𝐶𝑎𝑢𝑠𝑒 𝐼 𝑙𝑜𝑣𝑒 𝑤ℎ𝑒𝑛 𝑦𝑜𝑢 𝑠𝑖𝑛𝑔 𝑜𝑢𝑡 𝑙𝑜𝑢𝑑

Финн сидел в гримерке, слегка наклонившись к маленькому столику. В воздухе витал сладковатый запах лака для ногтей и тёплого воска от свечей, которые он всегда зажигал перед выступлением. Карандаш для глаз скользил по векам медленно и уверенно, оставляя за собой густую чёрную линию. Каждый раз, когда Финн моргал, он чувствовал, как ресницы касаются кожи, а в голове снова всплывал Ноа, из-за чего его дыхание было неглубоким и дрожащим. Мягкость его кожи. Боже, как же она была мягкой. Финн помнил, как случайно коснулся предплечья Ноа за кулисами после прошлого концерта — тёплая, бархатная, чуть влажная от пота. Он до сих пор ощущал это прикосновение на своих пальцах, будто оно въелось под кожу. Потом мысли перескочили на волосы Ноа. После двухчасового выступления они всегда закручивались в тяжёлые, влажные локоны, прилипая к вискам и шее. Финн представлял, как проводит по ним пальцами, как они скользят между его ладонями, мокрые, пахнущие шампунем и солью. Как Ноа слегка запрокидывает голову, когда кто-то касается его волос, и как при этом обнажается линия горла. Финн сглотнул, прогоняя сухость в горле. Он вспомнил, как откровенные сценические наряды Ноа облегают его крепкую, но гибкую фигуру. Как ткань так плотно сидит на груди и бёдрах, что подчёркивает каждую мышцу и движение. А эта чёртова серьга в языке… Финн буквально чувствовал её во рту — холодный металл, который становится тёплым от дыхания, как она тихо звякает о зубы, когда Ноа говорит или смеётся. Как она будет ощущаться, если… — Нет, — резко выдохнул Финн и тряхнул головой, пытаясь выбросить эти мысли. Чёрные кудри упали ему на глаза, но он не стал их поправлять. Он несколько раз быстро взмахнул руками в воздухе, чтобы лак на ногтях высох быстрее. Лёгкий химический запах ударил в нос, но даже он не мог перебить жар, разливающийся по телу. Финн встал и подошёл к большому гримерному зеркалу. Свет ламп был холодным, безжалостным, единственным в темной комнате. Он осветил его бледное лицо, почти прозрачную кожу, под которой проступали голубоватые вены. Финн провёл подушечкой пальца по проколу в правой брови — маленькое серебряное колечко, которое он сделал спустя две недели после того, как пьяный Ноа, запинаясь, пробормотал: «Бля, Финн… проколы бровей — это так сексуально. Серьёзно. Мне очень нравится». Сердце сжалось от воспоминания. Финн до сих пор чувствовал, как тогда горели щёки. Взгляд опустился ниже. Колечко в губе блестело от света и его собственной слюны — он нервно покусывал его уже полчаса. Чёрные кудри были уложены в хаотичный, почти дикий беспорядок, несколько прядей прилипли к влажному виску. На шее, прямо по пульсирующей вене, тянулась татуировка — ноты, вытекающие из-под кожи, будто музыка действительно текла в его крови. Он провёл пальцами по ней, чувствуя, как под кожей быстро и горячо бьётся жилка. Финн смотрел на свои не накачанные, но крепкие и жилистые плечи. На то, как четко проступал пресс, потому что жира почти не было, только тонкая кожа и напряжённые мышцы. На тёмные татуировки, что змеились по бледному телу, подчёркивая каждый изгиб и впадину и чувствовал странную смесь возбуждения и тоски. С тяжёлым вздохом и камнем в груди, он отвернулся от зеркала и начал переодеваться. Сначала стянул узкие джинсы — ткань с тихим шорохом скользнула по бёдрам, оставляя ощущение прохлады на коже. Новые штаны были ещё более откровенными: с «голыми» карманами и двумя тяжёлыми цепями, которые слегка позвякивали при движении. Финн надел их поверх трусов, застегнул, посмотрел в зеркало и замер. Что-то было не так. С тихим, почти злым выдохом он снял штаны, стащил трусы вниз, чувствуя, как прохладный воздух касается уже слегка возбуждённой