Чертова весна

Владу семнадцать. Он в одиннадцатом классе на пороге взрослой жизни. Всем кажется, что он свою лучшую жизнь живет. Влад и сам так думает. Он на уроках с друзьями громко смеётся, учителей раздражая, с девочками заигрывает, подмигивая им, краснеть заставляя, на переменах носится по коридорам, заражая всех позитивом. На стадионе с компанией сок с водкой мешает, предварительно глазки состроив продавщице из Магнита. Его многие знают и многие любят. Родители в сыночке души не чают, пророчив ему светлое будущее, потому что при них Владик усердно учится, чтобы набрать баллы и поступить. От Влада теплом и счастьем за километр веет, его все с котом ласковым сравнивают, гладя по копне волос. А Влад на это смеется громко. Ему-то эта любовь окружающих никуда не упала. Потому что у Влада есть секрет. У Секрета красивый черный додж, в котором играет тяжелая музыка, и длинные темные волосы. Секрет по ночам из дома сбежать помогает и подарки дарит. Секрет часто в уединенное место у реки отвозит и расцеловывает. Секрет с нежной улыбкой выслушивает истории Влада и поддерживает. А еще секрету двадцать три года. Владу не мешает.

***

Более того, он считает Секрет очень красивым, особенно когда Влада зажимают в машине. Секрет, кстати, зовут Петром. И сейчас, сидя в машине на пассажирском Влад конкретную цель имеет. Петя в общем-то в какое-то красивое место отвезти обещал. Но Дикиджи так плевать на это всё, когда рядом с ним сидит объект воздыхания в отвратительно обтягивающей футболке и широких спортивных штанах. Поэтому Влад принимает стратегическое решение извести Гуменника так же, как Петя его изводит. Поэтому Дикиджи руку на бедро чужое кладет. Просто легкое касание. Ничего не значит. Но долго там не задерживается. Сначала легко сжимает, а потом выше ведет, гладя и заигрывая. Потом смелет и пальцами невесомо очерчивает силуэт члена. — Влад. — М? — тянет заинтересованно, но руку не убирает, по бедру в опасной близости от паха продолжая гладить. — Играешься, — не вопрос, утверждение, причем твердым, почти грубым голосом сказанное. — Может быть, — а Влада это еще больше раззадоривает, у него в глазах черти пляшут, коварным огоньком сверкая. Он готов в машине на ходу в сто двадцать километров в час Пете отсосать, не боясь разбиться. Сейчас на все плевать. Вот только Пете, кажется, не всё равно, он убивать ни Влада, ни себя не хочет, поэтому, скорость снижая, на обочину съезжает. Останавливает машину, заглушив ее, и Влада за ворот кофты для поцелуя притягивает. Сплетаются языками, дыхание смешивается в одно. Потерявшись в ощущениях, Дикиджи уже не различает, где заканчивается он и начинается Петя. Языками и губами скользят,  изучая друг друга, а рука Гуменника тянется к чужой шее, но чувствует на ней полоску кожаной ткани с колечком посередине. Проведя по горлу, цепляется двумя пальцами за кольцо и разрывает поцелуй. Смотрит Владу в глаза, отчего тому сжаться под тяжелым взглядом хочется, но Дикиджи своей одной из многочисленных выходок доволен. Петя за чокер тянет, побуждая на колени к нему сесть, кресло отодвигая, и снова целует, грязнее и смазаннее. Руки под футболку тянет, оглаживает бока, а после сдергивает кофту вместе с футболкой. Поцелуями спускается по шее, кусает, оставляя краснеющие следы, а Владу пиздецки хорошо, он сжимает руки на чужих плечах, откидывает голову, предоставляя больше места, и дышит через рот, изредка срываясь на сдавленные стоны. Он чувствует холод дыхания на влажной шее, укусы, от которых дрожит абсолютно все, а в голове остается лишь бесконечное желание, ненужные мысли вытесняя. Владу после такого обычно водолазки с высоким искать приходится, тональником замазывать, чтоб никто вопросов не задавал. Однако Дикиджи не жалеет никогда, подолгу рассматривая в зеркале отметины, разливающиеся разнообразной палитрой цветов, не успевающие сходить. Разглядывает отражение, касается их, вспоминая, кому принадлежит. Влад душу и тело отдает под чужой контроль и ни на минуту не жалеет. Никогда. Ему это кажется таким правильным, несмотря на разницу в возрасте, несмотря на то что восемнадцать ему через два месяца только. П-л-е-в-а-т-ь. Он сейчас себе