Андердог

Я проснулась от того, что кто-то осторожно касался моего лица. Сначала мне казалось, что это сон. Что я всё ещё там, в подвале, где голоса звучали глухо, а руки были связаны так сильно, что пальцы онемели. Я дёрнулась, пытаясь отстраниться, и услышала знакомый голос: — Тихо-тихо. Это я. Это я, Аня. Я с трудом открыла глаза. Сначала увидела только размытое пятно, потом оно собралось в его лицо. Бледное, осунувшееся, с тёмными кругами под глазами, но такое родное, что у меня внутри всё сжалось. — Ты здесь, — прошептала я. — Здесь, — Витя улыбнулся, но улыбка вышла какой-то дрожащей. — Ты спала почти двенадцать часов. Я уже начал волноваться. Я пыталась осмыслить это число, но голова отказывалась работать. В ней какая-то вата, всё плыло, и я снова закрыла глаза, потому что держать их открытыми слишком тяжело. — Не спи, — голос Вити звучал мягко. — Тебе нужно поесть и лекарства принять. Давай, Аня, открой глаза. — Не хочу, — капризничала я, и сама удивилась своему тону. Никогда так не говорила. Я всегда была сильной, собранной, держала всё под контролем. А сейчас чувствовала себя ребёнком, который хочет только одного — чтобы его оставили в покое. — Знаю, что не хочешь, — Витя не отставал. — Но нужно. Пожалуйста. Я тут... приготовил кое-что. Нормально, наверное. Не уверен, что вкусно, но... Я снова открыла глаза и на этот раз увидела больше. Мы в его комнате. На стуле у кровати — миска с чем-то, что пахнет... супом? И стакан воды, тарелка с хлебом, россыпь таблеток на бумажной салфетке. — Ты приготовил? — я попыталась приподняться на локтях и тут же пожалела об этом. Голова шла кругом, перед глазами плыли белые точки, и комната начала медленно вращаться. — Лежи! — Витя бросился ко мне, подхватил, поддерживая за плечи. — Лежи, я сказал. Сам принесу. Он подложил под мою спину вторую и третью подушки, пока я не оказалась в полусидячем положении. Потом взял миску, сел на край кровати и посмотрел на меня с таким выражением, будто я сейчас рассыплюсь от любого неосторожного движения. — Это куриный бульон, — начал он виновато. — Я не умею готовить почти ничего. Егор всегда говорил, что я даже яйца сварить не могу, чтобы не разварить. Но бульон... вроде получилось. Я погуглил. На телефоне. Там написано было, что для восстановления сил нужно лёгкое. Вот я и... Он замолчал, потому что я смотрела на него, и, наверное, в моих глазах что-то не то, потому что он начал краснеть. — Что? Что не так? Боялся пересолить, но потом добавил, потому что показалось, что пресное. Я вообще не пробовал, если честно. Боялся, что испорчу. — Дай ложку. Витя протянул мне ложку, и я зачерпнула тёплый, золотистый бульон, с маленькими кусочками моркови, которые нарезаны неаккуратно — разного размера, кое-где крупновато. Попробовала. Суп не солёный. Он вообще почти безвкусный, но я чувствовала в нём что-то такое, отчего у меня перехватило горло. — Вкусно. — Правда? — Его лицо озарилось искренней радостью. — Может, хлеба нарезать? Или соли? Я сейчас принесу... — Витя, сядь. Он сел, посмотрел на меня выжидающе. Я взяла его за руку, и он вздрогнул. — Ты ел? — Что? — Ты ел сегодня? Или вчера? Или когда вообще в последний раз ел? Он отвёл глаза, и я всё поняла. — Витя. — Я не голоден, — пробормотал он. — Я... потом. Сначала ты. Тебе нужно восстановиться. — Дурак. Ты не спал, не ел, ты... — Я в порядке, — перебил он. — Правда. Я не могу... — он сбился, подбирает слова. — Не могу думать о себе, пока ты... пока я не уверен, что с тобой всё будет хорошо. Я смотрела на него и понимала, что плачу. Не от боли, не от страха, не от всего того ужаса, что