плоти. Кровь прилила жаркой волной. Он снова натянул штаны — теперь уже без белья. Тяжёлая, грубая ткань сразу прижалась к чувствительной коже и грубо потёрлась о член, который от мыслей о Ноа и предвкушения сцены уже начал твердеть. Финн тихо, прерывисто выдохнул сквозь зубы — ощущение было острым, почти болезненным. Он снова подошёл к зеркалу. Тазобедренные кости выступали резко, виднеясь через прорези в ткани. Это выглядело чертовски сексуально. Финн провёл длинными, тонкими пальцами по своим бёдрам — медленно, от колена вверх, чувствуя, как под кожей пробегают мурашки. Пальцы скользнули по острым костям, по мягкой впадине паха, едва не касаясь возбуждённой плоти. В голове снова всплыл Ноа. «Понравится ли ему?..» — подумал Финн, и горло сжалось от сладкой, мучительной тоски. Он представил, как Ноа смотрит на него вот так — голодно, откровенно, с тем же желанием, которое сейчас жгло самого Финна изнутри. Представил, как эти мягкие губы приоткрываются, как серьга в языке блестит, когда Ноа шепчет его имя… Финн закрыл глаза и прислонился лбом к холодному зеркалу. Сердце колотилось так сильно, что казалось — оно вот-вот вырвется из груди. Ноа никогда не посмотрит на него так. Никогда не отдастся ему. Никогда не позволит этим мягким, тягучим движениям его тела на сцене превратиться в то, о чём Финн мечтал каждую ночь. И всё равно Финн хотел его так сильно, что это почти причиняло боль. Вулфхард стоял, прижавшись лбом к холодному зеркалу, чувствуя, как его дыхание стало тяжёлым и прерывистым. Руки медленно скользнули вниз по собственным бёдрам, а в голове уже не было ничего, кроме Шнаппа. Он хотел его так отчаянно, что это граничило с безумием. Финн закрыл глаза, и перед ним сразу же всплыло тёплое, живое, пахнущее потом после концерта и чем-то сладким, почти съедобным тело Ноа. Ему хотелось стянуть с него всю одежду, медленно, кусок за куском, чтобы каждый сантиметр кожи открывался ему постепенно, как подарок, которого он ждал годами. Особенно — эти проколотые соски. Боже, как же они его заводили. Финн представлял, как Ноа стоит перед ним без рубашки, как металлические колечки в его сосках блестят под светом, слегка покачиваясь при каждом вдохе. Ему хотелось наклониться, осторожно, но настойчиво взять одно колечко зубами и потянуть. Не сильно, но достаточно, чтобы почувствовать, как металл холодит язык, а потом становится горячим от его дыхания. Он хотел услышать, как Ноа резко втягивает воздух сквозь зубы, а потом выдыхает сладкий, дрожащий стон — высокий, почти жалобный, тот самый, от которого у Финна мгновенно твердеет член и подкашиваются колени. Хотелось тянуть сильнее, покусывать чувствительную кожу вокруг, обводить языком горячий металл, пока Ноа не начнёт выгибаться ему навстречу, цепляясь пальцами за его волосы и тихо, прерывисто умоляя: «Финн… блядь… ещё…» Вулфхард тяжело сглотнул, чувствуя, как его собственный член уже полностью напряжён и болезненно трется о грубую ткань штанов. Он прикусил нижнюю губу, чтобы не застонать вслух. Ему хотелось покрыть всё тело Ноа поцелуями и укусами. Начать с шеи — медленно провести языком по кадыку, почувствовать, как он нервно дёргается под кожей, а потом прижаться губами и оставить тёмный засос прямо над ключицей. Спуститься ниже, покусывать грудь, живот, впадины между рёбрами. Он хотел оставить следы зубов на каждом изгибе, на каждой мягкой мышце, чтобы потом, на сцене, под светом софитов Ноа знал: это сделал он. Финн. Хотелось перевернуть его на живот, раздвинуть бёдра и целовать позвоночник — от самой шеи до копчика, медленно, влажными, открытыми поцелуями, пока Ноа не начнёт дрожать и тихо скулить в подушку. А потом спуститься ниже. Финн хотел попробовать его на вкус везде. Хотел, чтобы Ноа