Saint April Fool's Day

Винсент Уиттман узнал о смерти Аластора в восемь утра первого апреля. В тот момент, когда стоял на балконе своего особняка и держал в руках утреннюю чашку цикория. – Это самый дешёвый и идиотский розыгрыш на моей памяти. Он вернулся в спальню, надел черный костюм.

***

Похоронное бюро располагалось в здании, которое Аластор, без сомнений, выбирал лично, так как оно идеально вписывалось в общую картину абсурда. Это был бывший театр, переделанный под нужды морга, с лепниной в виде путти и люстрой из чёрного хрусталя, которая отбрасывала на стены тени, похожие на танцующих скелетов. Траурный зал был полон. Винсент с холодным изумлением узнавал лица: судья, которого Аластор шантажировал прошлой осенью, владелица публичного дома, с которой Аластор, по слухам, состоял в сложных финансовых отношениях, три дамы в глубоком трауре, чьи лица скрывали вуали. – Интересно, кого из них он шантажировал, кого соблазнял, а кого просто пригласил, чтобы насладиться страданиями? Гроб стоял на возвышении, обитый чёрным бархатом, с инкрустацией из перламутра. Аластор даже в смерти не умел быть скромным. Вокруг него громоздились цветы: лилии, орхидеи, а также несколько подозрительных кактусов, которые явно были шуткой, понятной только покойному. Винсент медленно прошёл к гробу, ощущая поблизости шёпот толпы. Не удивительно. Заклятый враг пришёл убедиться в действительности происходящего, какая ирония. В это же время Аластор лежал с видом человека, который наконец-то оказался в центре внимания и теперь не собирается этого стесняться. Лицо было восковым, но идеальным. Ресницы отбрасывали длинные тени на скулы, а губы были чуть тронуты пигментом кармина. Аластор выглядел так, словно умер от избытка собственной красоты, что для него, пожалуй, было бы характерно. Винсент наклонился ближе, он ждал подвоха. Ждал, что Аластор откроет глаза и крикнет «Сюрприз!» прямо в лицо. Ждал, что гроб захлопнется, как мышеловка, а с потолка посыплются конфетти или, на худой конец, дохлые крысы. Но Аластор лежал неподвижно. Даже грудь не вздымалась. – Чёрт бы тебя побрал. – прошептал Винсент. Он выпрямился, отошёл на шаг и сел на скамью в первом ряду, положив шляпу на колени. Где-то в глубине зала заиграл орган с привычным траурный маршем. Началась церемония. Выступал толстый священник, который явно не знал покойного лично, потому что называл его «смиренным рабом Божьим» и «образцом христианского милосердия». Винсент едва не подавился от подобного заявления. – «Образцом милосердия» – повторил он беззвучно. Пришло время театрального выхода скорбящих. Первой вышла дама в черном, рыдала крайне убедительно, только Винсент заметил, что под вуалью у нее болтается карточка с надписью «Актриса. 5$ за сцену». Он мысленно снял шляпу перед педантичностью Аластора. Даже в розыгрышах тот любил порядок и документальное подтверждение расходов. Вторым вышел мужчина, который произнёс речь о том, что Аластор был «ангелом во плоти». Винсент узнал в нём владельца ломбарда, которого Аластор ненароком разорил в прошлом году. Третьей была старуха с лицом, напоминающим печёное яблоко. Она не плакала, а просто стояла у гроба и шептала что-то, покачиваясь. Винсент не мог разобрать слов, но был уверен, что Аластор нанял вудуистку для создания правильной атмосферы. – Это уже не похороны... сплошной фарс. Точно! Он устроил водевиль. Орган заиграл громче. Винсент поднялся, чувствуя, как в груди нарастает глухое, бешеное раздражение. Он подошёл к гробу во второй раз, отодвинув плечом какую-то рыдающую девицу. Наклонился и вдохнул. Аластор пах ладаном, розами и... едва уловимо, так, что распознал бы только тот, кто проводил с ним ночи напролет, — табаком. Запах такой свежий, словно он курил час назад. И тут Винсент увидел. Веки Аластора чуть дрогнули. Не открылись, а лишь дрогнули. Мышца, которая не должна двигаться у мёртвого тела, сократилась на долю секунды. На лице покойника не было привычной широкой улыбки, была только посмертная ухмылка, хитрая, как и её обладатель. А теперь уголок губ чуть приподнялся. И тогда Винсент замер. В груди что-то щелкнуло. Раздражение схлынуло, уступив место холодному, кристально чистому пониманию. Он жив. Конечно, он жив. Этот сукин сын жив, и он смотрит на меня сквозь ресницы, ублюдок наслаждается каждым мгновением. Винсент медленно выпрямился. В данный момент все взгляды в зале были прикованы к нему. Враги Аластора, должники Аластора и нанятые плакальщицы — все ждали, что сейчас скажет человек, который публично клялся прикончить покойного собственноручно. Винсент посмотрел на лицо Аластора, на эту восковую маску, за которой билось живое, наглое, ненавистное сердце, и улыбнулся. Улыбка вышла долгой, медленной и очень, очень опасной. – Quelle perte! – сказал он так громко, чтобы слышали все. Он наклонился и поцеловал покойника в лоб. – Я знаю, что ты жив, идиот. – прошептал Винсент ему в самое ухо. Ресницы Аластора