Городской хищник

Во дворах-колодцах Петроградки голос эхом отражался от брандмауэрных стен, взлетая вверх, к серому кусочку неба. — Муся, Мусенька, кис-кис-кис… — звал мужчина в серой куртке, прижимая к груди котенка. Обычный мужик средних лет, среднего роста, среднего телосложения без каких-либо ярких черт и совершенно не запоминающийся. У его ног стояла переноска с открытой дверцей и пакеты с кошачьим приданым. — Где ты, милая? Муся! Кис… — Вы котенка потеряли? — остановилась проходящая мимо девочка и потеребила лямку слишком большого для нее рюкзака, переводя взгляд с котенка на переноску. — Да. Запор на дверце лопнул, а она всегда улицы боялась, вот и побежала в кусты. Вот этого малыша сестричка, — он показал съежившийся серый комок. — Как жалко… Девочка была совсем не та, что он ждал. Ту он приглядел давно — хорошенькую ладную синеглазую малышку с веснушками на вздернутом носике и светлой косой. Она ходила из школы, срезая дорогу через проходные дворы. Эту девочку он раньше не видел, но, пожалуй, она была ничуть не хуже. Худые как у новорожденного олененка ножки с выпуклыми коленками, узкие плечики. Из-под пушистой шапки с меховыми ушками струятся черные волосы, собранные в два хвоста. На бледном треугольном личике с тонкими губами и длинноватым носом темные глазищи кажутся особенно большими. Такая фарфоровая кукла. Да, эта, пожалуй, была даже лучше. — Давай ты котенка подержишь, пока я Мусеньку ищу? — ласково спросил он. — Мне нельзя чужих животных брать, — она помотала головой. — Давайте я вам лучше помогу переноску донести? Вы же не сможете одновременно все тащить. А в кустах никого не видно, котенок, наверное, в подвал забежал. Сами не найдем. Надо волонтерам звонить и объявления развешивать. У вас ее фотография есть? — Да. Дома на компьютере. Сразу и объявление составим и распечатаем. Не знаю, что бы я без тебя делал. Давай ты возьмешь переноску и вот этот пакет, он легкий. А я понесу остальное. Здесь недалеко. — Хорошо, — она, уже не сомневаясь, подошла ближе. На ее объемном рюкзаке качались какие-то брелочки с бусинами и несколько длинных лент. Девочка с усилием подняла большую пластиковую переноску, взяла действительно легкий, хоть и объемный пакет с одноразовыми пеленками для животных. — Куда идти? — Вот сюда. Я через два дома живу. Могу тебя в благодарность чаем с тортиком угостить. Тебя как зовут? — Мне нельзя разговаривать с незнакомыми взрослыми. И сладкое брать тоже нельзя, — она смешно хмурила брови, проговаривая эти явно не раз слышанные слова. Можно было даже разобрать чужие интонации. — Я вам только донести помогу. Вещи поставлю и сразу уйду. — Конечно, ты все правильно делаешь. И правда, что-то я не подумал, — он обезоруживающе улыбнулся, погладив замершего котенка. Он умел втираться в доверие. Она кивнула. — Спасибо тебе большое: вещи мне поможешь донести и сразу домой… — он не сдержал улыбку, выговаривая последние слова. Подхватил одной рукой пакеты и кивнул на утопленную в асфальт дверь черного хода: — Так быстрее. Заходи. Пройдем короткой дорогой. Дома были старыми, еще дореволюционными. Уже потом большие квартиры делили на коммуналки и общежития, перегораживая светлые комнаты стенами и безжалостно круша лепнину на высоких потолках. Они вышли через сквозной проход, пересекли узкую улицу и вновь нырнули в один из дворов-колодцев, спрятавшийся за узорчатыми створками арочных ворот. Девочка чувствовала себя все менее уютно, иногда тревожно оглядывалась, но он знал, что уже поздно. Никуда от него эта маленькая кукла не денется, как не девались и другие до нее. — Уже пришли. Три минутки и все, а то мне и так стыдно, что я тебя задержал так надолго, — мягко сказал мужчина. Домофона на двери не было: кроме парадного входа были узкие черные лестницы. По одной из них и пришлось подниматься на третий этаж. Он поставил пакеты на пол, покопался в кармане, вытаскивая большой ключ. На лестничной площадке горела всего одна лампочка без плафона, и их фигуры отбрасывали почти гротескные тени. Его — какого-то скрюченного карлика со злобным профилем. Ее — большую из-за рюкзака, со странной рогатой головой и восемью длинными тонкими ногами, превращающую тень в хищное насекомое: ленты на рюкзаке придали неожиданный