ощущался для него как тягучая, сладкая карамель — горячая, липкая, тающая во рту. Чтобы каждый поцелуй оставлял сладкий, чуть солоноватый привкус кожи, пота и желания. Чтобы, когда он наконец возьмёт член Ноа в рот, тот был тяжёлым, горячим и сладким, как расплавленная конфета, и чтобы Ноа стонал его имя так громко, что голос сорвётся. Финн хотел трахать его медленно и глубоко, чувствуя, как Ноа обхватывает его изнутри — горячий, тесный, пульсирующий. Хотел смотреть ему в глаза в тот момент, когда войдёт до конца, и видеть, как зрачки Ноа расширяются от удовольствия и лёгкой боли. Хотел держать его за бёдра так крепко, что останутся синяки в форме его пальцев, и двигаться так, чтобы каждый толчок выбивал из Ноа эти сладкие, тягуче-стонные звуки, которые он так любил представлять по ночам. Ему хотелось, чтобы Ноа кончил первым — громко, дрожа всем телом, выгибаясь дугой, с его именем на губах. А после — чтобы позволил Финну кончить внутрь, глубоко, заполняя его собой, чтобы потом, когда они будут лежать мокрые и измотанные, Финн мог чувствовать, как его семя медленно вытекает из Ноа, оставляя тёплую, липкую дорожку на бёдрах. Финн резко открыл глаза и отстранился от зеркала. Его грудь тяжело вздымалась, а член стоял так сильно, что ткань штанов натянулась почти до предела. Он провёл дрожащей рукой по лицу, пытаясь успокоить дыхание, но это было бесполезно. Он хотел Ноа. Не просто потрогать. Не просто поцеловать. Он хотел обладать им полностью — телом, дыханием, каждым дрожащим выдохом и каждым сладким, тягучим стоном. Хотел, чтобы Ноа отдался ему так же безумно и жадно, как Финн хотел его сам. Но знал, что этого никогда не будет. И от этой мысли внутри всё сладко и мучительно сжималось, как будто кто-то медленно тянул за невидимую нить в его голове, также как его зубы колечки в сосках Ноа, в самых горячих фантазиях. Тянул, причиняя почти физическую боль и удовольствие. Финн тихо, почти беззвучно выдохнул одно только слово, которое жгло ему горло уже несколько лет: — Ноа… — собственный шёпот, хриплый и жаркий заставил его вздрогнуть. Он резко вынырнул из жарких, липких мыслей, будто кто-то окатил его ледяной водой. Сердце всё ещё колотилось где-то в горле. Вулфхард сел на край диванчика и принялся надевать высокие чёрные кожаные ботинки — грубые, тяжёлые, с толстыми шнурками. Пальцы дрожали, когда он продевал шнуровку через металлические люверсы. Каждый рывок, каждый узел — это была попытка зацепиться за реальность, отвлечься от пульсирующей тяжести между ног и от того, как сильно член тёрся о грубую ткань штанов. Неожиданно в дверь постучали. — Кого там блять принесло? Я же сказал, не трогать меня сегодня… — раздражённо крикнул он, не поднимая головы, и пошёл к двери, не обращая внимания на шнурки болтались за ним по полу. Финн открыл дверь и весь воздух разом выбило из лёгких. На пороге стоял Ноа с бутылкой текилы в одной руке и парой лаймов в другой. С той самой фирменной, чуть кривоватой улыбкой на губах, от которой у Финна всегда подгибались колени. Он смотрел на Вулфхарда тёплыми, чуть прищуренными глазами, будто слегка насмехался над ним. Его волосы были уже слегка влажными от жары и духоты гримерок. — Прости, я знаю, что ты просил не заходить… — начал Ноа мягко, почти виновато, — но у меня завалялась бутылочка, а кроме тебя со мной никто не захочет выпить перед выходом. Финн не смог ответить. Просто молча открыл дверь шире и отступил назад, подальше, словно боялся, что если окажется слишком близко, то просто сорвётся. Ноа прошёл внутрь, и гримерка мгновенно наполнилась его тёплым, терпким, с нотками цитруса, пота и чего-то сладкого, что было только его, запахом. Финн почувствовал, как этот аромат обволакивает его и проникает под кожу, заставляя