дрогнули снова. И затем, медленно, с той театральной плавностью, которая могла принадлежать только живому человеку, играющему мёртвого, он приоткрыл один глаз. Мрачные и до безумия насмешливые, но в то же время тёплые и родные. Эти карие глаза, безусловно, до сих пор представляют собой загадку для Винсента. – С чего ты взял? – одними губами спросил Аластор. – Твоё сердце колотится так, что гроб вибрирует. – тихо ответил Винсент. Аластор приподнялся на локтях, скидывая венки. Лилии и орхидеи посыпались на пол, их лепестки взметнулись белым облаком. В зале воцарилась тишина. Священник поперхнулся, актриса перестала рыдать, уставившись на восставшего покойника круглыми глазами. Аластор сел в гробу, поправил манжеты и оглядел зал с видом человека, который только что проснулся после очень удачного сна. – Это была проверка. Хотел увидеть, будете ли вы плакать. – Его взгляд скользнул по лицам и остановился на Винсенте. – Особенно ты. Уиттман скрестил руки на груди. – Я принес отравленные розы, чтобы добить тебя, если ты вдруг ещё дышишь. – Ах, эти алые розы! – Аластор коснулся его щеки. Это был жест, который со стороны мог показаться дружеским или... вражеским? Нет, уж точно не последнее. – Ты тот ещё романтик. – шепчет Аластор. – Я садист. – Спорно, mon chèri. Очень спорно. В зале началось движение. Священник собирал свои вещи с неожиданной для его комплекции скоростью. Актёры-плакальщики, не получив команды на аплодисменты, растерянно топтались на месте. Дама с вуалью попыталась выставить счёт гробовщику, но тот уже исчез за дверью, прихватив бутылку коньяка, которую припрятал для поминок. Аластор выбрался из гроба с грацией, которая никак не вязалась с человеком, только что восставшим из мертвых. Он отряхнул рубашку и бросил взгляд на гроб. – Жалко. Он такой хороший. Ты мог бы оставить его себе на будущее. – Я предпочитаю кремацию. – сказал Винсент. Аластор елейно улыбнулся. – Потому что боишься, что я тебя из под земли достану? – Потому что не хочу давать тебе повод для еще одного представления. Аластор рассмеялся низко и гортанно, так, что у Винсента свело пальцы от желания то ли ударить его, то ли схватить за воротник и впиться губами в этот смеющийся рот. – Пойдём. – Сказал Аластор, беря его под локоть. – Здесь становится душно. Они вышли в ризницу — маленькую комнату, заставленную свечами и церковной утварью, где пахло воском и старым деревом. Аластор закрыл дверь, и шум затих. Они остались одни. Винсент развернулся и схватил Аластора за лацканы сюртука, прижав к стене. Свечи дрогнули, их тени заметались по стенам, как взволнованные призраки. – Ты устроил собственные похороны. Купил гроб за тысячу долларов, нанял этих жалких актеров и вудуистку.... — Её зовут тётя Сесиль, она очень уважаемая в своём кругу. – Ты заставил меня прийти сюда. – Ты пришёл сам. Потому что думал, что я мёртв. – Да! Я пришёл убедиться, что ты действительно сдох. – Врёшь... Тишина в ризнице была плотной и тягучей, как мёд. Свечи потрескивали, где-то за стеной все ещё бродили разогнанные скорбящие, но здесь, в полумраке, между ними, было только одно – тяжёлое, неравное дыхание двух мужчин, которые только что сыграли в самую опасную игру в своей жизни. – Если ты когда-нибудь сделаешь это снова, я убью тебя. По-настоящему, собственными руками. И тогда не будет цветов и органа, не будет всей этой красоты и напыщенности. – Обещаешь? – Аластор улыбнулся той самой улыбкой, которая сводила Винсента с ума. Не победной, не насмешливой, а той, что появлялась только для него. Тихая, немного уязвимая, совершенно нестерпимая. Винсент посмотрел на него — живого, наглого, пахнущего ладаном и табаком, с остатками воскового грима за ушами. И тогда он понял, что проиграл. Он всегда проигрывал в этом. – Я ненавижу тебя. Ненавижу твои розыгрыши, твой гроб, твоих нанятых актеров и эту чёртову вудуистку. – А тётя Сесиль сказала, что у тебя сильная аура. – Я убью тебя, Аластор. – Завтра. – Аластор подался вперед, их губы почти соприкоснулись. – А сейчас просто поцелуй меня. Ведь сегодня я воскрес из мертвых, и это единственный день в году, когда я могу просить что угодно! Винсент замер, потом выдохнул. Больше не было смысла тянуть. Их поцелуй был с привкусом соли и ладана. Винсент вжал Аластора в стену так, что свечи на полке закачались, и одна из них упала, погаснув о каменный пол. Аластор ответил тем же. Его пальцы вцепились в волосы на затылке, ногти царапнули кожу. Все эти действия заставили Винсента промычать что-то нечленораздельное. – Здесь есть алтарь. – выдохнул Аластор, отрываясь от его губ. – Прямо за той дверью вход в старую часовню святой Жанны д'Арк. Её уже не используют для служб, слишком ветхая. – Я не собираюсь заниматься с тобой любовью на алтаре. – Почему? Боишься, что Бог увидит? – Боюсь, что ты будешь потом рассказывать об этом на исповеди. – Винсент.– Аластор провел языком по его нижней губе. – Я никогда не исповедуюсь.

