Хочется тебя касаться

Лена вернулась домой после очередной репетиции. С Юлей они снова почти не говорили — она была слишком молчаливой, слишком холодной. И пусть. Так безопаснее. Если держать дистанцию, можно не сорваться, не сказать лишнего, не посмотреть не тем взглядом. Матери не было дома — и слава богу. Не придётся слушать, как это всё отвратительно, как ужасна её работа, как стыдно смотреть на них по телевизору. В квартире лишь тикали настенные часы. И стучало в висках. Лена скинула сумку на пол и побрела на кухню. В какой-то момент ноги подкосились. Замерла у входа. Наверное, из-за того, что снова ничего не ела. Желудок ужасно болел, в горле стояла неприятная горечь. Но заглядывать в холодильник не захотелось. Если не сброшу вес, меня заменят… я никому не буду нужна. В голове проносились неприятные воспоминания: как говорят о них с Юлей. «Одна красивая, другая — рыжая». Она стояла, переводя дыхание, затем дрожащими руками налила себе стакан воды и взяла зелёное яблоко со стола. После первого же укуса к горлу подступила желчь, но она проглотила кусочек, запивая водой. Лена поставила недоеденное яблоко на стол. Оно лежало на блюдце — одинокое, с чёткими следами зубов. Вода в стакане колыхалась от дрожи в её руках. Она облокотилась о холодную столешницу, чувствуя, как по спине растекается липкий холодный пот. С потолка свисала массивная люстра, её тусклый свет отбрасывал на пол длинные искажённые тени. В тишине слышалось только неровное дыхание Лены и навязчивый стук маятника в гостиной. Пустота была обманчивой: она знала, что в любой момент может щёлкнуть ключ в замке, и тишину разорвёт острый, как лезвие, голос матери. Она медленно подняла глаза и увидела своё отражение в тёмном стекле кухонного шкафа. Бледное лицо, слишком яркие пятна румянца на скулах, тёмные круги под глазами. «Рыжая».

И только это. Больше ничего.

