В шаге от вечности

Шестидесятые годы двадцатого века. Франция. Париж. Небо над городом затянулось чёрными тучами, вот-вот должен был полить дождь, или что пострашнее. Большинство горожан, силясь избежать прямой встречи со стихией, попрятались по домам и офисам, хотя на улицах всё равно встречались смельчаки, бросившие погоде вызов. На узкой улочке остановилось у одного из крылец такси, и из него вышла девушка, быстро поднявшаяся по лестнице в дом. Девушка поднялась на второй этаж и зашла в квартиру. В прихожей горел тусклый свет лампы, едва освещавший помещение. Она сняла пальто и шляпку, повесив их на вешалку и посмотрела в зеркало, поправляя причёску. Ей едва исполнилось тридцать, но, как и любая француженка, она следила за своей внешностью, и никто не мог её упрекнуть в неряшливости или неаккуратности. Она не была дочерью богатого министра, не являлась звездой. Она была обычной женщиной с простым именем — Клара Алард. Она была матерью маленькой принцессы, проводившей беззаботное лето в тихой провинции в доме седовласой старушки, матери Клары. А ещё Клара была без ума от одного мужчины — своего мужа, Жоэла Аларда, чудесного художника, чьи работы продавались по всей Франции и в некоторых других странах Европы. Он был восходящей звездой, некоторые сравнивали его с легендарным Ван Гогом и неповторимым Врубелем. Он был гением, подобно Моцарту, только его вселенная таилась в красках. Ему было всего тридцать пять, но он уже был известен. Клара улыбнулась сама себе и, чуть пританцовывая, двинулась по коридору. Несмотря на скорую бурю, она была в прекрасном расположении духа. Она заглянула в проём светлой комнаты. Двери на балкон были распахнуты настежь, тюль развевался под действием ветра с улицы, а в помещение влетали листья с деревьев и свежий воздух, пахнущий дождём. Где-то в углу стояла постель, а в центре комнаты за мольбертом сидел мужчина, всецело занятый процессом. — Дорогой, — позвала мужчину Клара, — я дома. Мужчина обернулся, посмотрел на женщину, а затем лучезарно улыбнулся: — Клара, милая! Он отложил кисти и, поднявшись, подошёл к жене. Его руки были в краске, а на скуле красовался синий мазок. Женщина улыбнулась: — Ты снова весь в краске, — она сделала шаг к нему и провела пальцем по краске на щеке, та уже успела высохнуть. — У меня вдохновение, — мечтательно выдохнул он, беря руку жены в свою и касаясь губами нежной кожи. — Оно у тебя еженедельно. — Но сегодня оно другое! Такое ощущение, что сегодня я напишу свою лучшую картину. — О, а как же «Закатные подсолнухи»? — Эта картина превзойдет их. Я уверен. — Раз ты уверен, значит, я тоже. Жоэл, ты помнишь, что в субботу мы едем к моей маме? — Помню. Думаю, наша принцесса будет рада. — Ты обещал ей цирк, не забыл? — Я всё помню, милая, не беспокойся. — Ну, хорошо. — Я устрою лучшие выходные для вас двоих. — Ловлю на слове, — Клара улыбнулась, а потом спросила: — Ты общался с доктором Симоном? — Да, мы созванивались с утра. — Когда следующий приём? Жоэл молчал, и Клара сразу стала серьезной, даже немного злой: — Жоэл, мы много раз обсуждали это с тобой. Тебе нужно лечение и доктор Симон способен помочь. — Клара, милая, со мной всё в порядке. — Жоэл, хватит вести себя, словно дитя малое. Ты взрослый мужчина и прекрасно знаешь, чем это может закончится, — её голос впервые за весь разговор дрогнул, казалось, она вот-вот заплачет: — Я не хочу тебя потерять. Мужчина заключил хрупкую фигуру женщины в объятия, не касаясь кистями рук одежды, чтобы не запятнать, и проговорил: — Прости, я продолжу лечение, я никогда не оставлю тебя одну. Прости, Клара. Только сейчас, говоря эти слова, Жоэл осознал свои глупость и эгоизм. Он всегда избегал врачей, в независимости от их деятельности, но теперь, когда ему стала жизненно необходима медицинская помощь, он продолжал думать лишь о себе самом, напрочь забывая, что этим заставляет страдать любимую женщину, и от осознания этого он начинал презирать себя. Каким же жалким он стал! Он ведь клялся ей, клялся перед Богом, что всегда будет с ней, и в горе, и в радости, что никогда не оставит, а теперь поступает так низко! — Я позвоню доктору Симону, — сказала женщина, слегка отстраняясь