кожи. Врач запретил… сидеть. — Раздражение? — Мосли ехидно усмехнулся и продолжил читать следующий абзац: — «...Мика Хаккинен, обычно холодный и сдержанный, в эту ночь превратился в садиста. Его голос, низкий и властный, требовал: „Разведви ноги шире, Михаэль. Я еще не закончил метить твое брюхо“. И скрип кровати возобновился с новой силой, заглушая всхлипы и признания Красного Барона в полной капитуляции...» — Это позор, — отчеканил Мосли, швыряя бумаги на стол. — Вы превратили Гран-при в порнографический притон. Весь мир обсуждает не обгоны, а то, как глубоко мистер Хаккинен впивается зубами в живот мистера Шумахера. Михаэль внезапно сделал шаг вперед. Он посмотрел Мосли прямо в глаза, и в этом взгляде была та самая хищная ярость из 405-го номера. — Если FIA хочет штрафовать нас за то, что происходит за закрытыми дверями, — штрафуйте. Но не делайте вид, что вы не дочитали статью до конца. Там написано, что после этого «скрипа» мы выдали лучшую гонку сезона. Мика, превозмогая вспышку боли в истерзанном паху, едва заметно кивнул. — Мы… — Хаккинен запнулся, когда очередная волна боли прошила низ живота, — …мы просто проверяли пределы выносливости друг друга. — Ваша «выносливость» теперь описана во всех деталях, — Мосли кивнул на заголовок «СОСИ И КУСАЙ: ПОДРОБНЫЙ ПЕРЕСКАЗ НОЧИ ЧЕМПИОНОВ». — Мистер Хаккинен, вы свободны. Можете идти… если, конечно, сможете дойти до выхода с такими «повреждениями». Когда они вышли из зала, Мика едва переставлял ноги. Михаэль подхватил его под локоть, почти неся на себе. — Слышал? — прошептал Шумахер, ведя финна к лифту. — Они зачитали всё. Даже про то, как я просил тебя кусать ниже. Мика остановился у лифта, тяжело опираясь на плечо Михаэля. — Мне плевать, что они читали, — выдохнул Хаккинен, и в его глазах снова вспыхнуло то самое темное пламя. — Но когда мы вернемся в отель, я докажу тебе, что пресса пропустила еще пару очень важных… деталей. И на этот раз я сломаю эту чертову кровать окончательно.

***

После позорного судилища в FIA, где каждое «а-ах» и каждое «ниже, Мика» из газетных вырезок зачитывали с интонацией смертного приговора, скрываться стало не просто бессмысленно — это стало выглядеть жалко. Вечером того же дня в лобби отеля их ждала беспрецедентная толпа. Жан Тодт и Рон Деннис, чьи лица за неделю превратились в серые маски, стояли рядом. Они больше не спорили. Они сдались. — Либо вы выходите и ставите точку, либо этот цирк похоронит и Ferrari, и McLaren, — прошипел Рон, поправляя галстук Мике. Мика стоял, по-прежнему вцепившись в трость (сидеть он так и не смог, а стоять без опоры после «допроса» Михаэля в номере было пыткой). Шумахер стоял рядом, его воротник был расстегнут, и багровые «автографы» финна на шее сияли под вспышками камер, как орденские ленты.

