Повесть о настоящем герое

Гул орудийных снарядов стих. Впервые за три дня. Двери блиндажей начали осторожно открываться, солдаты выползали из своих нор. Окопы сохранили приемлемое для эксплуатации состояние, лишь на небольших участках прямое попадание снарядов разворотило деревянные стенки укреплений. Окопы были усыпаны железными осколками. И трупами. Ныне французская почва богата на мертвечину. Прибывшие за несколько часов до начала этой кутерьмы молодые радостно хрустели спинами. Трое суток огня - это первое, чем встретил их фронт. Два из них, на пике хохмы, в шутку начали мутузить друг друга за сидячее место рядом с пулемётом. Трое других корчились от истеричного смеха, столпившись вокруг лежащего в эротичной позе трупа бедолаги из роты связи. На самом деле ничего страшного и действительно не произошло, кучность стрельбы английских гаубиц была ни к чёрту. Они уничтожили лес за нами, несколько одиночных деревьев на нейтральной полосе и пару блиндажей. Рота потеряла три десятка человек, не более. Разминаясь, солдаты пополнения радостно шутили, считали потери, некоторые молча смотрели в небо или на свои дрожащие руки. Старички настороженно смотрели в сторону вражеских позиций. Обычно после прекращения огня начиналась атака, но в этот раз всё обошлось, и даже через два часа фронт был спокоен. Видимо, закончились боеприпасы, этим часто страдала их артиллерия. Но и чёрт бы с ними, ведь главное то, что коли нет огня, то нам наконец-то привезут жратву! Самую настоящую горячую кашу, а не блевотные консервы, которыми мы набивали свои животы несколько суток. Нацепив свой шлем, я осторожно выглянул из окопа. Поле перед нами было полностью перекопано снарядами. Те трупы, которые мы оставили ещё три недели назад, припорошило снегом, и они не так сильно мозолили глаза, только воняли. Осень заканчивалась хорошо, лужи сковал лёд, и теперь мы не ходили по щиколотки в воде. Командирский бас где-то позади меня в грубой форме потребовал развернуться. Унтер-офицер, господин Штейн, никогда не изменял своей любви к жесткой муштре. Он обязывал нас идеально подшивать воротнички, ровнёхонько отдавать честь, держать равнение и содержать свою форму в чистом виде. Однажды он заставил одного рядового принести стакан воды через 20 метров окопа на своей голове. Когда тот не справился, он выдал ему несколько оплеух и поставил в караул. Ночью не знающего всех тонкостей караульной службы солдата утащили англичане, оставив на его месте лишь его фуражку. Развернувшись, я отдал честь офицеру и встал по стойке смирно. Оглядев меня с ног до головы, Штейн презрительно сплюнул. - Полагаю, вы уже достаточно бездельничали, господин Бельц. Прошу вас приступить к вашим прямым обязанностям. - Спокойный тон Штейна постепенно перешёл в крик. - Связиста, если вы ещё не забыли, Бельц! Берите катушку и марш установить сообщение с тылом, рота двое суток без связи. Крик офицера был приглушён истерикой английского пулемёта. Мы инстинктивно пригнулись, хотя пули сегодня явно не имели аппетита до немецкой плоти и пролетели заметно выше. За три месяца на фронте Штейн так и не усвоил, что кричать на фронте нельзя. Прикрывая голову руками, я шепнул: - Так точно, господин офицер. Отдав честь, я отправился к нашему блиндажу, где взял винтовку и провода, и, с лёгкостью кошки перепрыгнув стенку окопа, ползком начал следовать по линии телеграфа в тыл. Блиндаж моего товарища засыпало во время обстрела, так что сегодня придётся возиться с проводами одному. Товарищ-то, конечно, был редкостной свиньёй, переведённый из гвардейского полка папенькин сынок, который кичился перед нами деньгами своих родителей, но всё равно было немного обидно. Он задолжал мне 20 марок. Мои руки разгребали мёрзлую, но рыхлую землю, протирая дыры в казённой шинели, пока я полз вперёд. Провода на спине и винтовка в руках доставляли некий дискомфорт, и вообще-то я не любил брать в тыл оружие - кого мне там стрелять? Но устав не велит солдату «голым» шататься. А с уставом и