случился. А от этого. От его слов. От того, как он сидит на краю кровати, сжимая в руках ложку, которой только что меня кормил, и смотрит на меня так, будто я — всё, что у него есть. — Аня, — он испуганно наклонился ко мне, — что с тобой? Больно? Голова? Я сейчас... — Ничего не надо, — я схватила его за руку, не дала встать. — Ничего. Просто... посиди со мной. Побудь рядом. Он замер, не понимая, потом осторожно придвинулся ближе. — Я сейчас, — он вдруг вскочил, и я недоумённо наблюдала за тем, как он метнулся к столу, схватил что-то, вернулся. — У тебя синяк, нужно холод приложить. Я разбудил, а пакет уже тёплый, в морозилку положил новый, но пока не замёрз, а этот... он уже не такой холодный, но всё равно поможет. Витя приложил к моей скуле пакет с замороженными овощами — я узнала зелёный горошек. И от этого нелепого, трогательного горошка, который он, наверное, доставал и убирал обратно всю ночь, меня пробило на приступ смеха. — Что? — он смотрел испуганно. — Что не так? — Горошек, — выдохнула я сквозь смех и слёзы. — Витя, ты прикладываешь к моему лицу горошек. — Ну да, — он посмотрел на пакет, потом на меня, и до него дошло. — А что? Холод есть холод. Я читал, что лучше всего замороженные овощи, потому что они принимают форму лица. Это медицинский факт. Я засмеялась громче, и Витя начал смеяться вместе со мной. — А что? Горошкотерапия. Очень эффективный метод. — Горошкотерапия, — повторила я, и мы снова засмеялись. Потом смех затих. Боль в голове отступала, становилась тише, легче. — Давай я доем, — я вытерла слёзы, выступившие от смеха, свободной рукой. — А потом ты поешь. Я прослежу. — Аня... — Никаких «но». Прослежу, Витя. И ты ляжешь спать хотя бы на пару часов. Он вздохнул, но не спорил. Взял ложку и снова протянул мне. Я открывала рот, и он кормил меня. Осторожно, аккуратно, следя за тем, чтобы я не обожглась, вытирал салфеткой, если капля попадала на подбородок. — Из тебя вышел бы отличный доктор, — сказала я, когда он протягивал очередную ложку. — Доктор? — он смущённо улыбнулся. — Я даже кровь не могу видеть спокойно. В школе, когда у нас брали пробы из пальца, чуть в обморок не упал. — А сейчас? — спросила я, намекая на свою разбитую губу. — Не страшно? Витя посмотрел на неё, и его лицо изменилось. Улыбка исчезла, сменяясь чем-то твёрдым и одновременно беззащитным. — Страшно, — ответил он тихо. — Очень страшно. Каждый раз, когда смотрю на это... — он коснулся пальцами воздуха возле моего лица, не дотрагиваясь, — думаю о том, что они с тобой сделали. И меня начинает трясти. Но я не могу это показать, потому что если начну бояться, перестану быть полезным. А я должен быть полезным. Должен заботиться о тебе. Потому что... Он замолчал, и я увидела, как дрожат его ресницы. Он боролся с собой, пытался не расплакаться, и это разрывало меня изнутри. — Потому что ты единственный раз в жизни чувствуешь себя сильным? — договорила за него. — Нет, — он поднял на меня глаза. — Потому что я люблю тебя. И если не смогу тебя защитить, то зачем я вообще нужен? Я потянулась к нему, забывая о разбитой губе, о синяке, о том, что каждое движение причиняет боль. Хотелось быть ближе, обнять его. Но вместо этого я прижалась лбом к его лбу. — Ты нужен мне не за то, что ты делаешь, а за то, кто ты есть. Ты слышишь меня, Витя? Он молчал. Я чувствовал, как его дыхание сбивается, как он пытается справиться с собой. Потом его руки поднялись, и он осторожно обнял меня. — Я думал, что потерял тебя, — шептал он мне в волосы. — Когда ты пропала, я... я не знал, что делать. Я никогда не был таким беспомощным. — Ты пришёл за мной. Ты