Тупые приколы

Как можно не разыграть 1-го апреля человека, который наивно может верить во всякую херню, постоянно ведётся на всё что угодно, мало-мальски весёлое, а ещё смешно реагирует — стоит напугать? Эдди находит это всё ужасно милым в Стиве и считает его идеальной жертвой для первоапрельских розыгрышей. Но так как они уже взрослые мальчики, то всякие подушки-пердушки и кольца с зарядом, конечно, отметаются — это уже, простите, моветон. И Эдди решает разыграть настоящую шутку над Стивом, поистине ЛЕГЕНДАРНУЮ. Он начал готовить почву за несколько месяцев до этого. Сразу после Рождества, когда чёртов Харрингтон положил под ёлку подарок для Эдди. Даже не озаботившись тем, чтобы убедиться, что тот этого не увидит, и подписал «Эдс» своим корявым почерком. И Эдди до последних холодов ходил, закутанный в большой шарф, который этот придурок подарил ему. Эдди намеренно вёл себя все эти месяцы неоднозначно, в разы больше обычного. То улыбался, глядя на Стива и накручивая прядь на палец. То подсаживался близко-близко, плечом к плечу. То при встрече, вместо обычного рукопожатия, резко дёргал того на себя, чтобы обнять, приговаривая: — Харрингтон, ну не чужие же друг другу люди! Стив спустя пару раз сам уже разводил руки для медвежьих объятий. Хороший мальчик, быстро учится. То делал комплименты, по-настоящему хорошие комплименты. Например, какой Стив сильный и настоящий спортсмен. Подчёркивал дисциплину, упорство, хватку. А как восхищался его аппетитом, принося ему его любимые батончики! Не упускал хвалить и личностные качества. Ведь Стив Харрингтон на самом деле умный парень. И достойный человек. Конечно, такой комплимент Эдди сделал всего один раз и в своём стиле: — Если придёшь на катку в ДнД — точно будешь паладином! Правда, потом пришлось объяснить, кто такие паладины. Но Стив никогда не стесняется спрашивать о чём-то новом и непонятном для себя — честно говоря, Эдди это восхищало. То касался аккуратно, но временами прямо двусмысленно: — Дорогой, у тебя что-то на лице, дай уберу. — Ух, какие мышцы! Сможешь меня поднять? Ой-ей, поставь! Поставь на место! СЕЙЧАС ЖЕ! ХАРРИНГТОН, БЛЯДЬ, Я НЕ ШУЧУ! — Опять ты обтёрся об ту стенку? Ну ебтырыдыт, Стив. Ай, да ты не дотянешься, дай мне сюда свой зад. Эдди не хочет признаваться самому себе, что начинал он всё это, чтобы разыграть великую шутку со Стивом 1-го апреля, а теперь он всё это делает или неосознанно, или с целью получения кайфа для самого себя. Как и не хочет признаваться в массе других вещей, которые происходят с ним из-за Стива, мать его, Харрингтона. «Просто он так смешно реагирует, ну как я могу тут устоять?!» — пытается как будто оправдаться перед собой каждый раз, когда сердце пропускает удар, а желудок делает кульбит, стоит Стиву отреагировать на подкол Эдди. И вот наконец-то наступает день икс — 1-е апреля 1987 года. У Эдди потеют ладони, но он уже не может остановить эту игру. Всё или ничего. Тем более это же просто первоапрельская шутка. И дураков, кстати, не бьют! — Эй, Стив. Заскочишь к нам сегодня после партии ненадолго? Надо поговорить. Эдди хочет верить, что он говорит это максимально уверенно. Спокойно. И что голос вовсе не дает лёгкого петуха в конце. Харрингтон вскидывает свои глазища, замирает, прямо как олень в свете фар, покусывает нижнюю губу, прежде чем ответить: — Как обычно, в 9 вечера? Эдди кивает и удаляется прочь, убеждая себя, что его коленки вовсе не трясутся. Стив приходит в комнату, где ребята играют в ДнД, на 45 минут раньше договорённого. Тихонько проскальзывает, вскидывая в приветствии ладонь, ищет взглядом место, где ему можно сесть. Эдди, не переставая вести игру, встаёт со своего трона. Достаёт стул из закромов комнаты, ставит рядом с собой и хлопает по нему ладонью. Стив садится рядом. Эдди плюхается обратно на свой трон, разворачивается корпусом к Стиву. Откровенно говоря, он бы закончил катку даже пораньше сегодня, но придётся тогда нарушить парочку собственных правил. А он и так ведёт всё к тому, чтобы игроки выиграли в этот раз. Честное слово, он ещё ни разу в жизни не подкручивал столько очков, лишь бы не задерживаться в этот раз! Удалось закончить на 10 минут пораньше — хоть что-то. Эдди имитирует бурную деятельность, собирая на столе стафф для игры, отказываясь от помощи ребят. Боже, скорее бы эти креветки уже свалили, он же сейчас УМРЁТ от нервов перед своим великим розыгрышем. Когда за последним закрывается дверь, в комнате повисает тишина, нарушаемая только скрипом