бдящий порядок Штайн. В нескольких десятках метров от траншей провод был перебит взрывом тяжёлого снаряда. Рассчитав нужную длину провода, я начал проводить ремонтные работы. Из соседней воронки слабо веяло чем-то съестным. Заглянув, моему взгляду предстала душераздирающая картина: разбитая полевая кухня. Гуляшная пушка, величественная в своей массе и трагичная в позе гибели, утонула носом в незамёрзшей луже воды, крови и дерьма. Хотя последнее, скорее, это запах от недалеко расположившегося трупа поварёнка. Сквозь букет приземлённой мерзостной вони аромат холодной каши всё равно достигал моих ноздрей. Я сглотнул слюну. Три дня мы питались крысами и чёрствым хлебом. На скорую руку залатав пробитый провод, лишь бы просто работал, я пулей перелез через воронки и прыгнул к котлу. В нём медленно остывала каша на воде. Заполнив флягу и солдатский котелок еле тёплой жижей, я достал ложку и начал жадно поедать солдатскую харчу. Наевшись, я отыскал труп того бедолаги, что пытался доставить нам еду, и изъял у него всё, куда можно было бы собрать остатки еды: котелок и шлем. Мне они сейчас нужнее. Я вернулся в окоп к третьей четверти дня, не без труда таща на себе, помимо прочих солдатских необходимостей, ещё и несколько литров жратвы. Из офицерского блиндажа доносились противные механические писки. Телеграф работает. Как только мои сапоги коснулись деревянного пола, проходящий мимо молодой бедолага немедленно получил мою катушку и вежливое указание, куда следует её деть. Винтовка на плечо, тары с едой в руки, опасливый взгляд по сторонам - и быстрая прогулка в сторону блиндажа. Толкнув ногой дверь, я завалился внутрь. По центру невысокой комнаты организовано кострище. У него сидят трое старичков моего призыва. По углам было разбросано несколько молодых, они ещё отходили от обстрела. Я прикрыл дверь, чтобы холодный ветер не задувался в и так едва обогретое помещение, и занял место у огня. Теперь нас четверо. Слева от меня сидел щуплый длинноносый блондин Герман Михель, родом из разорившегося дворянского рода. Он сохранял в себе аристократичные черты характера и несколько свысока смотрел на нас, но на самом деле он приятный до общения человек. До войны он занимался наукой и мечтал защитить диссертацию по ботанике. Рядом с ним располагался Клаус Ланг. Толстый, неповоротливый и слегка туповатый, он не был похож на образцового немецкого солдата. Клаус единственный из нас, кто смог потолстеть на армейской пайке. После школы он хотел стать слесарем на заводе, как его отец. Справа от меня был Йозеф Дитмар. Он был самым старшим из нас, ему было 22. Высокий, среднего телосложения, с острым лицом. Йозеф был не по годам мудрым, за что получил уважение в коллективе и статус «старика». На него всегда можно было положиться, особенно если дело касалось какой-то мутной неуставной деятельности. До войны он работал на ферме. И наконец, я, Отто Бельц. Я хотел стать учителем. Мы были невыспавшиеся и голодные, настроение было паршивым, но теперь-то было и чем его приободрить! - Что, господа, небось голодные все? - Да иди к чёрту. - устало воскликнул Клаус. - Как я должен воевать за отечество, которое не изволит меня накормить? - Тебе лишь бы брюхо набить. - возразил Герман. - Помнишь, как говорил Штейн? «Кайзер велел вам стойко переносить все тяготы военной службы». Я прервал их дискуссию прямо в момент, когда она грозила перерасти в обмен низкопробными ругательствами: - Довольно, товарищи, довольно. Клаус прав, отечество не должно обрекать солдат на голодную смерть. Поэтому нас честно и исправно кормят. - хитро улыбнувшись, я поставил еду на скамейку близ двери и открыл личный котелок. Запахло съедобным. - Еда? - в унисон воскликнули все трое. - Откуда? - Йозеф недоверчиво посмотрел на котелок. - Если ты вскрыл блиндаж Штейна, мы тебя прикрывать не будем. - Говори за себя, я бы и сам обнёс этого идиота, если бы моя комплектация мне позволяла. - вступился за меня Клаус. - Не стоит. Я взял её из полевой кухни, которая