не принадлежит. Для него Петя — кислород после удушья. Влад его чуть ли не в религию возводит, потому что без Пети невозможно, его ломает безбожно, как наркоманов. Всё, что в нём бьётся, дышит и горит, отзывается только на Петины прикосновения, стирая остатки самоуважения. Он добровольно преподносит контроль над собой к чужим ногам, как что-то ненужное. И в этом нет ни сомнения, ни сожаления. Наоборот — странное, пугающе правильное чувство: будто именно так и должно быть. Будто без этой власти над собой он пустой, рядом с Петей — настоящий. — Ты что-то хотел, — напоминает Петя, шею терзать прекращая. Влад намек ясно понимает и сползает на пол меж чужих ног. Из-под ресниц смотрит преданно-преданно, по-щенячьи, так невинно, как будто не планировал этот вечер с утра, в красках представляя каждую минуту. Он готов перед Гуменником всё время преклонятся, возводя к нему молитвы. Он губы облизывает, приспускает штаны и ладонью обхватывает орган. На пробу рукой ведет, большим пальцем предэякулят размазывая. Сверху шипение слышит и чувствует, как рука цепляется за волосы. Влад долго ждать не любит, поэтому он склоняется и языком проходит по уретре, очерчивает вены, дразня. Солёно-горьковатый вкус на кончике языка будоражит, взрывает голову, растекается по венам самым сильным дофамином, утекая вниз и отдаваясь яркой волной возбуждения в собственном члене. Владу сжать себя хочется, но он не может, не хочет, потому что он себе не принадлежит, он контроль над телом самостоятельно даровал другому человеку и возвращать его не имеет никакого желания. Ему думается, что если Петя отпустит, то Влад рассыпется в порошок без возможности собрать себя обратно. — Влад, — произносится грубым голосом, и Дикиджи вскрикивает, когда рука Петра неожиданно дергает за волосы и сжимает до легкой боли. Влад негласных приказов ослушаться не может и не хочет, отчего издевки прекращает и, смотря Гуменнику в глаза, широко лижет, вслушиваясь в тяжелые вдохи. Дикиджи зрительный контакт с ума сводит, заставляя мысли путаться и в жидкую кашу превращаться. Он продолжает смотреть и направляет член себе в рот, опускается ниже, обводя головку языком. Запах Пети окружает его, и Влад ни о чем другом думать больше не может. Берет глубже, ощущая, как головка касается стенки горла, и закашливается, но не выпускает. Проходится языком по венам. Хочет отстраниться, чтобы вдохнуть кислорода, но сильная рука в волосах не позволяет, удерживая на месте, и он давится слюной. Втягивает воздух через нос, пытаясь выровнять дыхание, и вновь опускается, подавляя рефлекс, ещё ниже, так, что головка оказывается в горле. Гуменник неосознанно толкает бёдра вперёд, и Влад окончательно лишается воздуха, утыкаясь носом в пах. Пальцы стискивают волосы сильнее, и, наконец, отпускают, когда перед глазами начинают созвездиями искриться звёзды, и Влад резко поднимается, вдыхая пропитанный похотью воздух. Дикиджи стерпит любую боль, потому что от Пети она ощущается, как благословение. Промаргивается, ощущая на щеках слезы и текущую по подбородку слюну, смешанную с предсеменем. Колени ноют неимоверно, и Дикиджи уже видит, как любовно будет дома рассматривать синяки, надавливая на них и вспоминая проведенное время, оправдываясь перед близкими, что просто неудачно упал. Видит, как будет фотографировать стертые коленки Пете, а после тот при встрече расцелует их, намазав какой-то заживляющей мазью. Влад рассматривает Петю: его глубокий, почти черный взгляд, раскрасневшиеся щеки, спертое дыхание, часто вздымающуюся грудную клетку. Влада чужие стоны неподдельно вставляют лучше любого наркотика. Ему кажется, что живет-то он лишь ради этих звуков. Дикиджи хочет большего. Вновь опускается ртом на член, напрягает губы и начинает медленно двигаться вверх-вниз, обдавая все слюной. Петя начинает двигать бёдрами, и Влад давится, пытается подстроиться под темп, открывает рот шире, а дыхание перехватывает вновь. Дикиджи стонет от давления на волосы, посылая вибрации по органу, из-за чего Гуменник будто в рай отправляется. Петя перекладывает свободную руку на горло Влада прямо поверх чокера и легко сдавливает, чувствуя движение гортани и бешеный