Дом там, где ты

Какаши понял это в девять лет. Не в тот день, когда отец положил руки на себя, оставив после себя только холод и тишину. Не в тот день, когда он в одиночку сдал экзамен на чунина, а все смотрели на него с жалостью, смешанной с презрением. Не в тот день, когда Минато-сенсей впервые похлопал его по плечу и сказал: «Ты справишься, Какаши». Нет. Он понял это в обычный вторник, на полигоне номер три, когда Обито в очередной раз опоздал на тренировку. Какаши стоял под дождём, промокший до нитки, сжимая кунай в побелевших пальцах, и злился. Злился так, как умеют злиться только девятилетние мальчишки, которым кажется, что мир вращается вокруг их правил. Обито снова не пришёл вовремя. Обито снова забыл. Обито снова — всегда — был там, где Какаши не мог его контролировать. А потом Обито появился. Мокрый, взъерошенный, с дурацкими оранжевыми очками, сползшими на кончик носа, и с букетом полевых цветов, которые он, видимо, нарвал по пути, потому что нормальный человек не таскает с собой на тренировку ромашки. — Какаши! — заорал Обито ещё издалека, разбрызгивая лужи. — Прости, я помогал старушке перейти дорогу! И ещё одной старушке! И там был кот на дереве! И потом я увидел цветы и подумал, что… ну, ты вечно такой грустный, когда идёт дождь, так что… Он сунул мокрый, разваливающийся букет прямо Какаши в лицо. — Держи, придурок! Какаши смотрел на цветы. На капли воды, стекающие по лепесткам. На пальцы Обито — грязные, с ободранными костяшками, такие живые. И сердце замерло. Не то чтобы Какаши не знал, что Обито ему нравится. Обито был его командой. Обито был его личной раздражающей проблемой. Но в тот момент, под серым дождём, с ромашками в руках, Какаши понял: это не просто симпатия. Это та штука, о которой шепчутся в тёмных углах. Та, за которую можно получить кунай в спину. Та, которую отец назвал бы позором, если бы был жив. Какаши взял цветы. Сказал: «Ты идиот, Обито». И ушёл, пряча мокрое лицо за высоким воротником. С этого дня он начал прятать этого дня он начал прятать.