Слово отозвалось внутри новой волной тошноты. Она провела пальцами по волосам, пытаясь пригладить непослушные пряди, но они снова выбивались. Внезапно зазвонил телефон-раскладушка, вибрируя на столе. На экране мигало имя «Юля». Лена замерла, глядя на эти буквы. Представила её настойчивый, живый взгляд, готовность ворваться в любую брешь в её обороне. Юля не понимала. Не могла понять, что каждая их улыбка на сцене, каждое прикосновение — это шаг по канату над пропастью. А пропасть была здесь, в этой тихой квартире, с её правилами и унижениями. Она отклонила вызов. Звонок оборвался. В комнате снова стало тихо. Она взяла яблоко и с силой швырнула его в мусорное ведро. Глухой удар о пластик прозвучал как выстрел. Потом медленно, очень медленно подняла телефон и, не включая экран, просто сжала его в ладони, чувствуя, как острые углы корпуса впиваются в кожу. Ей нужно было держаться подальше. Для Юлиного же блага. Она не хотела, чтобы та узнала, что её чувства реальны. Легче сломать их дружбу, чем признаться. Может, на сцене они и были смелыми, яркими в интервью… Но это ведь сладкая ложь. Ради огня, ради популярности. Не более. В мыслях снова маячили слова матери: «Слава богу, это только ради денег. Не знаю, что бы я с тобой сделала, если бы ты правда была из этих… И без того никудышная, спасибо хоть нормальная». Лена покачала головой. Пальцы впились в простыню — она уже лежала в своей комнате, свернувшись на кровати. Перевернулась на бок, прижимая подушку к груди. Слёзы крупными каплями скатывались по веснушчатым щекам. Её тошнило ото всего. Больше всего — от самой себя. От того, как наслаждалась этими прикосновениями, поцелуями… от того, что сердце по-настоящему трепетало из-за подруги. Недели летели, а она лишь угасала. Есть совсем не хотелось. Ничего не хотелось. Попытки выстроить дистанцию с Юлей провалились — это было невыносимо. Они были в Белгороде. Ночь. Девчонки забрались на крышу отеля, курили. — Небо красивое сегодня, — сказала Юля, опускаясь на холодный бетон. — Да, красивое. — Лена подняла взгляд на звёзды. Это было действительно чем-то прекрасным среди ужасных дней. Выдохнула кольца дыма, пепел оставлял ожоги на нежных подушечках пальцев. — Ты была такой странной в последнее время. Я рада, что всё стало лучше. — Юля закинула руки за голову и улыбнулась. — Просто трудный период, вот я и вела себя так… Можем забыть? Юля потянула её за руку, заставляя опуститься рядом, и подняла руку, чтобы потрепать рыжие кудри. — Конечно, можем. Только не делай так больше, Ленок. Мы же друзья. Ты важна для меня. Лена почувствовала, как сердце болезненно сжалось. «Друзья». Почему от этого так плохо? На сцене целуются, играют в любовь, а в жизни… лишь друзья. Она отвела взгляд. Снова стало противно от самой себя. Неправильно. Ей не следует этого чувствовать. Юля, не замечая её внутренней борьбы, потянулась поправить сбившийся ворот её куртки. Её пальцы случайно скользнули по шее Лены, совсем короткое, мимолётное движение. Но Лену словно током ударило. Кожа в том месте горела, дыхание перехватило. Она замерла, боясь пошевелиться, чтобы не выдать себя. — Холодно, да? — спросила Юля, убирая руку. Она и не поняла. — Ага, — выдавила Лена, чувствуя, как горло сжимается от подступивших слёз. «Холодно..» Внутри неё всё горело Но как хотелось коснуться её просто так… по-настоящему. Хотелось нравиться… Хотелось, чтобы это случайное прикосновение не было случайным. — Я, пожалуй, пойду. Устала. — Лена медленно поднялась, отряхивая с колен невидимую пыль. Тело было тяжёлым, будто налитым свинцом. — Спокойной ночи, Юль. Голос прозвучал неестественно ровно. Она не ждала ответа, развернулась и пошла к выходу. Каждый шаг отдавался в висках пульсирующей болью. И она не обернулась, хотя чувствовала на спине недоумевающий взгляд Юли. В номере было тихо и пусто. Лена заперла дверь на цепочку, отгораживаясь от всего мира. Девушка подошла к окну. Город внизу был усыпан огнями –бесконечно далёкими и чужими. Она положила ладонь на холодное стекло. Её отражение, бледное размытое пятно, смотрело с немым укором. Она открыла сумку. Пальцы нашли то, что искали, маленькую картонную упаковку. Таблеток должно было хватить. Она поставила на подоконник стакан с водой, тёплой, безвкусной. Мысли текли медленно, как густой сироп. Мамины слова. Слова одноклассников. Прикосновения того человека в тёмном подъезде, от которых до сих пор сводило желудок. И поверх всего смех Юли, её живые глаза, её рука в её руке на сцене. Единственное, что было по-настоящему светлым. И именно это то, чего она не заслуживала. Она высыпала таблетки на ладонь – белые безобидные кружочки, и сжала их в кулаке, чувствуя, как края впиваются в кожу. Лена посмотрела на ладонь, прежде чем поднести таблетки к губам. Проглотила много, запивая водой. Затем ещё горсть. Слёзы покатились по щекам, ей мгновенно поплохело от количества таблеток и выпитой жидкости, неприятный вкус растекался по языку. Пустота в желудке сменилась противной наполненностью. Пустая упаковка осталась лежать на тумбочке. Она не стала её прятать. Девушка с трудом забралась в постель. Её ужасно клонило в сон. А потом, уже проваливаясь в темноту, она вдруг подумала о Юле. О том, как та зайдёт, увидит. О том, что дверь заперта на цепочку. Она не знала, зачем делает это. Может, чтобы Юля не ломала дверь. Может, чтобы кто-то нашёл её не слишком поздно. А может, просто привычка — всегда впускать Юлю. И с трудом она поднялась, сняла цепочку и рухнула обратно на кровать. Юля, вернувшись, ничего не заметила. Решила, что Лена просто очень устала. Ей даже показалось милым, с какой умиротворённой улыбкой та засыпала. Только вот она не знала, что засыпала её рыженькая навсегда. Утро. Юля уже не спала, суетилась, как всегда. Но Лена, обычно встававшая раньше, так же крепко спала в той же позе. А потом пришёл Иван, постучался в номер. Юля, услышав это, подошла к постели и толкнула её. — Лен… нам уже пора. Ты чего? Она замерла. От тела исходил странный холодок, кожа была слишком бледной, грудь не вздымалась, а на губах застыла та же блаженная улыбка. В глазах Юли промелькнула паника, она сильнее начала трясти девушку. — Лена… Лена! Тут зашёл Шаповалов, услышавший крик. Юля толкнула её плечо почти грубо — так же, как делала иногда сама Лена, когда не хотела вставать. Но ничего не произошло, тело Лены оставалось странно тяжёлым и неподатливым. Одеяло сползло, и Юля увидела её руку на простыне. Белую, восковую, с синеватым отливом на кончиках пальцев. Рука не шевельнулась. — Лена? — её голос сорвался на шёпот. Она тряхнула девушку за плечо с отчаянной силой. Голова Лены безвольно качнулась на подушке. Лицо было обращено к потолку, губы, тронутые той самой странной улыбкой, слегка приоткрыты. А глаза… Глаза были открыты. Но взгляд – пустой, застывший, устремлённый куда-то далеко за пределы этой комнаты, этого мира. Юля отпрянула, ударившись спиной о тумбочку. — Лена! — с её губ сорвался истеричный, полный ужаса крик. Она схватила девушку за лицо, прикоснулась ладонями к щекам. Кожа была ледяной, ни дыхания, ни пульса, ни привычного тепла, которое она всегда чувствовала, прижимаясь щекой. Дверь с грохотом распахнулась. На пороге стоял Шаповалов, раздражённый криками, его взгляд скользнул с Юли на неподвижную фигуру в постели. Он замер. Неестественная поза, бледность, открытые невидящие глаза. Раздражение сменилось недоумением, а затем медленным леденящим осознанием. Он шагнул внутрь, отстранил Юлю, она не сопротивлялась. Затем склонился над Леной, приложил два пальца к шее, но тут же резко отдёрнул руку, будто обжёгшись. Он, с трудом подавляя эмоции, взглянул на тумбочку. Рядом со стаканом мутной воды лежала пустая картонная упаковка. Он молча поднял её, посмотрел на этикетку, его челюсть напряглась. Юля не видела упаковки. Она видела только Лену. Медленно, как во сне, она опустилась на колени рядом с кроватью и уткнулась лицом в холодную неподвижную руку. Из горла вырывались не крики, а беззвучные прерывистые всхлипы, сотрясавшие всё тело, горячие слёзы скатывались по щекам. Она держала эту руку, пытаясь согреть своим теплом, она надеялась, что это кошмар, который вот-вот закончится. Но холод был настоящим. Тишина — настоящей. И улыбка на лице Лены казалась самой страшной насмешкой в этот момент.