от мужа, — а ты иди работай, — она слегка улыбнулась, — а то вдохновение потеряешь. — Как скажешь. Жоэл пошёл обратно к мольберту и взялся за кисть, а Клара пошла в коридор к телефону. Она набрала номер и поднесла трубку к уху. Долгие гудки, после них раздался мужской голос: — Алло? — Доктор Симон, здравствуйте! — О, мадам Алард, рад вас слышать! Вы по поводу мужа? — Да, верно. Доктор Симон, когда у вас есть свободное окно для нас? — Любое время, дорогая мадам Алард, хоть сейчас. — Ох, правда? Было бы очень не плохо. — В таком случае я выезжаю к вам. — Хорошо. До Жоэла доносились обрывки диалога жены с врачом, но он не сильно обращал на него внимание. Картина уже полностью поглотила его разум и руки. Мазки были то быстрыми, то невероятно медленными. В голове было абсолютно пусто, но в то же время она была полна разнообразных мыслей. Картина захлёстывала его, он тонул в ней, словно в бурлящем океане, а сам он был похож на моряка, что вот-вот пойдёт ко дну, но всё равно хватается за лоскуты разума, служащие ему спасательной доской в этой буре. Доской, которую постоянно отбрасывает от него, вечно уносит прочь течением. Жоэл резко встал, не прекращая писать. Мазки становились всё более и более яростными, но в тот же момент в них сохранялись нежность и аккуратность к кропотливому процессу. Он не заметил, как на улице началась гроза, как в квартиру вошёл доктор Симон. Он слышал голос своей жены, как будто через стенку. А картина тем временем наполнялась красками, у неё появлялась душа. Резкие переходы от тёмного к светлому создавали неописуемо красивый контраст. Эта работа стремилась запечатлеть в себе момент яростной парижской бури, срывающей листья, ломающей ветви и заливающей подвалы домов. Жоэл Алард стоял в шаге от неизвестности, от темной бездны и бесконечных небес. Он был в шаге от вечности. Картина была почти закончена, но она не спешила отпускать художника. Он продолжал писать, не реагируя на голоса Клары и врача. Он желал закончить эту работу во чтобы то ни стало. И неизвестно, чьё это было желание — Жоэла или кого-то другого. Как только на холсте определился последний мазок, художник упал в обморок. — Жоэл! — закричала Клара — она пребывала в неописуемом ужасе. Клара стояла у кровати, на которой лежал мужчина без чувств. На табурете возле сидел доктор Симон. Думаю, сейчас самый подходящий момент приоткрыть завесу тайны и рассказать читателю кто такой доктор Симон и зачем Аларды к нему обратились. Доктор Симон был хорошим психиатром, чьими услугами пользовались многие в Париже и даже некоторые провинциалы. Он уже более десяти лет "стоял на страже покоя психики" бедных французов и исправно выполнял свою работу. Жоэл Алард стал одним из его пациентов. Некоторые, возможно, знают, что у творческих людей чаще всего "едет крыша", и обычно это редко можно изменить. Они теряются в собственных фантазиях и выдернуть их оттуда уже нельзя. Наверное, звучит, как сказка Кэрролла, но, к сожалению, это реальность. Доктор Симон вздохнул и повернулся к женщине. — Ну, как? Что с ним? — Он в обмороке, мадам Алард, но также, по-видимому, его состояние ухудшилось. — Как "ухудшилось"? — Я ведь уже рассказывал вам о склонности творческих людей? — Да. — Психика творцов нестабильна. Даже если утром он якобы был здоров, то через пятнадцать минут это может измениться. — Но как же так? — спросила Клара неверящим, дрожащим голосом, — Доктор Симон, что можно сделать, чтобы ему стало лучше? — Я предположу, что мы мало на что способны сегодня. Понимаете, мадам Алард, даже при том, как много мы знаем сейчас о психологии, этого недостаточно, чтобы спасти такого человека, как ваш муж. Человеческий мозг — малоизвестная машина, инструкции к ней не прилагается, а мозг творцов — непредсказуемая машина, не подчиняющаяся привычным сценариям. Клара молчала и смотрела на доктора. Она прекрасно знала к чему может прийти её муж, насколько развита медицина, но она не знала сколько времени им отмерено. Время — забавная и жестокая штука. Вроде бы, у вас его ещё навалом, вы планируете выходные, будущее, а потом резко оказывается, что его совсем не осталось, что оно просыпалось сквозь пальцы, как песок