***

Михаэль первым подошел к микрофонам. Он обвел взглядом журналистов — тех самых, что подслушивали скрип кровати, и тех, что смаковали «порнографические» подробности в статьях. — Вы все прочитали стенограммы, — начал Михаэль, и его голос, хриплый после бессонных ночей, разнесся по залу. — Вы обсуждали мои крики, укусы Мики и то, чья я «сука» на трассе. Вы хотели грязи? Вы её получили. Он замолчал на секунду и протянул руку Мике. Хаккинен, превозмогая резкую боль в искусанном паху, сделал шаг вперед и накрыл ладонь Михаэля своей. Их пальцы переплелись на глазах у миллионов телезрителей. — Мы не собираемся извиняться, — монотонно произнес Мика, глядя прямо в камеру. — Если наше соперничество переходит в... другие зоны, это касается только нас. И той кровати, которую мы вчера сломали. По залу пронесся вздох. Журналист из The Sun судорожно сглотнул. — Михаэль! — выкрикнул кто-то. — Это правда, что было написано в «Bild»? Про «второй заход» и ваши просьбы кусать ниже? Михаэль хищно улыбнулся и, не отпуская руки Мики, притянул его к себе. — Правда в том, — прошептал Шумахер, глядя на финна с неприкрытым обожанием, — что пресса сильно преуменьшила градус нашей страсти. И если FIA хочет штрафовать нас за любовь, которая делает нас быстрее на трассе — пусть готовят чековые книжки. Мика внезапно наклонился и, наплевав на остатки приличий, коротко, но властно поцеловал Михаэля в уголок губ. — Мы будем летать одним джетом. Мы будем жить в одном номере. И да, — Мика посмотрел на покрасневшего Мосли в первом ряду, — я всё еще планирую оставлять на нем свои метки перед каждой гонкой. Это часть моей предстартовой подготовки. Когда они уходили со сцены, поддерживая друг друга, мир Формулы-1 официально треснул. С этого момента «аллергия» стала легальной.

***

Гран-при Японии в Сузуке должен был стать триумфом открытости, но превратился в физическую пытку для Мики. После официального каминг-аута и той безумной ночи в отеле, где Михаэль буквально выжег свое имя на теле финна, реальность больно ударила по тормозам. Мика стоял в боксах, тяжело опираясь на антикрыло своего McLaren. Его лицо было серым. Под обтягивающим огнеупорным бельем и комбинезоном скрывался настоящий кошмар: весь низ его живота, пах и внутренняя сторона бедер были испещрены свежими, багрово-черными гематомами от зубов Шумахера. Михаэль «постарался» на славу — он метил Мику так, будто хотел оставить след в самой ДНК. Когда пришло время застегивать пятиточечные ремни безопасности, Мика едва не потерял сознание. Плотные, жесткие лямки легли ровно на те места, где кожа была содрана и горела живым огнем. — Мика, пульс 140, ты еще даже не завел мотор! — кричал в наушниках инженер. — Застегивай... — прохрипел Хаккинен, сжимая зубы так, что хрустнула капа. Огни погасли. Мика рванул с места, но на первом же жестком торможении перед входом в первый поворот инерция впечатала его тело в ремни. Пряжки и лямки с чудовищной силой впились в истерзанный низ живота. Мика вскрикнул в шлем — это была не просто боль, это была агония. Каждый поворот, каждая перегрузка в 4G превращали его пах в кровавое месиво. Он видел в зеркалах алую Ferrari Михаэля и понимал: он не доедет. Его тело, преданное страстью, отказывалось подчиняться. На выходе из «эсок» Мика внезапно сбросил газ и свернул на пит-лейн. Тишина в боксах. Болид замер у боксов. Механики бросились к машине, думая, что отказал мотор. Но Мика просто сидел, откинув голову, и его плечи мелко дрожали. Когда его буквально вынимали из кокпита, Рон Деннис первым увидел, как на светлом комбинезоне в районе паха медленно расплывается темное пятно — сукровица и пот проступили сквозь ткань. Михаэль, увидев на табло «HAKKINEN — OUT», заехал на пит-стоп кругом позже и... просто заглушил мотор. Он выскочил из машины и побежал к боксам McLaren, расталкивая фотографов. — Мика! — Михаэль сорвал шлем, его глаза были полны ужаса. — Что случилось? Мотор? Хаккинен стоял, поддерживаемый двумя механиками, его комбинезон был расстегнут. Он поднял взгляд на Михаэля — измученный, но странно довольный. — Твои... «настройки»... Михаэль, — выдохнул Мика, едва ворочая языком. — Слишком... агрессивно. Ремни просто... добили меня. Шумахер замер, глядя на пятна на комбинезоне любимого врага. Он понял всё. Его собственничество, его ярость в номере отеля привели к тому, что лучший пилот мира не смог проехать и двух минут. Журналисты уже строчили заголовки: «ШУМАХЕР ОСТАНОВИЛ ГРАН-ПРИ ОДНИМ УКУСОМ». Михаэль подхватил Мику на руки, наплевав на камеры, на Жана Тодта и на весь чемпионат. — В медцентр. Сейчас же, — отрезал он. Вечером того же дня в официальном отчете FIA значилось: «Сход по медицинским показаниям. Травмы мягких тканей, несовместимые с использованием ремней безопасности». А под этим отчетом стояли две подписи. Одна — аккуратная финская, другая — размашистая немецкая. Мир наконец понял: эти двое больше не соревнуются за кубки. Они соревнуются за то, кто оставит на другом более глубокий след.