стула, на котором качается Стив, да шелестом листков с записями Эдди. Эдди ловит момент, когда Харрингтон, доведённый до предела ожиданием и непривычным молчанием, открывает рот, чтобы спросить, о чём тот хотел поговорить, и выпаливает: — Ты мне нравишься, Стив. И только в момент, когда эти слова срываются с его губ, он осознаёт весь масштаб случившегося пиздеца. Нет, он не боится, что Стив его изобьёт или что-то типа такого. Он же, блядь, святой — скажет что-то типа: «Я не могу ответить тем же, но ведь таких, как ты, много! Это круто, чувак, спасибо, что открылся!» Весь пиздец заключается в том, что это нихуя не шутка. Не розыгрыш. Когда это началось? В Рождество из-за чёртова шарфа или ещё раньше? Ну пиздец. И пока Эдди предаётся экзистенциальному кризису и ужасу, Стив перестаёт качаться на стуле. Вскидывает взгляд, смотрит внимательно, глаза в глаза. И, не поймав ни намёка на улыбку, ни искорки задорного смеха в глазах, встаёт со стула. Стоит за столом напротив, смотрит так пристально. Эдди отводит глаза, пытаясь занять руки, начинает теребить свои волосы — это его дурацкая привычка, когда он нервничает. — Повтори. Стив сглотнул перед тем, как сказать. В голосе слышится твёрдость, но ни грамма злости или отвращения. — Ха… ха, чувак, с 1-м апреля! Эдди смотрит куда угодно, только не на Стива. Который уже обошёл стол и встал совсем близко. — Эдди, ты уже жуёшь свои волосы. Ты так делаешь, когда ты охуеть как нервничаешь. И нет, не надо делать усы из своих волос. Повтори, что ты только что сказал. Эдди смеётся, убирает волосы сначала за одно ухо, потом за другое. Вспоминает, что у него так по-тупому топорщатся уши, взлохмачивает патлы. Как он может повторить Стиву то, что до него допёрло буквально пару минут назад? Надо как-то свалить, да поскорее и подальше. — Ты мне тоже, Эдс. Стив говорит это тихо, приблизившись совсем близко. И продолжает смотреть, в нерешительности поднимая и опуская руки. Что он хочет сделать? Черт. Черт-черт-черт. Сердце, кажется, бьётся так быстро. Эдди боится, что если опустит взгляд вниз, то увидит, как оно вырывается из рёберной клетки. Ой, да похуй уже. Он уже и так налажал. Харрингтон не тупой придурок, да и, откровенно говоря, уже хорошо узнал Эдди, влез, сука, под кожу. Эдди не может врать ему. Да и себе тоже. Больше не может. — Ты мне нравишься, Стив. И прикол в том, что я сам осознал это только после того, как только что признался тебе. Стив не отвечает сразу. Не находит слов. Сглатывает ещё раз, протягивает наконец-то руку вперёд, аккуратно касается ладони Эдди. Эдди тянется в ответ. Их пальцы переплетаются, а пространство между ними становится всё меньше и меньше. — Сходим на свидание? В выходные приезжает ярма… — Да. Эдди соглашается, не успев даже дослушать. У них будет свидание. Из-за шутки, которая зашла слишком далеко. Слишком. Что неудивительно, ведь она никогда и не была шуткой. Стив улыбается, качает головой. Упирается лбом в лоб Эдди, кладёт вторую ладонь на его плечо — теперь он весь так близко. Эдди чувствует его дыхание на своих губах. Корит себя, что курил совершенно недавно. От него несёт, поди, как от немытой пепельницы. А Стиву будто плевать. Ну конечно, они бок о бок уже год, и раз он ему нравится — значит, должен был привыкнуть уже. Стив целует Эдди аккуратно, трепетно, нежно. Так нежно, что у Эдди внутри всё сначала сжимается, а потом взрывается ярким фейерверком, пожаром. Блядь, надо носить теперь всегда с собой жвачку. Губы Стива мягкие, тёплые. Вернее, не так. Губы Стива — как ангельские облака, как блаженство, как мечта. Охуительно мягкие и невероятно горячие. Эдди хочется распробовать их на вкус. Хочется присосаться, впитать в себя этот вкус, эту нежность. Но он слишком оглушён случившимся. Ему нравится Стив Харрингтон. А тому нравится он — Эдди Мансон. Охуеть. Эдди только хочет немного осмелеть, положить руку на шею, вжаться в это крепкое тело, как по коридору слышится топот ног. Он успевает отпрыгнуть ровно в ту же секунду, как в кабинет врывается Хендерсон с криком: — Эдди! Эдди! Я тут посчитал: в последнем ударе у меня не мог быть такой урон! Нам нужно… — Хендерсон! Еб твою налево! Они прокричали практически в унисон, разбежавшись по разные стороны стола. — А вы чего такие оба покрасневшие? Эдди стонет, запрокинув голову в отчаянии от ситуации. Стив стонет, закрыв ладонями лицо. Хендерсона придётся перевоспитывать. Срочно. Иначе тот может стать свидетелем того, чего они ещё сами не до конца осознали.