Андердог

Сознание возвращалось рывками — как старый радиоприёмник, который ловит волну сквозь треск и помехи. То провал в чёрную, липкую пустоту, то резкая вспышка реальности, от которой тошнит и хочется закрыться. А потом снова тишина. И снова — боль. Она ждала меня терпеливо, как верный пес, готовый вцепиться в горло. Холод стал моим новым телом. Он заползал под разорванную рубашку, лип к мокрой от пота спине, вгрызался в рёбра, когда я пыталась вдохнуть. Пол под щекой — бетонный, зернистый, с вкраплениями песка, который въелся в кожу. Я чувствовала каждую песчинку. Каждую трещинку. Я — часть этого пола. Разбитая, брошенная, ничья. Лицо превратилось в сплошной очаг пульсирующей, живой агонии. Левый глаз заплыл настолько, что через разорванную щель века пробивался только мутный, искажённый свет. Я попробовала приоткрыть рот — распухшая губа лопнула, и я ощутила солоновато-тёплый вкус крови. Своей собственной крови. Она стекла по подбородку, оставляя на шее дорожку, которая тут же стыла на сквозняке. Я заставила себя дышать. Вдох — и грудную клетку пронзило осколками стекла. Кажется, ребро сломано. Или не одно. С каждым вздохом я слышала легкий влажный хрип — не хватало только, чтобы лёгкое задело. Когда паника начала выводить меня из оцепенения, я почувствовала запястья. Стянуты так, что кончики пальцев превратились в ледяные, неживые палочки. Пластиковые стяжки впивались в кожу при любой попытке пошевелиться. Острые края уже прорезали запястья, и тупая, пульсирующая боль вторила сердцебиению. Ноги сводило судорогой: веревка выше колен перетянула мышцы, от бёдер до пяток разливалась ватная, жгучая слабость. Пальцы на ногах онемели полностью — я не была уверена, что они у меня ещё есть. Медленно открыла правый глаз. Мир качался, как кораблик в шторм. Подвал. Или гараж. Стены – голый бетон, местами в подтеках. Стены из некрашеного бетона — они пахнут сыростью, плесенью и чем-то сладковато-гнилым. Под потолком две голые лампы: одна чахло светила, вторая была разбита вдребезги. Осколки стекла поблескивали в углу, как мелкие злые зубы. Тени от лампы были чудовищными: длинными, искажёнными, они тянулись от меня к стенам, к стеллажам с инструментами, к верстаку. И на верстаке я увидела разложенные тиски, молотки, что-то острое, отражающее тусклый свет. Мой желудок сжался в комок от страха. Я попыталась сесть. И первая же попытка пронзила рёбра, как будто внутри что-то треснуло, сломалось, теперь двигалось отдельно от меня. Тело дрожало мелкой, противной дрожью — не от холода, от ужаса. Опираясь на локти, подтянула ноги, прижалась спиной к стене. И стена холоднее, чем мне казалось. Она высасывала тепло из позвонков. Воспоминания приходили клочьями, как бред умирающего. Светлая машина. Солнце, слепящее в глаза. Удостоверение, которое он показал так быстро, что я не успела разглядеть фото. «Анна Сергеевна? Пройдёмте с нами. Нужно задать несколько вопросов по делу вашего знакомого, Егора Филина». Голос спокойный, вежливый. Голос человека, который знает, что вы не откажете. Я повелась. Как последняя дура. Как мышь на сыр. А потом — удар. По лицу, когда я поняла, что мы едем не туда, и дёрнула ручку двери. Темнота взорвалась звёздами, и я не сразу поняла, что это боль. Второй — в живот, когда я согнулась. Я потеряла воздух, потеряла голос, потеряла всё, что было внутри, кроме этого кома ужаса. Третьего я не помню. Только бетонный пол лицом. И вкус крови уже не на языке — в горле. С тех пор я молчала. Внутри меня поселился тонкий, писклявый ужас, который сидел в самой глубине горла. Наверху скрипнула дверь. Сердце дёрнулось, как загнанный зверь. Я слышала каждый