пульс. Дикиджи, кажется, не ощущает ничего, кроме члена Пети в своём рту, кроме его запаха и вкуса, кроме его рук в собственных волосах и на горле, тянущие и давящие настолько сильно, что хочется кричать. —Блять-блять-блять. Какой же ты..., — голос Гуменника становится все глубже, хриплее, сорваннее. Стоны раздаются все громче, отчего Влад чувствует, что тот на грани. Он головой активнее работает, языком проходясь везде, где может, а Петя притягивает его за волосы так близко, как может, из-за чего Владу нечем дышать, но он терпит-терпит, слыша, как Гуменник утробно рычит, кончая ему в рот. Во рту вязко и солено, но Дикиджи пиздецки хорошо — у него по подбородку все жидкости смешанные текут, он сперму сглатывает и в глаза Гуменнику смотрит. Петя его за ебучее кольцо на чокере вновь тянет к себе на бедра. — Какая же ты блядь...,—выдыхает Гуменник, большим пальцем стирая слюни и остатки спермы с лица и заставляя слизать. Влад себя натуральной блядью со саднящими коленями и ощущает, поэтому начисто палец с нарочитым причмокиванием вылизывает. У Дикиджи губы припухлые, раскрасневшиеся; бешеный, метающийся взгляд и тяжелое дыхание, покрытая засосами и легкими синяками от давления пальцев шея. У него мозги в лужу растеклись, его даже своя шлюшья порода не заботит, потому что единственное, о чем он думает и мечтает, — это чтобы его выебали до убитого сознания и нефункционирующего мозга. — Главное, что твоя блядь. Петя согласно кивает, невесомо гладя чужую шею, рассматривая разливающиеся бутонами цветов засосы, уходящие ниже, к груди. Тело чужое похоже на холст, исписанное художником-авангардистом, пытающимся передать сакральный смысл через творчество. Владу без двух месяцев восемнадцать, в его возрасте впору за девочками ухаживать, к поступлению готовиться, но его волнует исключительно Гуменник.

Но мне просто не нужна их любовь,

нужна твоя...

Владу иногда кажется, что это неправильно, что это нездоровая одержимость человеком, но ему становится настолько плевать, потому что рядом с Петей так блядски хорошо и комфортно, что любые мысли против улетучиваются. Потому что Петя любит Влада душой и телом, как и наоборот. И никакой здравый смысл не способен изменить этого. —Петя. —Что? —Выеби меня. Гуменник впивается поцелуем, параллельно шарясь в бардачке. Стянув с Влада штаны с бельем, выдавливает на пальцы смазку и растирает, согревая ее. Особо не помогает, потому что Влад все равно сдавленно шипит от разницы температур, когда пальец прикасается ко входу и внутрь проникает. Дикиджи задыхается, потому что из лёгких, кажется, воздух выбивают хлопком. Холодно, но так невероятно горячо.  Он чувствует касания изнутри, лицо горит, отчего он прикрывает глаза, головой падая на чужое плечо. Петя двигается в нём медленно, прокручивает палец, сгибает, давя на нежные стенки, заставляя мычать выстанывать, потому что Владу кажется, что его разрывают на части. Растягивают нутро, убивая и отправляя в другие вселенные. Влад осознает, что единственное, чего он хочет, это быть наполненным прямо сейчас пальцами Петра. Пальцы внутри начинают двигаться вперёд-назад, разводиться на манер ножниц, сгибаться, и Дикиджи чувствует, будто его сейчас разорвёт от ощущений, отчего он вскрикивает и всхлипывает одновременно от переизбытка эмоций. Петя изнутри словно играет на фортепиано, нажимая на клавиши, вызывая звуки разной тональности, при этом выключая сознание Влада, оставляя только безумное удовольствие. Ему словно проводят пером по оголенным нервам, заставляя метаться и не давая времени на передышку. Он стонет, подмахивает бедрами, но внутри продолжают давить, гладить, растягивать, а Влад не может сделать абсолютно ничего и просто хочет прикоснуться к себе, кончить.  