Вечность

Вечное ожидание просто выматывает. Жизнь стоит на паузе годы. Чуть двигается с места, и когда вот-вот пойдет, снова увязает в трясине. Мысли расшатываются. Вонсуль живет от рабочего утра до рабочего утра, прерываясь только на тренировки. Дышит, глядя в холодное небо, и с ужасом замечает, как разгоряченное тело остывает, как отступает тренировочный азарт и пот на плечах становится холодным. Думать ни о чем не хочется. Он фокусируется на ощущениях, цепляется за разворачивающиеся события. Берет от каждой секунды максимум, чтобы они не летели, а может, чтобы быстрее их выдавить и отпустить. Время летит мимо не месяцами, а годами, и в то же время совершенно не двигается. Вонсуль в нем вязнет и захлебывается. Относится к другим как к себе, но летальней, то есть просто с большей жалостью. Слабо понимает, что реально было, а что настигло его стыдом и холодом по спине позже. Он ненавидит Ыльпхасо и Вонхё. Ненавидит свою жизнь, в которую так хорошо смог вписаться. Ненавидит то, как гладко старые кирпичи выстроились в новую стену. Чувствует, как бывшие сослуживцы его презирают. Видит и понимает, что сочувствуют, но чувствует, что презирают, потому что сочувствие испытывать больше просто не способен, а ничего, кроме презрения, просто не получается отразить в себя обратно через других людей. Когда он видит на улице Мунсу, уже не знает, испытывает ужас или досаду. Радость встречи, которую он лелеял со «смерти» Мунсу с развалом Чюсина, просто оказывается к моменту его «воскрешения» передержанной и сгнившей трухой. Он оказывает ему настолько теплый прием, насколько способен, чтобы его не убить и не покалечить – вместо этого Мунсу одним своим равнодушием калечит его вновь, растирая под подошвой годы вонсулевых попыток слабоуспешно отстраивать себя заново. Вонсуль показывает себя так хорошо как может, и не может противостоять желанию его избегать. Маршрут дом-работа-додзе становится еще более узким, и Вонсуль все равно выходит из дома с ощущением, что может встретить его в коридоре и переулке, которыми шкерится от него, в любой момент. Вонсулю кажется, что избегая мыслей о нем, он дает накопиться письмам. В фантазиях о том, как он проходит мимо не заметившего его Мунсу, чем дольше он не подходит, тем больше у того есть что ему сказать. Вонсуль показывает себя так хорошо, как может, и не дает себе довериться ощущениям. Но смотрит в зеркало перед выходом каждый раз с чувством, что всё обязано кричать о том, что у него всё хорошо. Для Мунсу, который вряд ли вообще когда-то появится в этом городе снова, в его жизни еще раз, который зачем-то выдернул Вонсуля из собственной головы, чтобы погружение обратно, которому он не может противиться, было еще более невыносимым, который – зачем-то оказался жив. Вонсуль ненавидит умирать, потому что мгновения тянутся вечность. Бесконечно ждет, когда это наконец кончится. Сквозь прорезанную водолазку рану жжет просто холодом. В голове мутно и тоже фонит холодом. По всему телу моросит искрами предвкушение бесславного, долгожданного конца. Вонсуль ненавидит умирать, потому что не может остановить мгновение, в котором Мунсу его впитывает. Прилипает взглядом к липкой – Вонсуль чувствует только липкость – ране, пусть нарочито туда не смотрит. Последнее, чему Вонсуль радуется, это что по нему все-таки видно, насколько у него все плохо. И первое, о чем он сожалеет, когда снова открывает глаза. Прошлое затягивает в свою топь практически сразу. Балансировать над пропастью получается даже не диалог. Отдавая Мунсу годы, прожитые без него, умение дышать своей головой, Вонсуль получает даже меньше, чем раньше. Вонсуль больше не вручает Мунсу себя только потому, что дожил до того, что теперь себя в него может только выбросить. И выбрасывает. Чтобы Мунсу просто разрезал его на половые тряпки. И мыл ими пол под подошвой, пока не сотрет клочья до дыр. Думать своей головой не получается настолько, что в конце концов кроме головы не остается ничего. Аджи Тхэ везет эту голову в руках до самой столицы, погружая пальцы в его гнилую, болящую кожу. Вонсуль уже даже не может говорить, но кажется, что уровень влияния на собственную жизнь даже не меняется. Он рад, восстанавливая тело в темнице, что мысли путаются, что голова не держит больше нескольких слов и ощущения, что он вот-вот сформулирует мысль, которое, к счастью, никогда не обращается мыслями. С несвязными мыслями он наконец ощущает себя органично окружающему миру. С необъятным, смердящим, бесформенным телом, не способный даже представить свой облик, тем более. Цикл от окукливания до разметания над городом по милости Мунсу ощущается абсолютно как вся его прошлая жизнь, только понятней, потому что прямо и быстрее. Возвращаясь, тело не болит, и потому давит своей тяжестью. В голове тухнет гул, и кроме безразличного мысленного потока не остается ничего. Потухающий за секунды Мунсу, с искры сгорающий в мгновение Аджи Тхэ, не вызывают никаких чувств. Вонсуль тридцать лет идет к тому, чтобы внутри его выжгло напрочь, и наконец оставляет после себя прозрачную тень. Он отправляется в путь за душой Мунсу. Вечность ветром свистит меж руин минувшего, просто по привычке. Призраком остается в разрушенном доме. Привязью волочится по старой дороге, на которой уже давно нет конечной станции. Наконец позволяет себе роскошь не думать о том, что произойдет – кончится вечность или не кончится.