свой удар пульса — в висках, в сломанных рёбрах, в запястьях, которые стянуты пластиком. Тяжёлые шаги на лестнице. Ступени прогибались и стонали под весом. Я представила его ноги в больших ботинках, ступни, которые сейчас приближаются ко мне, чтобы втоптать меня в грязь еще глубже. Я зажмурилась. Потом поняла, что прячу лицо — и заставила себя открыть единственный глаз. Не показывай страх. Не показывай эту дрожь в коленях. Не показывай, как сильно хочется сжаться в комок и замереть. — О, очнулась. — Голос раздался прямо передо мной. Низкий, вкрадчивый, с приторной нотой участия, от которой тошнило. — А я уж думал, перестарался. Не люблю, когда товар портится до срока. Я открыла глаза. Майор Петренко стоял в двух шагах. Вблизи он был ещё хуже, чем на любительских фото, которые я прятала в папке «Следствие». Квадратная челюсть, тяжёлый подбородок, маленькие — как буравчики — тёмные глаза без блеска. Форменная рубашка расстёгнута на две пуговицы, в вырезе виднелась мощная шея с кадыком, который ходил ходуном. Он заложил руки за спину и смотрел сверху вниз. Он любовался. Он улыбался. Улыбка не доходила до глаз, но растягивала губы в тонкую, влажную линию. Мне хотелось отвернуться, но я не могла отвести взгляд. — Товар? — Я прокашлялась, во рту стало солёно от свежей крови, боль в рёбрах отозвалась огнём, который поднялся к горлу. — Я не товар. — Ошибаешься, — он опустился на корточки одним плавным, сытым движением. Расстояние между нами исчезло. Он протянул руку, и я почувствовала запах его кожи — подгоревший кофе и приторный мужской одеколон. Его пальцы коснулись моего подбородка. Я дёрнулась назад, ударившись затылком о стену. Искры из глаз. Боль взорвалась, заставив внутренности скрутиться в узел. — Ты разрушила мой бизнес, — начал он буднично, как учитель, объясняющий двоечнику прописную истину. — Казино, которое ты сдала… Я теряю миллионы. Ты понимаешь, девочка, что такое миллионы для человека с моими расходами? Я молчала. Только смотрела на его губы — влажные, толстые. И знала, что он скажет дальше, потому что уже читала психологические портреты таких, как он. — И знаешь, кто виноват? — он наклонил голову набок. — Ты сам, — выдохнула я. Губы дрожали. — Ты крышевал эту грязь. Ты — предатель, Петренко. Мент с погонами, который продал присягу за наличку. Он замер, его лицо на секунду стало плоским. А потом он улыбнулся. Улыбка не коснулась глаз, но растянула рот в тонкую линию. Так улыбаются, когда примеряются, куда нанести следующий удар. — Умная, — похвалил он. — Мне такие нравятся. Ломать труднее. А значит — интереснее. Он встал и отошёл к верстаку. Я услышала металлический звон — он перебирал инструменты. Лязг железа о железо разлетался по подвалу, и после каждого звука я невольно вздрагивала. Что он выберет? Плоскогубцы — чтобы выдирать ногти? Молоток — чтобы дробить коленные чашечки? Проволоку — чтобы душить? Он повернулся с плоскогубцами в руке. Лениво вертел их, играя. — Итак, — его голос стал почти скучающим. — Давай поиграем. Ты рассказываешь, кому отдала материалы. И мы расходимся добрыми знакомыми. Или… — он выдержал паузу. — Или я начинаю задавать вопросы по-другому. Я смотрела на плоскогубцы, и внизу живота разлилась ледяная тошнота. Я представила, как железо смыкается на моём ногте. Как хрустнет кость. Как я заору — или не заору, если он зажмёт мне рот. Может быть, от боли не замечу, как прикушу или откушу собственный язык. — Я отдала всё, — сказала я ровно. — В СК. В прокуратуру. В ФСБ. Твоё досье — у них. Ты ничего не изменишь. Он отрывисто хохотнул. Брызги слюны полетели на моё лицо. — Врёшь. — он покачал головой. — Если бы отдала — меня