в часах. — Конечно же, всегда есть выход, — обратился к ней врач, хотя голос его был невесёлым, — просто этим выходом не всегда пользуются. В случае мсье Аларда он должен бросить рисование, но сами наверняка понимаете, что это... — Невозможно, — закончила фразу Клара, — Жоэл не сможет бросить работу. Он живёт ей. Доктор Симон посмотрел на мужчину, а затем усмехнулся: — Знаете, мадам Алард, он абсолютно здоров, как художник, но безнадёжен, как человек. Клара села на край кровати и взяла руку мужа в свою. Слова психиатра раздавались в голове эхом, как заевшая пластинка. Сейчас ей хотелось, чтобы истина оказалась плохим сном, а ложь, в которую так хотелось верить, стала реальностью. Жоэл открыл глаза. — Клара? — Жоэл, — отозвалась женщина, — Жоэл, как ты? — Голова раскалывается. — Вполне логично, — сказал доктор Симон, — вы неплохо приложились ею, когда падали. — Доктор Симон? Когда вы успели прийти? — В момент вашего приступа. Мсье Алард, ваша болезнь, патологическая диссоциация, начинает прогрессировать, и, скажу прямо, виной этому прогрессу служит ваша работа. Я могу посоветовать вам лечь на пару месяцев в лечебницу, или уехать в тихую провинцию, подальше от городского шума, но лечение не даст должного эффекта, если вы продолжите рисовать. — Я понимаю, — ответил Жоэл, сев на кровати. — К сожалению, это единственный выход. — Хорошо, благодарю вас, доктор Симон. — Время уже позднее, а потому будем закругляться. Позвоните мне, когда будете готовы к новому сеансу. Желательно, не после приступа. Мужчина встал и вышел из комнаты. Клара последовала за ним: закрыть дверь за гостем. Когда женщина вернулась в комнату, Жоэл стоял у дверей балкона и смотрел на улицу. Буря разыгралась: ветер рвал листья с деревьев, дороги превратились в бушующие реки, а небо оставалось затянуто непроглядной тьмой. Сквозь стену ливня фонари улицы были едва видны. — Милый, тебе лучше? Мужчина отвлекся от окна и посмотрел на Клару: под её глазами залегли темные круги, да и в целом выглядела она измученной. — Да, мне лучше. Клара подошла к нему и они обнялись. Им обоим сегодня стало страшно за тихий остров их жизни. Жоэл вдыхал аромат её волос, её духов, и понимал, что не хочет, но причиняет боль этой женщине. Он собрался с мыслями и сказал: — Я послушаюсь доктора Симона. — Что? — спросила Клара и посмотрела на мужа, не веря услышанному. — Я брошу рисование. — Но как? Ты ведь буквально живёшь этим. — Я живу не только рисованием. Я живу нашей семьёй, дочкой, тобой. Клара, ты и всё связанное с тобой и есть моя жизнь. Я хочу увидеть как наша дочь растёт, как выходит замуж, я хочу дожить с тобой до седин, а ради этого можно и отказаться от рисования. — О Боже, Жоэл! — воскликнула Клара и крепче обняла мужа. В сердце разлилось спокойствие, а женщина шептала: — Спасибо, спасибо, Жоэл. — Во сколько ты заканчиваешь завтра? — В четыре. — Я заеду за тобой и поедем к твоей маме. — Ты серьёзно? Тогда нужно будет её предупредить. — Не нужно, пусть это будет сюрпризом. — Хорошо, — произнесла женщина и на лице возникла счастливая улыбка. В комнате горела одна лампочка, но её было достаточно, чтобы видеть всё. Клара посмотрела на мольберт, стоящий в центре помещения. Рядом лежали высохшие краски, кисти валялись на полу. Дождь чуть успокоился. Капли барабанили по стёклам, а на улице стало совсем темно. — Что ты будешь с ней делать? — С картиной? Не знаю, но очень сомневаюсь, что буду продавать. — А назовешь как? — «Край». — Почему так? — Когда я рисовал её, то буквально стоял на краю, сделаю шаг и улечу в пропасть, из которой не смогу выбраться. Она станет хорошим напоминанием. — Дорогой, ты точно уверен? — Да, Клара, я уверен. И я не изменю этого решения, что бы не случилось. Так они стояли ещё долго, в объятиях друг друга, и эти объятия были откровеннее любых действий. Они держались друг за друга, как будто бы находились в невесомости и если отпустят, то их разметает по разным галактикам. Теперь всё должно наладиться: они будут вместе, Жоэл отвезёт их малышку в цирк, устроит лучшие выходные для своих дам, а может и не только выходные, а Клара не даст ему упасть, если он вдруг снова окажется в шаге от вечности.