***

– Ветхая говоришь? Аластор наклонил голову. – Крыша протекает, фрески осыпаются, пахнет плесенью и святостью. Винсент не ответил, вместо этого он подошёл к двери, без промедления толкнул её. Перед ними открылось тёмное пространство, которое освещало мерцание свечей из ризницы. Винсент шагнул внутрь. Часовня была маленькой, как и сказал Аластор, тесной, будто молитвенная клетка. Высокие узкие окна затянуты паутиной, сквозь которую слабо пробивалось апрельское солнце. Фрески на стенах действительно осыпались. Лики святых смотрели на мир слепыми пятнами, там, где когда-то были глаза, осталась только штукатурка. Воздух был холодным, плотным, пропитанным веками молитв, которых никто уже не помнил. И посреди всего этого харса находился алтарь с выщербленными краями, покрытый тонким слоем пыли. На нём стояли подсвечники со свечами, которые не зажигали, наверное, лет десять. Винсент подошёл к алтарю, провёл пальцем по мраморной плите. Серая, бархатистая пыль осталась на подушечке. – А теперь... – Винсент снял пиджак и бросил его на ближайшую скамью. – Ты запомнишь это место, этот алтарь, и то, что я сделаю с тобой на нём. Тишина стала другой, теперь в ней не было места игре. Аластор замер. – Ты хочешь... – Аластор начал и не закончил, его кадык дёрнулся. Винсент подошёл к нему, взял за подбородок, заставляя смотреть в глаза. – Я хочу, чтобы ты усвоил — ты живее всех этих святых на стенах. И я докажу тебе это здесь и сейчас. – Это богохульство. – выдохнул Аластор. – Это месса. – поправил Винсент. – Моя. И ты будешь моим причастием. Он поцеловал его — медленно, с привкусом ладана, который въелся в стены этой часовни, и с привкусом смерти, которая сегодня уже стояла между ними. Аластор выгнулся ему навстречу, пальцами вцепился в воротник рубашки. Уже через мгновение её пуговицы звякнули о каменный пол и покатились в темноту, теряясь среди молитвенных скамеек. – Ты выжил из ума. – прошептал Аластор ему в губы. – Это место освящено. Винсент толкнул его назад, к алтарю. – Освящено для нас. Сегодня неподалёку воскрешали мертвых, так что без разницы, что теперь случится здесь. Спина Аластора привалилась к мраморной плите, холод прошёл сквозь тонкую ткань рубашки, и он вздрогнул, но Винсент не дал ему отстраниться. Он навалился всем телом, вжимая в алтарь, как жертву, которую приносят не богам, а друг другу. — Ты помнишь, как в прошлом году упорно твердил, что я не способен на импровизацию? Теперь наслаждайся. Винсент наклонился, проводя губами по его горлу, чувствуя, как бьется жилка под кожей. –Тебе нравится? –Мне нравится...– Аластор обхватил его бёдра ногами, притягивая ближе. – Нравится, что ты делаешь это после того, как думал, что я мертв. Это почти... трогательно. Ох, я сейчас расплачусь. – Заткнись. – Психологически интересно: ты злишься, потому что боялся за меня, а теперь хочешь выместить на мне всю свою ярость. – Я сказал, заткнись. Аластор вызывающе улыбнулся. – Или что? Привяжешь меня к алтарю? Здесь есть чем. Вон, кадильницы на цепях. Винсент медленно выпрямился и посмотрел на него сверху вниз. Аластор лежал на мраморе, раскинув руки. Волосы рассыпались по пыльной плите, глаза блестели в полумраке. Винсент хмыкнул и пожал плечами. – Сам напросился. Он отошёл к стене, снял с крюка медную кацею с длинной цепью. Кадильница была пуста, ладана в ней не было уже много лет, но цепь была прочной. – Винсент, это было предложение, а не призыв к действию. – А я всегда соглашаюсь на выгодные предложения. Уиттман схватил его запястье, обмотал цепью, прижимая руку к краю алтаря. Металл звякнул о мрамор, раздался церковный звук, который здесь был уместнее, чем где-либо еще. Аластор дёрнулся, но не сильно. – Теперь вторую. – выдохнул он. Винсент поднял бровь. – Не страшно? Аластор приподнялся на локте, глядя на него снизу вверх. – Я сегодня умер и воскрес. Чего мне бояться? Винсент связал вторую руку, благо цепей хватило. Аластор лежал на алтаре с раскинутыми руками, привязанный к мрамору, распятый на месте, где когда-то преломляли хлеб. – Теперь ты похож на них. – сказал Винсент, кивнув на фрески. Он провел ладонью по его груди, расстёгивая рубашку, обнажая кожу в отблеске свечей.