спецэффект. Мужчина вздрогнул, вдруг ощутив укол подсознательного страха, но тут девочка повернулась к нему и удивленно сложила брови домиком. Выразительные глаза в резких тенях казались еще больше и темнее, белки почти терялись. А лицо — неестественно белым, фарфоровым. Его кукла. И чего тут пугаться? Он ухмыльнулся и провернул старый замок, открывая тяжелую скрипучую дверь. Было видно, как ей не хочется заходить в темную прихожую. Но кукла была воспитанной девочкой и не хотела показаться грубой. Так что, вздохнув, сама шагнула в ловушку. Он последовал за ней, закрыл дверь, лязгнув запором, сбросил на пол свою ношу — и пакеты, и пискнувшего котенка и резко выбросил руку вперед, смыкая пальцы на тонкой шее. Сначала легонько — только чуть придушить, чтобы сразу дать понять, кто тут главный. Он не любил, когда его игрушки ломались слишком быстро. Из-за ее большого рюкзака было чуть неудобно, но все было мелочью по сравнению с этим ощущением живой плоти под пальцами и собственной власти. Она даже не сопротивлялась, только вздрогнула и как-то сжалась, издав странный шипящий звук. И его руку вдруг пронзила резкая острая боль… а потом он просто упал, проваливаясь в еще большую темноту, чем вокруг. Сознание возвращалось медленно — как будто с трудом выбираясь из липкого небытия. Комната была не его… наверное. Потому что все пространство было затянуто какими-то белесыми полотнищами. А он сам висел над полом прямо как игрушечный солдатик, завернутый в тонкие, но прочные нити. Вроде почти невесомые — так, паутинка. Но сколько он не пытался дернуться, ничего не получалось. Болела рука. Ныла нога от лодыжки до бедра, как будто его волокли за нее, и вообще — все тело чувствовалось странно, как после драки. Девочка сидела тут же, как-то неловко скрестив свои худые ножки. Все в той же шапке и с нелепым рюкзаком, она перебирала тонкими пальцами, и между ее ладонями вились едва заметные полупрозрачные нити. — Что… что случилось? Ты! Освободи меня немедленно! — прохрипел он. Она подняла на него темные глаза и несколько секунд рассматривала с холодным расчетливым интересом. По хребту пробежался холодок. Это было неправильно. Это он был хищником, а Петроградка — его охотничьими угодьями! А она — жертвой! Но… это не был взгляд осознавшей близкую смерть добычи. Она смотрела равнодушно и холодно. — Очнулся уже?— ровно проговорила она. — Зря. — Ты… ты… — К нам пришли, — сказала она, склонив голову и поведя в воздухе ладонью. Тонкие пальцы словно перебирали невидимые ниточки. — Да, точно пришли. Подожди тут, ладно? Она поднялась и вышла из комнаты. Он задергался, пытаясь освободить хотя бы запястья. Но ничего не получалось. Захлестывало ужасом, но сознание взрослого мужчины, которому много что сходило с рук, отказывалось бояться мелкой тощей куклы. Такой же, как и те, другие, что были раньше. Звуки за пределами укутанного в паутину мирка глушились. Так что шаги стали слышны уже очень близко. И мужик застыл, жадно впитывая чужой, новый голос, а потом задергался с новой силой: спасение! — …оперуполномоченный Петренко. Гость оказался молодым мужчиной, светловолосым и синеглазым. — Я тебя помню, оперуполномоченный Петренко, — она кивнула, вновь становясь серьезной маленькой девочкой. Качнулись ушки на смешной шапке. — Заходи. — Вот… а это тебе. Капитан передал. Он неловко протянул ей видавший виды поцарапанный термостакан и жестом показал, как отодвинуть крышечку. Она повертела подношение в руках, явно пытаясь приноровиться, понюхала, смешно шевеля носом, неловко отхлебнула и с урчанием присосалась к стакану. По острому подбородку потекла темная капля. — Вкусно. Что это? — Бычья кровь, — явно чувствуя себя не в своей тарелке, пояснил он. — Еще теплая. У родственников фермерское хозяйство. Теленка забили несколько часов назад. Капитан попросил, кровь слили и привезли в термосумке. Это… подарок. В благодарность за то, что сразу откликнулась. Мы… не были уверены. — Вкусно, — повторила она и облизнулась длинным черным языком. На подбородке и щеке остался розоватый след. — Хороший подарок. Она замерла, пытаясь вспомнить что-то важное, потом кивнула своим мыслям и добавила: — Спасибо. — Эм… пожалуйста. — Ты пахнешь… похоже с капитаном. Детеныш? — Брат, — после