***

Вечер в Сузуке выдался тихим — шум трибун наконец-то стих, оставив после себя лишь гулкое эхо в пустых боксах. В номере отеля горел только один светильник, отбрасывая мягкие тени на стены. Михаэль сидел на краю кровати, его движения были непривычно медленными и осторожными. Перед ним, откинувшись на подушки, лежал Мика. Финн был бледен, под глазами залегли глубокие тени от пережитой на трассе боли. Шумахер осторожно, стараясь почти не дышать, помогал Мике освободиться от остатков одежды. Когда ткань наконец открыла измученное тело Хаккинена, Михаэль на мгновение замер, сжав зубы. Весь низ живота Мики, бедра и пах были покрыты багрово-синими гематомами, на которых отчетливо отпечатались следы зубов. Кожа была воспаленной и горячей. — Прости меня... — шепнул Михаэль, и в его голосе не осталось ни капли той хищной уверенности, что была ночью. — Я не думал, что ремни сделают это. Мика слабо улыбнулся, его рука легла на плечо немца. — Мы оба этого хотели, Михаэль. Ты просто... переборщил с настройками давления. Шумахер достал из аптечки тюбик со специальным охлаждающим гелем. Он выдавил немного на пальцы и начал медленно распределять мазь по истерзанной коже. Его прикосновения были невесомыми, как крылья бабочки. Он видел, как Мика вздрагивает при каждом касании, как напрягаются мышцы его пресса, и каждый раз Михаэль замирал, ожидая, пока боль утихнет. — Тише, тише... — приговаривал он, бережно втирая гель в самые темные пятна ниже пупка. — Завтра станет легче. Я закажу самый мягкий шелк, какой только найдут в этой части света. Никакого хлопка, никаких ремней. Мика закрыл глаза, чувствуя, как обжигающий жар уходит, сменяясь приятной прохладой. Он чувствовал нежность Михаэля — ту самую сторону «Красного барона», которую видел только он один. Без камер, без журналистов, без борьбы за титул. Когда с обработкой ран было покончено, Михаэль не отошел. Он осторожно прилег рядом, стараясь не задеть поврежденные места, и притянул Мику к себе за плечи. Он уткнулся носом в его затылок, вдыхая запах шампуня и лекарств. — Больше никаких укусов перед гонкой, — пробормотал Михаэль в шею финна. — По крайней мере, таких глубоких. Я не хочу больше видеть, как ты сходишь с дистанции из-за меня. — Договорились, — тихо ответил Мика, накрывая ладонь Михаэля своей. — Будем метить друг друга после финиша. В ту ночь в номере не было слышно скрипа кровати. Было слышно только два ровных дыхания и тихий шепот, обещающий, что в следующей гонке они будут бороться только на трассе, а все раны — залечат вместе.