пришёл один, смотрел в глаза Петренко и врал ему. — Я не врал, — Витя покачал головой. — Ну, почти. — Ты был смелым, — я отстранилась, чтобы посмотреть ему в глаза. — Ты был самым смелым человеком, которого я когда-либо видела. Он нервно рассмеялся. — Я трясся как осиновый лист. — Это неважно. Важно, что ты сделал. Я взяла его руки в свои. Руки человека, который всю жизнь боялся сделать лишнее движение. И эти же руки держали меня, несли по ночному городу, защищали. — Ты поела, — сказал он вдруг. — Теперь можно лекарства. Витя отпустил меня, поднялся, взял со стула таблетки, протянул их мне, потом дал мне стакан с водой. Он наблюдал за тем, как я глотаю, и я чувствовал на себе его тревожный взгляд, как будто он проверял, не станет ли мне хуже. — Теперь ты, — сказала я, возвращая стакан. — Что? — Ты сказал, что поешь после меня. Я поела Витя посмотрел на пустую миску, потом на меня, и на его лице появилась растерянность. — Я не... там больше нет. Я только для тебя готовил. — Витя. — Что? Я потом схожу в магазин, что-нибудь куплю... — Открой холодильник. — Что? — Витя, я знаю твоего брата. У него в холодильнике всегда есть что-то, что можно съесть быстро. Пельмени, сосиски, яйца. Открой холодильник и приготовь себе что-нибудь. Пожалуйста. Он смотрел на меня секунду, потом встал и пошёл на кухню. Я слышала, как открывается дверца холодильника, как он что-то бормочет себе под нос, как гремит посудой. Через несколько минут он вернулся с тарелкой с тремя бутербродами. Колбаса, сыр, масло. Всё нарезано аккуратно. — Сел, — сказал он, садясь на стул у кровати. — Ем. Довольна? — Очень, — улыбнулась я и почувствовала, как по щекам снова текут слёзы. Витя замер с бутербродом у рта. — Аня? Что случилось? Опять больно? Я сейчас... — Нет, — я покачала головой. — Нет. Всё хорошо. Витя не понимал, почему я плачу. А я просто смотрела на него и понимала, что люблю его так сильно, что это не помещается во мне. — Аня, — он опустился на колени перед кроватью, взял мои руки в свои, — пожалуйста, скажи, что с тобой. Я не понимаю. Тебе плохо? Может, вызвать скорую? Да, это риск, но если нужно... — Мне хорошо, — я сжала его пальцы. — Мне очень хорошо, потому что ты здесь и заботишься обо мне. Прости меня, — шептала я. — За всё. За то, что я сделала. За то, что я втянула тебя в это. За то, что... — Тсс, — он приложил палец к моим губам, останавливая. — Не надо. Когда всё уляжется, и мы будем в безопасности, тогда поговорим обо всём. А сейчас... сейчас просто будь здесь, со мной. Я кивнула, потому что не могла говорить. — Иди ко мне, — сказала я, раздвигая плед. — Что? Нет, не могу, ты... — Ты сказал, что не спал. Иди ко мне. Мы оба поспим. Вместе. Витя колебался. Смотрел на дверь, на окно, на меня. — А если... — Если кто-то придёт, мы услышим. А сейчас — иди. Пожалуйста. Он поднялся, неловко сел на край кровати, потом осторожно лёг рядом. Я придвинулась к нему, чувствуя, как он напряжён, как его рука замерла в воздухе, не решаясь меня обнять. — Обними меня. — Я боюсь сделать тебе больно, — прошептал он. — Не сделаешь. Его рука осторожно опустилась на мою талию. — Вить, спасибо тебе. За всё. — Не за что. Я бы сделал это снова. Я закрыла глаза, и слёзы наконец-то остановились. Витя уснул. Я приподняла голову, посмотрела на его лицо. Я люблю этого мальчика, который вырос в тени брата, который считал себя ничтожеством, который смотрел на меня с таким благоговением в первую нашу ночь, что у меня разрывалось сердце. Я люблю его за то, что он есть. И за то, кем он стал. Я опустила голову обратно на его плечо, прижалась ближе и закрыла глаза.