вчера до нас не доехала. Этот ответ более чем удовлетворил моих товарищей. Они быстро опустошили один котелок. Фляги и шлем с кашей было решено раздать молодым. Слух о том, что в роте водится еда, распространять не пришлось. И без этого скоро к нам стал заглядывать молодняк, прослышавший что-то про еду. Йозеф молча отставил второй котелок в угол, к чьему-то вещевому мешку. Про запас. Потом он взял мой шлем с кашей, оставленной для молодых, и кивнул гостям. - Зовите остальных. Только быстро. Молодые подползли к костру, как побитые собаки. Они не решались протягивать руки первыми, ждали, пока им положат. Йозеф разливал еду неторопливо, со скрупулёзностью (жмотством, по меткому выражению Клауса) человека, привыкшего вести учёт каждой полезной соринки. Парни ели жадно, громко чавкая и вылизывая тарелку до последней капли, даже не чувствуя толком вкуса, а я довольно тешил своё самолюбие. Ведь это я сегодня в роте за повара! Только один бедолага, Оскар Вогель, отодвинул свой котелок и забился в угол. - Не хочу, - сказал он сипло. - Это не наше. - Чьё же? - удивлённо спросил Йозеф. - Мёртвого. Это его еда. Он её варил, он за ней шёл. Если мы её съедим, мы... мы как будто его съедим. Клаус, не поднимая головы от своей миски, громко и сыто рыгнул. - Дурак ты, Оскар. Это каша. Ты хочешь жрать - жри. Не хочешь - отдай. Он протянул руку к котелку Оскара, но тот прижал его к груди, словно защищая. - Не трогайте! - голос его сорвался на фальцет. - Она проклята! Она смертью воняет! Бог покарает! - Какой бог? - возмущённо заорал от неожиданности Герман. - Наш. Немецкий. Он накажет нас за мародёрство. Вы что, не понимаете? Мы все умрём, если съедим это! Он придёт за нами ночью! Он уже не говорил, а выл. Глаза его закатились, обнажив белки. Я вздохнул. Три дня контузии, голода и страха сделали своё дело. - Клаус, - сказал я. - Помоги-ка. Клаус, кряхтя, поднялся. Герман тоже встал. Мы втроём скрутили Оскара в три секунды - он был лёгкий, как скелет. Клаус зажал ему голову, я разжал зубы, Герман начал заливать кашу прямо из фляги. Оскар давился, плевался, мычал что-то про сатану и грех, но мы не останавливались. Когда фляга опустела, Клаус держал его ещё минуту, чтобы не вырвал. - Глотай, глотай, скотина, - бормотал он. - Это не грех, это каша. Грех - это сдохнуть с голоду, когда есть жратва. Отпустили мы его только когда он обмяк и перестал вырываться. Он сполз по стене в угол, всхлипывая и вытирая с подбородка кашу. На нас он не смотрел. - Будет теперь нам всем ад кромешный, - усмехнулся Клаус, вытирая руки о штаны. - Придётся каяться. - Иди ты, - буркнул Герман, возвращаясь к костру. - Главное, чтобы он до утра не сдох. А каяться я буду после войны, в соборе парижской богоматери. Я сел на своё место. В блиндаже запахло кашей, потом и ещё чем-то кислым - страхом, который выходил из Оскара вместе со слезами. Костёр трещал. Где-то далеко, за толщей земли и снега, продолжалась война, но здесь, в этом тесном, прокуренном блиндаже, она отступила на несколько шагов. Завалившись на кровать, Клаус довольно вздохнул и сказал: - Да, кормили бы каждый день, да посытнее, я бы здесь хоть 10 лет просидел. - Дурак ты, Клаус. - Возмутился Герман. - Ты здесь не для того, чтобы жрать за счёт государства, а чтобы это государство защищать. Вот, к примеру, ты слышал, что намедни французы... Они начали спорить, а я просто лежал на кровати и думал о том, что здесь и правда не так уж и плохо. Я жив и сыт, а что ещё нужно человеку? Оскар продолжал жалобно скулить. Что-то во мне заставляло его жалеть, но по-другому было нельзя, завтра сам скажет спасибо. А может и нет, тогда пошёл бы он к чёрту. Вот бы хотя бы ужин привезли... Но его не привезли. Вечером мы на голодный желудок играли в покер на хвосты от крыс. Кашу решили пока не есть, и оставить прозапас. Оклемавшийся к вечеру Оскар подошёл к нам извиниться за своё поведение, на что красноречивый Клаус послал «святошу больного» изучать мужские гениталии. Солдат сидит, служба идёт.