***

Следующее утро в Сузуке стало настоящим испытанием для тех, кто привык видеть в паддоке суровую мужскую борьбу. Журналисты, уже приготовившие ядовитые вопросы про «интимный сход с дистанции», замерли с открытыми ртами. Михаэль и Мика появились в паддоке вместе. Шумахер шел на полшага впереди, словно живой щит, отсекая назойливых репортеров. Но поразило всех не это. Михаэль, обычно резкий и стремительный, двигался подчеркнуто плавно, постоянно оглядываясь на Мику. — Мика, осторожнее, здесь ступенька, — негромко, но отчетливо произнес Михаэль, аккуратно придерживая финна за локоть. Хаккинен шел медленно, в свободных льняных брюках (джинсы сегодня были под строгим запретом Михаэля). Каждый его шаг все еще отдавался тягучей болью внизу живота, но нежность, с которой «Красный Барон» следил за каждым его движением, заставляла Мику едва заметно улыбаться. Когда они подошли к гостевой зоне, их перехватил Рон Деннис. Он открыл рот, чтобы что-то сказать о «потерянных очках в чемпионате», но Михаэль вскинул руку, прерывая его на полуслове. — Рон, — голос Шумахера был холодным и твердым. — Мике нужен покой и лед. Анализ телеметрии подождет. Сейчас он идет в медицинский центр на финальный осмотр, и я иду с ним. Деннис поперхнулся воздухом, глядя на то, как Михаэль заботливо поправляет воротник на рубашке Мики, скрывая багровый след, который сам же оставил ночью. — Михаэль, я сам могу дойти... — тихо прошептал Мика, смущенный таким количеством внимания. — Не можешь, — отрезал Шумахер, и в его глазах на мгновение вспыхнуло то самое упрямство. — Вчера ты сошел из-за моей... неосторожности. Сегодня я буду твоей опорой. Буквально. Он обхватил Мику за талию, максимально бережно, стараясь не задеть воспаленные места на животе, и повел его сквозь толпу фотографов. Журналист из Bild, тот самый, что писал про «порно-хоррор», стоял с блокнотом, в котором не было записано ни слова. Перед ними была не «сука» и не «господин», а два человека, которые дорожили друг другом больше, чем любыми титулами. — Смотри, — шепнул англичанин из The Sun. — Шумахер не просто его ведет. Он на него смотрит так, будто Мика сделан из тончайшего фарфора. Весь день Михаэль не отходил от Мики ни на шаг. Он лично приносил ему воду, следил, чтобы тот не сидел на жестких стульях, и отгонял любого, кто пытался задать неудобный вопрос. Это был самый странный и самый трогательный день в истории Сузуки. Вечером, когда они снова остались одни, Мика лениво потянулся, чувствуя, что мазь и забота Михаэля наконец-то подействовали. — Знаешь, — улыбнулся Хаккинен, — мне начинает нравиться твоя роль телохранителя. Но в Европе я снова буду обгонять тебя. — Обгоняй, — Михаэль присел рядом и осторожно поцеловал его в висок. — Главное, что теперь мы оба знаем: на трассе мы враги, но в боксах... в боксах мы всегда будем залечивать раны друг друга.

***

Дом Михаэля в Швейцарии встретил их тишиной, прерываемой только далеким плеском Женевского озера и шелестом сосен. Здесь не было фотовспышек, запаха жженой резины и ядовитых заголовков. Только чистый горный воздух и долгожданный покой. Огромная кровать в спальне Михаэля казалась бесконечной. Свет из панорамного окна падал на смятые простыни из тонкого шелка — единственного материала, который Мика мог переносить кожей после той малайзийской экзекуции. Они проспали почти четырнадцать часов подряд, отсыпаясь за все бессонные ночи Сепанга и Сузуки. Михаэль проснулся первым, но не спешил вставать. Он лежал на боку, подперев голову рукой, и просто смотрел на спящего Мику. Финн выглядел совсем иначе без гоночного шлема и вечного напряжения в глазах: расслабленный, с чуть приоткрытым ртом, он наконец-то дышал ровно и глубоко. Михаэль осторожно, стараясь не разбудить, протянул руку и кончиками пальцев провел по плечу Мики. Синяки на ключицах уже начали желтеть, а багровые отметины ниже живота, из-за которых Мика не мог сидеть в болиде, постепенно затягивались, оставляя лишь бледные следы. Шумахер наклонился и почти невесомо коснулся губами лба Мики. — Спи, — прошептал он. — Сегодня никаких гонок. Мика пошевелился во сне, почувствовав знакомое тепло, и, не открывая глаз, инстинктивно прижался ближе к Михаэлю, пряча лицо у него на груди. Михаэль обнял его, бережно обходя поврежденные места на животе, и просто прижал к себе, чувствуя ритмичный стук сердца самого важного человека в своей жизни.