– Мученики. Все они так лежали, с распятыми руками.– – Они лежали на крестах. – возразил Аластор, но его дыхание уже сбилось. Винсент наклонился и поцеловал его ключицу, то самое место, где под кожей билась артерия. – Это тоже крест, твой личный. А я твой палач и священник. И твой Бог, если захочешь. Аластор выгнулся дугой, цепь натянулась, звякнула. Свечи дрогнули, их мерцание заметалось по стенам часовни, оживляя слепые лики святых. – Ты не Бог. – прошептал Аластор. – Тогда кто? – – Ты... – Аластор замолчал, потому что Винсент опустился ниже, проводя губами по животу, и слова превратились в прерывистый выдох. – Кто? – повторил Винсент, поднимая голову. – Ты моё наказание. Кара, проклятие.– выдохнул Аластор, глядя на него с алтаря, с той высоты, которая была унижением и экстазом одновременно. – Моя ересь. – Ересь? – Винсент вернулся к его губам, нависая, вжимая в холодный мрамор. – Это ты устроил свои похороны, ты заставил меня думать, что я тебя потерял, ты сегодня — живое доказательство того, что я не могу без тебя дышать. – Ты... – Молчи, Аластор, ибо я хочу слышать только своё имя из твоих уст.

***

Обычно их игры были грубыми и быстрыми, но сегодня он входил в него медленно, глубоко, как входят в воду, зная, что обратного пути не будет. Аластор стиснул зубы, улыбка становилась всё шире, пока он не вскрикнул. Пока этот звук не ударился о своды, смешиваясь с запахом пыли и старого воска, с холодом мрамора под спиной, с железным привкусом цепей на запястьях. – Винсент... – выдохнул он, и в этом единственном слове было всё: сегодняшний страх, утренняя пустота, когда Уиттман смотрел на его тело и не знал, дышит ли оно, и эта часовня, и алтарь, и цепи, и то, как Винсент держит его за бедра, вжимая в камень. – Давай ещё. – сказал Винсент, продолжая двигаться. И голос его дрожал впервые за весь день. – Зови меня ещё. Я хочу, чтобы эти стены запомнили. Чтобы когда-нибудь, через сто лет, кто-то пришёл сюда и услышал эхо твоего голоса, произносящего мое имя. Аластор засмеялся. Отрывисто, сбивчиво, сквозь стоны. – Через сто лет здесь будет музей. Экскурсовод скажет: «А здесь, дамы и господа, двое мужчин осквернили алтарь, потому что один из них не мог смириться с мыслью о том, что другой смертен». – Ты идиот – прошептал Винсент, наклоняясь, кусая его плечо. Аластор молча выгибался ему навстречу, цепь натянулась до предела, мрамор скрежетал под спиной. Винсент целовал его, грубо, жадно, перекрывая дыхание, и Аластор отвечал ему тем же. И цепи гремели, как колокола на пасхальной службе, и пыль поднималась с алтаря, кружась в сиянии свечей, как ладанный дым. Они двигались в ритме, который не был ни молитвой, ни богохульством. Он был чем-то третьим, что не имело названия, но что заставляло каменные своды часовни смыкаться над ними, как своды собора над теми, кто пришёл не за прощением, а за чем-то более древним и честным. – Винсент. – Аластор выдохнул его имя в последний раз, когда волна накрыла их обоих. И тогда Уиттман почувствовал, как тело под ним выгибается, как цепи звенят в унисон, а мрамор холодит его ладони. И ещё он ощутил, как Аластор дрожит. Не от игры, не от притворства, а от того, что сегодня был мёртв, а теперь жив. И это доказывает каждый вздох, каждый удар сердца, каждое движение Винсента внутри него.