бы уже вызвали на ковёр. А я до сих пор на свободе. Значит, ищешь, кому бы продать подороже? Или просто собирала для себя, чтобы чувствовать себя героиней дешёвого детектива? Я промолчала, потому что он прав. Часть осталась на флешке. Часть — в ноутбуке. Я хотела быть уверенной, что материалы дойдут, что их не потеряют, не спишут, не спрячут. И это ожидание стало моей смертельной ошибкой. Он бросил плоскогубцы на верстак. Они упали с громким влажным звоном, от которого у меня подогнулись пальцы на ногах. — Не хочешь говорить? Ничего. — Он подошел вплотную и сел на перевёрнутый ящик напротив. Снова этот вкрадчивый, почти исповедальный тон. — У тебя есть мать, Анна. Одна, без охраны, ведь следовательницам она не нужна, да? Я знаю, где она живёт. В каком доме. Даже на каком этаже. Сердце пропустило удар. Он попал в яблочко. Я чувствовала стук сердца кончиках пальцев, которые немели от стяжек. — Или, — он потянул паузу, наслаждаясь, как я бледнею, — твой дружок. Витя. Славный парень. Немного… странный. Нервный. Я таких знаю. Вечно дрожат, вечно боятся. Он, наверное, сейчас сидит в своей квартире и плачет в подушку? Думает: куда это моя девочка пропала? — Не трогай его, — вырвалось у меня. Голос сел. Я ненавидела себя за этот писк, за эту слабость, которая ползла из меня, как пар из трещины. — Он не в теме. Он ничего не знает. — Значит, боишься, — Петренко довольно кивнул. — Правильно. Бойся. Потому что я могу его арестовать за соучастие. У меня есть знакомые в СИЗО, которые обожают таких… нежных мальчиков. Он там долго не протянет. Упадёт с верхней койки. Или повесится на простыне. Следов не останется. Я сжала кулаки за спиной. Стяжки вонзились в мясо. — Поэтому давай договоримся, — шепнул он, склоняясь к моему уху. — Я забываю о тебе. О нем. Я выхожу из игры, а ты просто молчишь. Навсегда. Я смотрела на него, и в груди, под сломанными рёбрами, зажглась злость. — Ты не тронешь его, — сказала я и сама удивилась, как спокойно это прозвучало. — Ты не тронешь его, потому что он тебе не нужен. Ты не станешь светиться из-за него. Петренко на секунду потерял улыбку. В его глазах мелькнуло уважение — и сразу же сменилось ненавистью. — Ты глупая, Анна, — выдохнул он. — Ты веришь в чудеса. В любовь. В то, что этот твой… полоумный… пойдёт на баррикады. А он даже голоса против брата поднять не мог. Что он сделает? Позвонит в полицию? Ко мне в кабинет? — Петренко расхохотался, и смех металлическим эхом забился по стенам. — Я здесь власть, девочка. И ты — моя собственность. Он резко встал, прошёлся по подвалу, пнул пустую банку из-под краски. Та покатилась с грохотом. Направился к верстаку. Я слышала, как открывается ящик. Металлический звон. Потом он вернулся. В руке — нож. Длинный, узкий, с чёрной рукояткой. Таким разделывают мясо. — Я не люблю кровь, — сказал он, разглядывая лезвие. Медленно провёл по нему пальцем. — Она оставляет следы, привлекает внимание. Но иногда без неё не обойтись. Только… — он поднял глаза и посмотрел на моё лицо. И в его взгляде — брезгливость. Такая натуральная, что я почти благодарна ей. — Сейчас ты не в лучшей форме. Не хочу даже прикасаться. Он отбросил нож. Тот упал на бетон с резким, злым грохотом. Я вздрогнула всем телом. Боль в рёбрах отозвалась стоном. — Поэтому я придумал другой план, — он снова сел напротив. — Ты будешь работать на меня и всё, что заработаешь, пойдёт в счёт погашения моих убытков. А когда расплатишься… ну, может, я подумаю, отпустить тебя. — Что значит — работать? Я знала ответ. Я слышала эти истории. Читала. Собирала материалы. Но когда это произносят тебе в лицо — мир становится меньше. Гораздо меньше. — Самый