***

Позже, когда Мика всё же проснулся, они переместились на террасу. На Хаккинене была безразмерная кашемировая кофта Михаэля, которая мягко скрывала все «боевые ранения». Михаэль сам приготовил завтрак — простой, домашний, без спортивных диет. Он поставил перед Микой чашку горячего кофе и тарелку с фруктами. — Как ты себя чувствуешь? — спросил Шумахер, внимательно вглядываясь в лицо финна. Мика лениво потянулся, чувствуя, что боль внизу живота наконец-то сменилась приятной истомой. — Кажется, я впервые за пять лет не чувствую, что мне нужно куда-то бежать или кого-то обгонять, — улыбнулся он. — И твоя мазь действительно творит чудеса. Почти не тянет. Михаэль взял его ладонь в свою и переплел пальцы. Больше не было нужды в укусах, чтобы доказать право собственности. Это спокойное утро в горах говорило о любви гораздо громче, чем любые крики в отелях Малайзии. — Знаешь, — тихо произнес Михаэль, глядя на горы. — Те газеты... они писали о «суке» и «доминировании». Но они никогда не поймут, что самая большая победа — это просто сидеть здесь с тобой и знать, что нам больше не нужно ничего доказывать миру. Мика сжал его руку в ответ. — Пусть пишут, Михаэль. А мы просто будем лечить друг друга. И, может быть, купим кровать покрепче... так, на всякий случай. Они рассмеялись — легко и искренне. Впереди была целая неделя тишины, свежего воздуха и бесконечной нежности, которой им так не хватало среди скоростей и амбиций.