***

Прошёл месяц, наполненный заседаниями в суде, где я давала показания против Петренко. Каждый раз, когда произносила его имя, внутри всё сжималось, но Витя сидел в зале, на самой дальней скамейке, и я знала: если я обернусь, он будет там. Месяц, в котором мы учились жить заново — без секретов, без двойных смыслов, без страха, что в любую минуту всё рухнет. Егу посадили. Витя не радовался. Я видела, как он смотрел на брата через стекло в зале суда — не с ненавистью, не с облегчением, а с чем-то похожим на прощание с человеком, которого он когда-то любил, боялся, ненавидел и отпустил. А сегодня Витя сказал, что у него для меня сюрприз. Я сидела на краю кровати в нашей комнате, потому что после той ночи я окончательно переехала сюда, и мы так и не обсуждали, правильно это или нет. Просто однажды мои вещи оказались в его шкафу, а его футболки — на мне, и это стало новой нормой, от которой у меня до сих пор теплело внутри, когда я ловила себя на мысли, что это наша жизнь. Витя возился в коридоре, и я слышала, как он что-то переставляет, шуршит пакетами, тяжело дышит. Я уже несколько раз предлагала помочь, но он категорически отказался, заявив, что «сюрприз должен быть сюрпризом, иначе это просто предъявление результатов труда». — Может, мне завязать глаза? — крикнула я, пытаясь не смеяться. — Не надо! — голос у него взволнованный. — То есть... подожди ещё минуту. Или пять. Я тут... немного не рассчитал. Я улыбнулась, рассматривая комнату. Здесь всё по-другому теперь. Стало светлее. На столе теперь стоит моя кружка, которую я притащила из своей квартиры. На подоконнике — маленький фикус, который Витя купил, потому что «в комнате должно быть что-то живое, кроме нас». — Всё, — голос Вити раздался совсем рядом, и я вздрогнула от неожиданности. — Закрывай глаза. — Серьёзно? — Аня, пожалуйста. Я старался. Я закрыла глаза и слышала его шаги, скрип половиц. Он осторожно взял меня под руку и куда-то повёл. Через несколько шагов я почувствовала запах свечей. — Открывай. Я открыла глаза и замерла. Кухня преобразилась. Десятки маленьких свечей расставлены по подоконнику, на столе, на полу, и их свет делал стены тёплыми, золотистыми. На полу расстелен плед, и на нём... я смотрела и не верила своим глазам. Фарфоровые тарелки. Свежие фрукты в вазе, которую я никогда здесь не видела. Бутылка хорошего, сухого вина. Маленькие пирожные в коробке из кондитерской, которую я обожаю. А в центре — Витя. В белой рубашке, которую я никогда на нём не видела, с закатанными рукавами, с влажными волосами после недавнего мытья головы. Он смотрел на меня, и я видела, как он волнуется. Пальцы сжимали край рубашки, губы чуть приоткрыты, на лбу — капелька пота, которую он не замечал. — Ты... — начала я и замолчала, потому что слов не было. Потому что это — самое прекрасное и трогательное, самое нелепое и идеальное, что кто-либо делал для меня. — Я хотел, чтобы всё было правильно, — говорил он быстро, как будто боялся, что я сейчас скажу что-то, что разрушит его уверенность. — Мы столько всего пережили, и я... ни разу не приглашал тебя на свидание. Чтобы свечи, вино, чтобы ты не думала о том, что будет завтра. Он замолчал, сглотнул, и я видела, как движется кадык. — И пирожные, — добавил он тише. — Помню, ты говорила, что любишь эти. Я заказал заранее, пришлось ехать на другой конец города, потому что в нашей кондитерской они закончились, но... — Ты что, серьёзно? — в голосе проскользнул смех, который я не могла сдержать. — Ты поехал на другой конец города ради пирожных? — А что? — в его глазах серьёзность, и смех застрял у меня в горле. — Ты их любишь. Это важно. — Это... — я прикрыла лицо руками, потому что иначе разревусь. Или рассмеюсь. Или сделаю и то, и другое одновременно. — Витя, это самое... я даже не знаю, как это назвать. Ты... — Если тебе не нравится, я пойму, — в его голосе прозвучала знакомая неуверенность. Я смотрела на этого человека, который прошёл через ад, чтобы спасти меня, и который сейчас боится, что я не оценю его пирожные. — Мне очень нравится. Это... это лучшее свидание в моей