Завтра не наступит

Ремус осознал, что стоит посреди Большого зала. Но зал был пуст. Четыре длинных стола, начищенные до блеска, почти сверкали в полумраке. Тысячи свечей парили в воздухе, но их свет казался призрачным, неживым. Факела были словно картонные, пламя не грело и не двигалось. Тишина стояла такая, что Ремус слышал биение собственного сердца. Он двинулся вперед. Шаги отдавались эхом от высоких сводов, и это эхо, многократно усиленное, возвращалось к нему искаженным звуком. Сон. Он понимал, что это сон. Он миновал главную лестницу, но не стал подниматься. Пошёл в коридор, ведущий к библиотеке и дальше — к северным башням. Тени сгущались, превращая знакомые с детства портреты в черные провалы на стенах. Обитатели портретов спали или исчезли вовсе, оставив лишь пустые, безмолвные рамы. Ремус завернул за угол и остановился. У высокого стрельчатого окна, выходящего на замерзшее озеро, стоял мальчик. Мальчик был слишком худым для своего возраста, его одежда висела мешком, но Ремус узнал бы эту нелепую, круглую оправу очков и этот непослушный вихор темных волос где угодно. — Гарри? — голос Ремуса прозвучал хрипло, сорванно. Он сделал шаг вперед. Мальчик медленно повернулся. Ремус замер, вглядываясь в лицо, которое так хорошо знал по фотографиям и письмам Дамблдола, но никогда не видел вживую. Что-то было не так. Глаза мальчика, огромные и неестественно яркие, смотрели на Ремуса без любопытства. В них была странная, пугающая пустота. Кожа Гарри казалась почти прозрачной, отливая восковой бледностью, словно он был не живым мальчиком, а призраком, подобно тем, что обычно парят по замку. — Мистер Люпин, — сказал Гарри. Его голос звучал ровно, почти монотонно, лишенный тех интонаций, что свойственны детям. Он был странно взрослым, этот голос. Словно мальчик говорил во сне. — Вы пришли. Кажется, Гарри видит Римуса не взрослым человеком, а равным себе. Римус замер. — Гарри, что ты здесь делаешь? Ты… ты не должен быть один. Весь замок пуст. Гарри моргнул. Медленно, словно неживая кукла. — Пуст, — согласился он. — Всегда пуст. Только я один здесь. Он отвел взгляд и посмотрел на витраж, где застывшая русалка тянула свои руки к лунному диску. — Ты часто здесь бываешь? — спросил Ремус, стараясь, чтобы голос звучал мягко. Ему хотелось схватить мальчика за плечи, встряхнуть, стереть с его лица это жуткое, отрешенное спокойствие. Но он не мог. А вдруг проснётся? — Часто, — ответил Гарри, и с презрением посмотрел на профессора, будто обвиняя в чём-то — Здесь тихо. Ремус нахмурился. Во сне все было искажено, преувеличенно, но то, что мальчик, который и так был лишён много дорогого в своей жизни и тут был один, казалась профессору абсурднее всего. — А ты? — вдруг спросил Гарри. Мальчик смотрел на него в упор, но в его глазах ничего не менялось, они были будто стеклянные — Вы часто здесь бываете? А раньше? Раньше. — Раньше, — повторил Ремус. — Да. Раньше я бегал здесь с… с друзьями. Этот замок был… нашим. Гарри кивнул. Один раз. Медленно. — Друзья, — сказал он, и в его устах это слово прозвучало как название далекой, почти забытой страны. — Они ушли. У Ремуса перехватило дыхание. Он посмотрел на мальчика, на этого призрачного, странного ребенка, который носил в себе глаза Лили и волосы Джеймса, и понял вдруг, что раз это сно, то терять ему нечего. — Ушли, — эхом отозвался Ремус. Голос его сел. — Но я вернулся. Чтобы… Он замолчал. Сам не знал зачем. Ничего не изменится, ведь так? Гарри повернулся к окну. Его отражение в стекле было размытым, нечетким, и Ремус заметил, что в отражении мальчик стоит не рядом с ним. Он стоит один. Совсем один. — Вы спите, мистер Люпин, — тихо сказал Гарри. — Я знаю. Я всегда знаю, когда люди спят. Они приходят сюда. Смотрят на меня, любуются. Как всегда. Будто я экспонат. А потом просыпаются. И забывают. — Я не забуду, — Ремус сжал кулаки и отвернулся. Гарри медленно повернул голову и посмотрел на него. — Все забывают, — сказал он. — Даже во сне. Особенно вы. Он сделал шаг назад, и Ремус почувствовал, как просыпается. — Гарри, постой! — Ремус протянул руку, но мальчик уже отступал в темноту, и его бледное лицо растворялось. — Я найду тебя. В школе. Я буду там. Я обещаю. Последнее, что он увидел перед тем, как тьма поглотила все, — это глаза Гарри. Неправильные, слишком яркие, смотрящие на него с высоты нечеловеческого, всезнающего спокойствия. — Вы опоздаете, — донеслось издалека, и в голосе мальчика прорезалось что-то живое, почти испуганное. — Вы всегда опаздываете, никому не смогли помочь. Ко всем опоздали. Вы врёте. Все взрослые врут.