***

Тишина швейцарского утра была вероломно нарушена визгом шин у ворот виллы. Через минуту в панорамную гостиную, где Михаэль и Мика в уютных кашемировых кофтах лениво допивали кофе, ворвался Ральф. Выглядел он так, будто неделю не спал, питаясь исключительно таблоидами. В руках он сжимал пачку газет, и его пальцы дрожали. — Вы… вы вообще это видели?! — Ральф с грохотом швырнул кипу макулатуры на дизайнерский кофейный столик прямо перед носом брата. — Я думал, та сцена в моторхоуме — это предел моей психологической травмы! Но нет! Михаэль спокойно отставил чашку и мельком взглянул на заголовок The Sun: «РИТМИЧНЫЙ СКРИП И СЕРЕБРЯНЫЙ ПЛЕН: ВСЯ СТЕНОГРАММА НОЧИ 405». — Ральф, успокойся. Мы в курсе, — сухо бросил Михаэль, потирая затылок. — «В курсе»?! — Ральф сорвался на фальцет. — Михаэль, тут написано, цитирую: «Шумахер умолял кусать его ниже»! И что Хаккинена «вдалбливал в матрас»! Я читал это в самолете и молился, чтобы у нас отказал двигатель, лишь бы не дочитывать до описания вашего «второго захода»! Мика, сидевший рядом с Михаэлем, едва заметно вздрогнул. Ему всё еще было некомфортно сидеть прямо, и он чуть сместился, опираясь на подушку. — Ральф, тише, — подал голос Мика, его тон был непривычно мягким. — У меня голова раскалывается. Младший Шумахер наконец замолчал и уставился на финна. Его взгляд упал на шею Мики, где из-под высокого воротника выглядывал край свежего пластыря, и на то, как бережно Михаэль придерживает Мику за плечо, словно тот хрустальный. — О боже… — Ральф медленно опустился в кресло напротив, закрыв лицо руками. — Так это всё правда? И про то, что Мика не смог выйти на старт, потому что ты его… разметил до гематом? — Ральф, — Михаэль подался вперед, его голос стал серьезным и теплым. — Пресса превратила это в порнографию, потому что они не знают, что за этим стоит. Да, мы сошли с ума. Да, мы перешли грань. Но посмотри на нас сейчас. Ральф осторожно раздвинул пальцы и посмотрел на брата. Михаэль не выглядел как «Красный барон». Он выглядел как человек, который наконец-то нашел свой дом. Его рука не выпускала ладонь Мики, и в этом жесте было столько тихой, изнуренной нежности, что Ральф вдруг почувствовал себя лишним. — Вы хоть понимаете, что мне теперь в паддоке прохода не дадут? — уже тише буркнул Ральф, шмыгнув носом. — Каждый механик будет спрашивать меня, не слышал ли я скрип кровати через стенку. — Скажи им, что мы купили новую кровать. С усиленными амортизаторами, — Мика слабо усмехнулся, и в его глазах промелькнуло прежнее лукавство. Ральф в ужасе замахал руками: — Избавьте меня от подробностей! Всё! Я ухожу! Я приехал убедиться, что вы друг друга не придушили, но вижу, что вы… вы в порядке. Наверное. Он встал, всё еще ошарашенный, и направился к выходу, но у самой двери обернулся. — Михаэль… береги его. Если он еще раз сойдет с круга с «травмой живота», я сам тебя покусаю. Ральф собирался уйти, но вдруг его осенило то, за чем вообще пришёл сюда. Его глаза, в которых плясали чертики выдали его. — О, вы только послушайте это! — Ральф запрыгнул на край стола, театрально прижал руку к груди и завыл на всю виллу, имитируя голос диктора дешевых драм. — «04:15 утра. В номере 405 тишина взорвалась хриплым рыком Шумахера. Красный Барон, чья гордость была растерзана зубами соперника, прохрипел: "Мика, ты зверь... кусай там, где кожа тоньше! Я хочу помнить твой след на каждом круге!"» Михаэль потянулся за тяжелой подушкой, его лицо приобрело оттенок болида Ferrari. — Ральф, заткнись. Сейчас же. Но младшего было не остановить. Он начал изображать «ритмичный скрип» всем телом, раскачиваясь на столе: — Вж-вж-вж! Слышите? Это саундтрек вашего падения! «Мистер Хаккинен, не проронив ни слова, вдалбливал свои претензии на титул в тело немца, пока тот не сорвался на визг...» Михаэль, десять из десяти за вокал! А сцена, где ты сверху?! Я прямо вижу: пот, душная ночь, ты вжимаешь его руки в изголовье... И этот «влажный чпок», когда ты вгрызаешься ему в живот! Это же шедевр! — Ральф, у Мики раны горят от твоего ора! — рявкнул Михаэль. Мика, пытавшийся слиться с диваном, закрыл лицо руками. — Он процитировал «влажный хруст»... — донеслось из-под ладоней финна. — Михаэль, твой брат — маньяк. Ральф внезапно замер, спрыгнул на пол и обвел их странным, почти виноватым взглядом. Его напор сменился тихим, восторженным шепотом. — Ладно, ладно… Но если честно? Ребята, я прочитал это в самолете три раза. Сначала я хотел сжечь газету, а потом понял… Черт, да это написано лучше, чем любой сценарий! Это было так… дико. Так страстно. Я прямо в красках всё это представил. В общем… мне понравилось. Написано так, что даже я на секунду поверил в этот «порно-хоррор». Это было мощно. Вы там реально такие… хищники? Михаэль медленно поднялся, поправляя воротник, скрывающий засосы, и посмотрел на брата взглядом, полным бесконечной усталости и ледяного презрения. — Знаешь, Ральф, — чеканя каждое слово, произнес Шумахер-старший. — Каждый дрочит, на что хочет. Но если ты еще раз зачитаешь это вслух, я позабочусь о том, чтобы ты дрочил только левой рукой. Ближайшие полгода. Ральф поперхнулся воздухом, его глаза округлились, а Мика из-под подушки издал звук, похожий на сдавленный всхлип. — Ухожу! — Ральф ловко увернулся от летящей в него пепельницы, уже хохоча у двери. — Но розовый маркер я оставил вам! Перечитайте про «капитуляцию» — это мой любимый кусок!