Третий палец он даже не замечает, потому что приятно до смерти. Дикиджи чрезвычайно нравится чувствовать себя таким наполненным, нуждающимся. Только для Пети. —Петя, пожалуйста, трахни меня, — а голос выходит таким ничтожным и молящим, что почти неловко. Но сейчас так всё равно на любой стыд, потому что пальцы пропадают, и Влад чувствует, как его приподнимают за бедра и входят резко. Чувство наполненности возвращается слишком внезапно, но так правильно, и Дикиджи кажется, что у него искры летят из глаз, а стон застревает где-то в горле, и он просто ловит воздух открытым ртом. Влад пытается вдохнуть полной грудью, его всего будто распирает, разрывает изнутри, но как же ему, блять, хорошо чувствовать Петю в себе. Горячего, гладкого, такого нужного. —Давай сам. А Владу многого и не нужно. Он ставит руки назад, опираясь на чужие колени и изящно выгибаясь, чтобы показать, как же ему сейчас по-блядски хорошо от заполнения. Рот широко раскрывает и томный взгляд на Гуменника кидает, чтобы прочувствовать это возбуждение, ощутить, насколько он желанн. Петя же смотрит так, словно Влад — главный подарок в жизни. И Дикиджи подобное исключительное отношение льстит, поэтому не зажимается в действиях, прикусывает губу. Его грубо удерживают за бедра и направляют в нужный темп, выбивающий еще больше стонов-вздохов. Влад насаживается на всю длину, осязая эту невыносимую наполненность и напор изнутри, особенно в заветную точку. Петя закатывает глаза, тянет ладонь, чтобы перекрыть дыхание Дикиджи и насладиться открывающимся видом. Рука скользит, медленно приближаясь к шее, давит у основания, и Влад больше не может дышать, голову кружит сильнее, чем после самой жесткой карусели. Он не чувствует ничего, кроме движений внутри, все расплывается, становясь таким незначительным. Движения ускоряются, громкие шлепки отдаются в собственных ушах эхом. Он открывает рот, но поймать кислород не может, потому что сильная рука так давит, что это сродни чему-то безумному. Его уносит в иные миры, кажется, что он невозможно зависим от дозы под названием Петр Гуменник. Владу думается, что ни приход, ни рай и рядом не стоят с теми ощущениями, что распирают его изнутри. Рука усиливает давление, и он начинает хрипеть, закашливается, захлёбываясь в собственных ощущениях. Петя не удерживается и целует приоткрытые губы, активнее двигая бёдрами. Убирает ладонь с шеи и вновь целует губы, проникая языком внутрь, не давая возможности вобрать воздуха. Ловит гортанный стон, когда меняет угол и попадает совершенно точно туда, куда нужно. Влад функционирует на каком-то бессознательном уровне, потому что сознание отключено или отправлено в Кащенко на принудительное лечение от ебучей зависимости, не поддающейся объяснениям. Дикиджи определённо перевозбуждён, потому что одно случайное касание к члену, и он уверен, что моментально кончит. Гуменник каждым движением попадает по простате, зацеловывает и сам стонет в поцелуй, когда Влад неосознанно сжимает его изнутри. Дикиджи не знает, как долго Пётр его трахает, потому что теряет счёт времени и просто растворяется в ощущениях. Чувствует, как в какой-то момент Гуменник начинает дрожать, сжимает руки на талии Влада. Петя стонет гортанно, когда делает последние толчки, кончая глубоко внутрь. В машине невероятно пахнет сексом, потом и ещё чем-то неуловимым, что Дикиджи никак не может уловить. Он протестующе стонет, когда движения в нём пропадают, потому что кончить хочется почти до боли и слез, пытается податься вперёд вновь, но Гуменник отстраняется, выходит из него. Влад чувствует, как по бедрам течёт что-то горячее и вязкое, делая его неимоверно липким между ног. — Пожалуйста…, — Пете, кажется, не нужно повторять, потому что Влад чувствует прикосновение руки к члену, отдающее раскалённым железом, Мир останавливается, все ощущения концентрируются в одной точке, взрываясь со всхлипом. Это ощущение разливается по телу, не давая ни секунды осознать, что происходит прямо сейчас, головой. Он просто чувствует, что находится где-то в лучшем мире. Дикиджи дрожит, пока кончает, издавая полустон-полукрик. Он бьется лбом о плечо Пети, пытаясь вернуть в норму дыхание, и чувствует поглаживания по спине. Петя снова шарится в бардачке уже в поисках салфеток, а Влад замечает насколько окна запотели от дыхания. Гуменник аккуратно стирает с него все следы и нежно шепчет на ухо, опаляя дыханием: — Я люблю тебя. А Влад пищать и кричать готов, потому что, да, он тоже любит и обожает настолько, что это трудно выразить обычными словами, поэтому он бережно целует и с глупой улыбкой отвечает: —Я тоже тебя безумно люблю, Петя.