жизни. — Правда? — Витя смотрел недоверчиво. — Я волновался, что это слишком... ну, знаешь. Домашнее. Не как в кино. — В кино не бывает таких свиданий, — я взяла его за руку. — Потому что в кино не бывает таких прекрасных мальчиков. Витя покраснел. Краска заливала его шею, поднималась к щекам, и это было так мило, что я не выдержала и легко поцеловала его в уголок губ. Он ответил на поцелуй. Мы сидели на пледе, пили вино, ели пирожные, и я рассказывала ему о своей подруге — не так, как в тот раз, когда оправдывалась, а по-настоящему. О том, как мы были маленькими, как она учила меня красить губы, как я злилась и ревновала, когда она начинала гулять с мальчиками, как потом, когда она попала в долги, я не смогла ей помочь. Витя слушал, не перебивая, и я видела, как его пальцы сжимают бокал, когда я говорила о тех, кто её обманул. — Я нашёл её, — сказал он вдруг, когда я замолчала. — Твою подругу. Я замерла с пирожным в руке. — Что? — Неделю назад через одного знакомого адвоката. Она... она в другом городе, работает в цветочном магазине. У неё всё хорошо, Аня. Она не хочет возвращаться. Она боится, что ты будешь её винить. Пирожное упало на плед, но я не заметила. Слёзы текли по щекам, горячие, солёные, и я не могла их остановить. — Витя... — Я не хотел говорить, пока не убедился, что всё чисто, — он смотрел на меня с безграничной нежностью. — Я знаю, как ты переживала. Я не мог... не мог оставить тебя с этим. Ты должна знать, что она в порядке. Что всё закончилось хорошо. Я плакала. Плакала о подруге, которую не могла найти, о годах, потраченных на месть, о том, что я чуть не потеряла Витю, потому что думала, что справедливость важнее любви. А он — он нашёл её для меня. — Как ты... — шептала я. — Как ты это сделал? — Потихоньку, — он улыбался, вытирал мои слёзы пальцами, и я чувствовала солёный вкус на губах. — Интернет, знакомые знакомых, немного настойчивости. Ты же знаешь, я умею ждать, слушать и запоминать. Это, наверное, единственное, что я умею. — Ты умеешь больше. Ты умеешь любить так, как никто на свете. Он молчал, но я видела, как его глаза становятся влажными, и он смаргивал их быстро-быстро, чтобы я не заметила. — Просто хочу, чтобы ты была счастлива, — ответил он тихо. — Всё. — Я счастлива, — я взяла его лицо в ладони, смотрела в глубокие, такие родные глаза. — Прямо сейчас. И поцеловала его теперь по-настоящему. Не в щёку, не в уголок губ, а долгим, глубоким поцелуем, в котором старалась передать благодарность, нежность, любовь и желание. Он отвечал, и я чувствовала, как его дыхание сбивается, как руки, которые ещё секунду назад лежали на пледе, поднимаются, касаются моей спины, талии, сжимаются, притягивая меня ближе. — Аня, — прошептал он, когда мы оторвались друг от друга. — Я... я хочу тебя. Если ты, конечно, тоже хочешь. Не обязательно, мы можем просто... — Хочу, — перебила я. — Очень. Я потянула его за рубашку, и мы упали на плед. Вокруг на горели свечи, и музыка играла откуда-то из телефона — Витя включил, пока я сидела с закрытыми глазами, и даже не заметила. Его руки — везде. В моих волосах, на моей шее, на плечах, на груди. Он раздевал меня медленно, как будто боялся пропустить что-то важное, как будто каждый миллиметр моей кожи — это произведение искусства, которое нужно изучить, запомнить, оценить. — Ты прекрасна, — шептал он, и я чувствовала его дыхание на своей ключице. — Ты даже не представляешь, какая ты восхитительная. Я хотела ответить, что он тоже прекрасен, но он поцеловал меня, и слова потерялись где-то в пути. Его губы скользили по шее, спускались ниже, и я выгибалась, потому что каждое прикосновение разжигало огонь, который тлел весь этот месяц, пока мы восстанавливались, пока учились доверять, пока просто были рядом. — Витя, — выдохнула я. — Пожалуйста. — Подожди, — он отстранился, и я смотрела на него, недоумевая. Его лицо красное, дыхание прерывистое, но в глазах — решимость. — Я кое-что купил. Если ты не против. Я прочитал, что это... ну, это может быть приятно. Для тебя. Хочу, чтобы тебе было хорошо по-настоящему. Я смотрела, как он тянется