***

Нюрбургринг — Монако. Утро перед квалификацией Гран-при Европы началось для Ральфа Шумахера не с кофе, а со стального щелчка. Он даже не понял, как Михаэль и Мика — обычно такие разные, но сейчас действующие как единый механизм — зажали его в узком коридоре у пресс-центра. — Привет, братишка, — вкрадчиво прошептал Михаэль, пока Мика с грацией хищника защелкивал на запястье Ральфа профессиональные вороненые наручники из того самого «интересного магазина». Второй щелчок — и Ральф оказался намертво прикован к кованым перилам центральной лестницы паддока, прямо под прицелом сотен телеобъективов. Михаэль не ограничился наручниками. С дьявольской ухмылкой он нацепил на брата изящную кожаную портупею, а к воротнику пристегнул кляп-шарик на цепочке. Финальным штрихом стал розовый пушистый хвост, который Мика закрепил на поясе Ральфа. — Чтобы ты больше не зачитывал наши стенограммы вслух, — прошептал Михаэль, приклеивая скотчем к груди брата газету Bild с заголовком про «РИТМИЧНЫЙ СКРИП». Сверху он прилепил таблицу: «ГЛАВНЫЙ ЭКСПЕРТ ПО СТРАСТИ. ПРИНИМАЕТ ЗАКАЗЫ». В этот момент из пресс-центра вывалилась толпа журналистов. Камеры застрекотали, как пулеметы. — Ральф! Прокомментируйте позу! Это новая аэродинамика Williams?! — закричал брит из The Sun, едва не падая от хохота. Михаэль и Мика, не оборачиваясь, рука об руку зашагали прочь. У них был забронирован рейс, который не мог ждать. Пока Ральф тонул в бесконечных оправданиях перед отцом и прессой, пытаясь объяснить, что розовый хвост — это «символ аэродинамической стабильности», Михаэль и Мика поставили окончательную точку. Они расписались в маленькой старой ратуше на берегу Боденского озера. Никаких лимузинов и спонсоров. Только двое мужчин в простых льняных костюмах, которые скрывали всё: и заживающие укусы на животе Мики, и багровые метки на шее Михаэля. — Больше никаких «сук на трассе»? — тихо спросил Михаэль, когда они обменивались кольцами. — На трассе — как получится, Барон, — Мика сжал его руку. — Но здесь… здесь ты просто мой. И никакой Ральф это не изменит.

***

Через несколько часов, уже на борту яхты «Silver Arrow», уходящей в открытое море Монако, Михаэль открыл планшет. На первой полосе красовалось фото: прикованный Ральф в портупее пытается закрыться от вспышек, а розовый хвост вызывающе торчит в сторону онемевшего Рона Денниса. Заголовок кричал: «СЕМЕЙНЫЙ ТЮНИНГ ШУМАХЕРОВ: КТО ТЕПЕРЬ СУКА?» Михаэль расхохотался так, что выступили слезы. — Мика, посмотри на лицо Рона! Он смотрит на этот хвост так, будто пытается вычислить его лобовое сопротивление! Мика пригубил сок, глядя на золото кольца на своем пальце. Его взгляд был сытым и спокойным. — Ральф теперь официально самый знаменитый «эксперт по скрипу». Нам больше не нужно прятаться, Михаэль. Он стал... главной пошлостью года вместо нас. Михаэль закрыл планшет и притянул Мику к себе. Больше не было нужды в укусах, чтобы доказать право собственности. Теперь была только тишина, закон и два чемпиона, которые наконец-то разделили один финиш на двоих. — Больше никаких газет? — прошептал Михаэль. — Никаких, — ответил Мика, закрывая глаза. — Только мы. И, может быть, очень тихий шепот... который услышим только мы двое.