***

Они лежали на алтаре в тишине, которая опустилась на часовню, как благословение после долгой исповеди. Они лежали молча. Свечи в ризнице догорали, их свет становился мягче, золотистее. В часовню тянуло запахом старого ладана и воска, и было в этом что-то такое, от чего Винсент вдруг почувствовал, что это место запомнило их. И теперь где-то в потемневших фресках, в трещинах алтарной плиты, в пыли на подсвечниках осталась частица того, что случилось сегодня. – Я сниму цепи. Аластор пошевелил запястьями, цепь тихо звякнула. – Не спеши. Я чувствую себя... таким значимым. – Ты чувствуешь себя распятым. Аластор улыбнулся, по-настоящему, без притворства. – Нет, я чувствую себя пойманным тобой. Это в разы приятнее. Винсент размотал цепи, красные полосы остались на запястьях Аластора. Уиттман поднёс его руки к губам, поцеловал каждую, чувствуя, как бьётся чужой пульс. Аластор сел, потянулся, хрустнув спиной. Свечи почти погасли, и часовня погружалась в сумерки. Только золотая пыль всё ещё кружилась в последних лучах апрельского солнца, пробивающихся сквозь паутину на окнах. – Нам нужно уходить. Скоро придёт сторож. – Пусть приходит. – Винсент не двигался. – И что он увидит? Двух мужчин на алтаре, без пиджаков, с расстёгнутыми рубашками, в окружении цепей от кадильниц? Винсент потянулся к нему, притягивая за шею. – Он увидит, что сегодня здесь была месса. И она была принята. Аластор рассмеялся ему в губы. В этом смехе не было насмешки, не было игры, было только то, что они оба чувствовали, но никогда не называли вслух. – Ты богохульник, Винсент Уиттман. – А ты мой главный грех. Они поднялись, оделись, но не спешили уходить. Винсент застегнул рубашку и заметил, что стало на две пуговицы меньше, чем было. Остальные, видимо, остались где-то на полу, среди молитвенных скамеек. Аластор поправил воротник, но ничего не мог сделать с волосами, которые падали на лоб непослушными прядями. У порога Винсент остановился, оглянулся. – Запомни: Ты был здесь. Ты был жив. Аластор подошёл сзади, обнял его за талию, прижался щекой к спине. – Я всё помню. Твои дрожащие руки у моего гроба, твой поцелуй на моем мёртвом лбу. А, ещё то, как ты связал меня на этом алтаре. И то, как ты меня... Винсент накрыл его руки своими. – Пора идти. Они вышли из часовни, прошли через ризницу и оказались на улице. Пахло жасмином и речной водой. Аластор остановился на паперти, а Винсент посмотрел на него. На свету было видно, как небрежно наложен грим. Он выглядел как человек, который только что воскрес. И был немедленно снова распят, а потом снова воскрес, и теперь стоял здесь, живой, тёплый, невыносимый. – Пойдём. – сказал Аластор, протягивая руку. – Убьёшь меня в своей спальне. Как настоящий джентльмен. Винсент взял его за руку, резко сплетая пальцы. – Я не джентльмен. – Знаю. Поэтому ты мне по душе. В том святилище, на старой алтарной плите, под взглядом осыпающихся святых, они доказали друг другу главное: ни смерть, ни время, ни розыгрыши, ни цепи — ничто не может их разлучить. Даже если они никогда этого не признают. Особенно если они никогда этого не признают.