куда-то в сторону, к краю пледа, и достаёт маленькую коробочку. Белую, с серебристым логотипом. Я не сразу поняла, что это, а когда поняла, смех вырвался раньше, чем я успела его сдержать. — Витя, это... — я взяла коробочку из его рук, открыла. Внутри в упаковке лежал аккуратный, эргономичный девайс, силиконовый, нежно-розовый, совершенно новый. — Ты купил... клиторальный стимулятор? Витя кивнул, и его уши стали пунцовыми. — Я начитался отзывов, — говорил он быстро, как будто оправдываясь. — Там было написано, что это лучшая модель для пар, что она... ну, помогает достичь... и я подумал, что в прошлый раз, когда мы... ты была так сосредоточена на мне, а я хочу, чтобы ты... чтобы мы... Он замолчал, потому что я засмеялась из-за этой нелепой, прекрасной, идеальной ситуации. — Ты что, серьёзно читал отзывы? — спросила я сквозь смех. — В интернете? — На тематических форумах, — поправил он, и в его голосе прозвучала обида, смешанная со смущением. — Сравнивал характеристики. Эта модель имеет несколько режимов вибрации, бесшумный мотор, водонепроницаемый корпус и... — Водонепроницаемый корпус? — я засмеялась ещё громче. — Витя, мы не в душе. — А вдруг? — он смотрел на меня, и я видела, как он борется с желанием забрать коробочку и спрятать её куда подальше. — Я просто хотел... чтобы у тебя был выбор. Чтобы ты не думала, что я... что мне плевать на твоё удовольствие. Потому что это не так. Мне не плевать. Мне важно. Очень. Смех затих так же внезапно, как и начался. Я смотрела на этого человека, который прошёл через всё, и который сейчас сидел передо мной, красный как рак, с игрушкой, которую он выбирал, читая отзывы в интернете, потому что хотел, чтобы мне было хорошо. — Витя, — голос у меня вдруг стал низким, тёплым, совсем не тем, которым смеялась минуту назад. — Ты самый... самый невероятный человек, которого я знаю. — Правда? — он недоверчиво прищурился. — Правда, — я взяла коробочку из его рук, положила рядом на плед, потянулась к нему и медленно, глубоко поцеловала, вкладывая в этот поцелуй всю свою благодарность, всю нежность, всё желание. — И я хочу попробовать. Вместе. Он выдохнул, и я чувствовала, как напряжение уходит из его плеч. — Только... — я отстранилась, заглянула ему в глаза, — ты будешь рядом. Хорошо? Не оставишь меня одну с этой... высокотехнологичной штукой. — Я никуда не уйду, — прошептал он. — Я буду рядом. Витя снова поцеловал меня, и теперь в его движениях не было неуверенности. Его руки скользили по моему телу, и я прикрыла глаза, отдаваясь этим прикосновениям, забывая обо всём, что было, обо всём, что будет, оставаясь только здесь, только сейчас, только с ним. Когда он взял стимулятор в руки, я почувствовала, как дрожат его пальцы. — Ты волнуешься? — спросила я, касаясь его щеки. — Очень, — признался он. — Я никогда... не знаю, правильно ли я всё делаю. Что если тебе не понравится? Что если я... — Витя, — я остановила его. — Ты читал отзывы, сравнивал характеристики. Ты купил водонепроницаемую модель. Если это не любовь, то я не знаю, что это. Он тихо рассмеялся и включил устройство. Тихий, ровный гул наполнил комнату, смешиваясь с треском свечей и нашим дыханием. — Сначала попробуй сама, — он протянул мне стимулятор. — Просто... почувствуй. А я буду здесь. Я взяла его в руки — лёгкий, тёплый, пульсирующий. Прикоснулась к себе, и первая вибрация прошла сквозь тело электрическим током, заставляя выгнуться, закусить губу. Витя смотрел, и в его глазах — восхищение, желание и благоговение. — Тебе хорошо? — Да, — выдохнула я. — Очень. Но... я хочу, чтобы ты. Я отдала стимулятор ему, и его руки сменили мои. — Это первый режим, — объяснял он, и я хихикнула. — Ты выучил режимы? — Там их немного, — ответил он серьёзно. — Первый — самый слабый, для разогрева. Второй — пульсирующий. Третий — интенсивный. Есть ещё четвёртый, но в отзывах писали, что он слишком сильный, может вызвать дискомфорт. — Витя, — я открыла глаза. — Ты самый заботливый мужчина, которого я встречала. — Я просто... — он замолчал, потому что я притянула его к себе и поцеловала. Когда он наконец