древний бизнес, — он широко улыбнулся. — У меня есть связи. Есть место, куда отправляют девочек, которые должны… искупить вину. Не лучшее место, скажу честно. Клиенты там — не элита. Но платят. Откуда-то из глубины поднялась тошнота. Я давлюсь ею. Глотаю вместе с кровью во рту. — Ты отработаешь мне каждый рубль, — продолжал он. Голос стал тише. — Будешь встречать гостей. Улыбаться. Делать то, что скажут. И всё, что заработаешь, будет моим. Может, через пару лет я подумаю о том, чтобы отпустить тебя. Если выживешь. Он наклонился. Я чувствовала его дыхание на своём лице. — И знаешь что? — шепчет он. — Я, пожалуй, сначала сам тебя попробую. Для начала. Внутри меня что-то сломалось. Там, где я ещё надеялась. Но я не закрыла глаза. Не отвернулась. — Но не сегодня, — он отстранился. И в его глазах снова эта брезгливость. Он оглядел меня с ног до головы, и я только сейчас поняла, как выгляжу. Разбитое лицо, разорванный ворот рубашки — видно край лифчика, грязь на одежде, кровь на губах. — Не в таком виде. Смотреть тошно. Приведёшь себя в порядок — поговорим. Я смотрела на него сквозь страх, сквозь отвращение и ледяной ужас, который сковал руки, ноги, сердце, каждую клеточку. — Ты не сделаешь этого. — О, сделаю. И знаешь, что самое смешное? Твой Витя даже не почешется. Он сейчас сидит в своей конуре. Боится выйти на улицу. Боится позвонить. Боится, что брат его снова унизит. Он тебя искать не будет. Он вообще никого никогда не ищет. Потому что он — ничтожество. Тряпка. Жалкий червь, который ползает по земле и боится поднять голову. Он довольно рассмеялся. — Неужели ты правда думала, что такой парень ради кого-то пойдёт на риск? Он же даже голоса против брата не мог поднять. А ты думала, он пойдёт в полицию? Или, может, начнёт собственное расследование? — Он покачал головой. — Наивная. Ты для него — просто игрушка. Пока было интересно — играл. Теперь ты пропала — он, может, пару дней повздыхает, а потом найдёт другую. Я слушала его, но видела Витю. Того, который смотрел на меня в ту ночь, когда я призналась. Который перестал бояться брата. Который ломал себя, шаг за шагом, чтобы стать тем, кто он есть. Который выбрал меня, когда проще было отвернуться. В этом тёмном, холодном подвале, со связанными руками и разбитым лицом, я чувствовала, как слёзы текут по щекам, смешиваясь с кровью. — Ты не знаешь его. Ты думаешь, он слабый. Ты думаешь, он струсит. Но ты ошибаешься. Он придёт. Петренко молчал, смотрел на меня долго, тяжело, не мигая. — Ты в это веришь? — спросил тихо. — Правда веришь, что этот слизняк ради тебя… Он не закончил. — Знаю, — улыбнулась. Губы потрескались. Свежая кровь выступила на нижней. — Я знаю, что он придёт. Он молчал ещё секунду, потом развернулся и пошёл к лестнице. — Ты глупая, — бросил через плечо. — Надеешься на чудо, но чудес не бывает. Твой Витя не придёт. Никто за тобой не придёт. Ты здесь одна. И останешься здесь, пока не скажешь мне всё, что знаешь. А потом… — Он обернулся. — Потом ты пойдёшь туда, куда я скажу. Будешь делать то, что я скажу. Потому что выбора у тебя нет. Он ушёл. Тяжёлые шаги гремели по лестнице. Ступени скрипели. Хлопнула дверь. Звук задвижки. Я осталась в бетонной тишине. Слёзы текли по щекам, смешиваясь с кровью и пылью. Я смотрела в одну точку на стене и шептала: — Витя… Приди. Ты слышишь? Я знаю, что ты боишься, но ты можешь. Ты — сильный. Самый сильный, кого я встречала. Я закрыла глаза и представила его лицо. Чтобы не слышать, как надо мной скрипят половицы. Чтобы не умереть от страха прямо здесь, в этом подвале, где пахло моей кровью и его торжеством. Витя придёт. Потому что иначе — ни к чему вообще дышать.