паузы наконец сообразил он, о чем она спрашивает. — Младший. — А еще от тебя пахнет страхом. Не надо так. — Я попробую, — он глубоко вдохнул и медленно выдохнул, явно пытаясь успокоиться. Она стояла не моргая, только к чему-то прислушиваясь. Потом повернула голову и склонила ее к плечу каким-то чуждым нечеловеческим жестом. — Зачем пришел? — Спросить надо было. Пропавшие девочки… — Мертвые. Там повсюду мертвый запах. И кровь. Много крови. Внизу ищите, в подвале. — Ясно, — он сглотнул. Вытащил несколько прозрачных пакетов, сквозь которые просматривались яркие детские вещички. В верхнем — бирюзовая шапочка с розовым сердечком. — Я тут принес вещи, можешь… как ты определяешь? По нюху? Нам надо знать, сколько их… — Четыре, — просто сказала она. — Там — четыре. Не надо доставать, что принес, я и так чую. Да. Все они. И еще две — но уже давно. — Эй, оперуполномоченный Петренко, — подал голос пленник паутины. — Слышишь, это произвол. Не видишь, она же сумасшедшая! Освободи меня, а? Петренко коротко выдохнул, закрыл глаза и помассировал свободной рукой переносицу. — Их семьям важно узнать, что с ними. И похоронить нормально. Она пожала плечами. — Я требую! — Не услышат? — не обращая внимания на крик, по-деловому уточнил опер, с явным усилием беря себя в руки. — Нет, — равнодушно сказала девочка. — Если я не захочу, то никто ничего не услышит… и не почувствует. И никогда не найдет. Тот неуютно повел плечами, сглотнул, дернув кадыком, и оттянул ставший вдруг тесным воротничок. Девочка улыбнулась — совсем не по-человечески, широко растягивая тонкогубый рот. Чернота залила всю поверхность глазного яблока, не оставляя места белому. Смотрелось страшновато. — Я чту договор, — ее голос тоже поменялся. Стал более шипящим. Но держалась она с прежним спокойствием. — Он — добыча. Но если надо, я отдам. Заберешь его? — Нет, — тяжело уронил Петренко и отвел глаза. — Доказательств мало — отмажется. А если и прижмем, то выйдет за хорошее поведение лет через десять. У нас же самые гуманные законы. Пусть уж лучше так — пропал и пропал. Все нормальным людям спать будет спокойнее. — Пусть будет так, — она усмехнулась и вновь облизнула губы тонким длинным языком. Теперь, когда она не контролировала мимику так тщательно, рот раскрывался неестественно широко, рассекая щелью обе щеки до самых ушей, если они у нее были. Во влажной глубине пасти блестели… жвала? Что-то опасное и хищное. — Ты… ты не можешь так, слышишь, оперуполномоченный Петренко? Есть закон… у меня есть права! — Думаешь, меня это колышет? — спокойно спросил вдруг опер и впервые посмотрел ему в глаза. — Со своей совестью я как-нибудь договорюсь. У меня самого дочь дома. Этими же дворами в школу ходит. И как представлю, что такой вот нелюдь, как ты… — А! — сказала вдруг девочка, явно что-то вспомнив. Она прошлась по комнате и вытащила из угла ту самую переноску. Сломанная защелка была залеплена полоской плотной и даже на вид клейкой беловатой массы. В пластиковой клетке дрожал маленький серый комок. — Вот. Возьми своей… дочери. — Что, даже на перекус не пойдет? — как-то неловко пошутил Петренко, забирая переноску. — Нормальные хищники, — она выделила интонацией первое слово, — детенышей не трогают. Это закон. Холодно уже… я поем и уйду в спячку. До тепла — не зовите. — Еды хватит? Мы можем помочь, если надо. Теленка там привезти или свинью. Можно живыми. — Не надо. Раз ты его не забираешь — хватит. Она неопределенно махнула рукой в угол под самый потолок, и оба мужчины повернулись на жест, только сейчас осознав, что там, в плотной паутине висит кокон. Очень характерной формы и большой, размером со взрослого мужчину. А рядом — подготовленное место как раз еще на одного. — Прошлого вот тоже не забрали. Дикий нечеловеческий визг разорвал пространство, и девочка болезненно поморщилась. Мужик бился в тонких нитях, страшно вращая глазами и брызгая слюной. — Забери меня отсюда, слышишь, Петренко! Я все расскажу! Сознаюсь! Сам! Я тела всех девчонок покажу… — Хорошей зимовки, — оперуполномоченный Петренко повернулся и вышел из комнаты, плотно закрыв за собой дверь. Как и обещала эта… девочка, звуков не было слышно. Совсем. Только тихо пискнул в переноске забившийся в самый угол котенок.