коснулся меня этим устройством, я вздрогнула. — Хорошо? — Да, — выдохнула я. — Продолжай. Он вёл им медленно, аккуратно, как будто боялся сделать больно. Я чувствовала, как он смотрит на моё лицо, следит за реакцией, и от этого ощущения становились ещё острее. — Можешь сильнее, я не сломаюсь. Витя переключил режим, и я снова вздрогнула — пульсация волнами проходила сквозь тело, разгоняя кровь, заставляя мышцы напрягаться. — Господи… — Больно? — Витя тут же замер. — Нет, — я открыла глаза и посмотрела на него. — Это хорошо. Очень хорошо. Он шумно выдохнул, улыбнулся и продолжил. Я закрыла глаза, отдаваясь ощущениям. В голове — пустота, в теле — жар, в груди — любовь. — Витя, — шептала я, когда пульсация стала быстрее, глубже, когда я почувствовала, как приближаюсь к краю. Он переключил режим на самый интенсивный, и я выгнулась, вцепляясь в плед, потому что ощущения накрывали с головой, не давая дышать, не давая думать. — Ты такая красивая, — говорил он. — Я не могу... не могу поверить, что ты здесь. Что ты со мной. Что ты позволила... — Витя, — голос у меня срывался, потому что волна поднималась, несла дальше, и я не могла сдерживаться. — Не останавливайся. Пожалуйста. И он слушался. Витя изменил режим на последний, и вибрация стала ещё глубже, ровнее. Я чувствовала, как мир исчезает, оставляя только свет, только тепло, только его руки, которые держат меня, не давая упасть в пустоту. — Я люблю тебя, — шептала он, и это последнее, что я слышала перед тем, как мир взорвался тысячами искр. Я лежала на пледе, тяжело дыша, чувствуя, как всё тело дрожит мелкой, сладкой дрожью. Витя рядом — он выключил стимулятор, отложил его в сторону, и теперь просто смотрел на меня с безграничной нежностью и любовью. — Ты как? — спросил он тихо. Я открыла рот, чтобы сказать что-то умное, но вместо этого вышел тихий, счастливый, немного истеричный смешок. — Витя, это было... это... — Тебе понравилось? — в его голосе звучала надежда и страх одновременно. Я повернулась к нему, обняла, прижавшись всем телом. — Это было невероятно, — шептала я ему в шею. — Но знаешь, что было самым невероятным? — Что? Я отстранилась, заглядывая ему в глаза. — Ты, твой подход. Ты что, составлял таблицу сравнения характеристик? Строил графики? Витя смутился, отвёл взгляд, но уголки его губ поднялись. — Ну... там было три модели, — сказал он нехотя. — Я просто хотел выбрать лучшую. — Лучшую, — повторила я, и смех вырвался снова. — Витя, ты самый... ты просто невыносим. Ты купил секс-игрушку так, как будто выбирал новый компьютер. С отзывами, характеристиками, водонепроницаемым корпусом... — А что в этом смешного? — он пытался быть серьёзным, но я видела, как его губы дрожат. — Это ответственное приобретение. Я хотел, чтобы тебе было комфортно. Чтобы ничего не отвлекало. Чтобы... — Чтобы я получила максимум удовольствия? — закончила за него. — Ну да, — Витя смотрел на меня, и в его глазах — такая искренность, что смех замер в горле. — Ты заслуживаешь максимума, Аня. Во всём. Я смотрела на него и чувствовала, как слёзы подступают к глазам. Потому что он — такой. — Витя, я люблю тебя. — Я тоже тебя люблю, — ответил он дрожащим голосом. — Очень. Я потянулась к нему, снова поцеловала. — Знаешь, — прошептала ему в губы, — если продолжишь в том же духе, нам понадобится гардеробная для твоих... приобретений. — Ты шутишь, — Витя посмотрел на меня с подозрением. — Немного, — я улыбнулась. — Но если ты будешь так серьёзно подходить к делу, боюсь представить, что ты купишь в следующий раз. — В следующий раз? — Переспросил он, и я заметила, как его глаза загораются. — То есть... ты не против? Ещё? — Витя, — я обняла его, прижалась к нему, чувствуя тепло его тела, запах его кожи, биение его сердца. — С тобой я готова на всё. Даже на сравнительный анализ трёх моделей. Он счастливо рассмеялся, и я смеялась вместе с ним. Потому что мы есть. Потому что мы вместе. Потому что этот удивительный человек, который прятался в комнате от всего мира, который не верил, что может быть кому-то нужен, — стал моим домом. Моим самым большим счастьем.