сердце биться чаще. Ноа поставил бутылку на столик, подошёл к мини-бару и начал рыться в морозилке в поисках льда. Финн не мог отвести от него глаз. На Ноа было тонкое, обтягивающее, с глубокими вырезами на груди, животе и по бокам, чёрное боди. Открытые, накаченные плечи блестели от лёгкой испарины. Ткань так плотно сидела на нём, что Финн видел каждый изгиб мышц, каждую линию рёбер, каждое лёгкое движение. Его фиолетовые джинсы сидели низко на бёдрах, подчёркивая округлость ягодиц. Когда Ноа наклонился к морозилке, ткань натянулась особенно откровенно. Новая, горячая волна желания ударила Финна в низ живота так сильно, что он был вынужден резко отвернуться и уставиться на свои ботинки. Он отошёл к дивану и сел, вновь вцепляясь пальцами в шнурки. За всё время, пока Ноа был в комнате, Финн не сказал ни слова. Он только молча делал вид, что возится с обувью, а сам краем глаза следил за каждым движением Шнаппа. За тем, как боди облегает его торс, как штаны подчёркивают задницу и как Ноа грызёт кубик льда. Член Финна, прижатый к шву джинс, снова болезненно напрягся. Каждый раз, когда он шевелился, грубая ткань тёрлась о чувствительную головку, выбивая короткие, острые вспышки удовольствия, смешанного с мучительной тоской. Ноа наконец повернулся, держа в руках бутылку и два стаканчика. — Ну, так ты будешь текилу? — спросил он, и в полумраке гримерки, освещённом только свечами, его взгляд показался Финну особенно тёплым, почти заигрывающим. Финн сглотнул. Голос вышел хриплым, низким, почти чужим: — Наливай. Ноа тихо ворчал, что не нашёл соль, но в гримерке стояла такая духотища, что можно было облизывать кого угодно вместо соли — воздух был тяжёлым, влажным, пропитанным жаром их тел. Финн не ответил. В голове уже вспыхнула яркая, чувственная, почти болезненная картинка. Он видел, как Ноа сидит на краю столика, слегка откинувшись назад. Как Финн медленно подходит, опускается на колени между его раздвинутых бёдер. Как берёт в рот кубик льда, а потом проводит холодным языком по горячему животу Ноа — от пупка вверх, по каждому вырезу в боди, по рёбрам, по груди. Как его язык оставляет влажную, блестящую дорожку на коже, которая мгновенно нагревается от жара тела Ноа. Он представлял, как облизывает его медленно, жадно, почти благоговейно. Как проводит языком по проколотым соскам, чувствуя холод металла и жар кожи. Как слегка прикусывает колечко зубами и тянет, вырывая из Ноа тот самый сладкий, дрожащий стон, от которого у Финна темнеет в глазах. Как спускается ниже, облизывая каждый сантиметр, пока не добирается до края штанов. Как Ноа тихо выдыхает его имя, когда Финн проводит языком по линии паха, чувствуя, как под тканью твердеет член. Как Финн наконец стягивает с него всё лишнее и горячо, мокро и жадно, будто Ноа действительно был тягучей, сладкой карамелью, которая тает у него на языке, облизывает его полностью. Он вдруг почувствовал на языке вкус соли его кожи, и текилы, который он мог бы слизать прямо с живота Ноа, прямо с ложбинки между мышцами, пока Ноа дрожит и запускает пальцы ему в волосы. Финн резко выдохнул сквозь зубы и сделал вид, что наклонился посильнее затянуть шнурок, хотя на самом деле пытался заглушить стон, который рвался из горла. Он хотел этого так сильно, что внутри всё горело. Хотел упасть перед Ноа на колени прямо сейчас, здесь, в этой душной гримерке, и облизывать его тело вместо соли перед каждым шотом. Хотел чувствовать, как Ноа дрожит под его языком, как его дыхание сбивается, как он тихо стонет и шепчет: «Финн…», пока текила жжёт горло, а желание сжигает всё остальное. Но вместо этого он только молча сидел, опустив голову, и шнуровал уже давно завязанные ботинки, пока его тело дрожало от невыносимого, сладкого, давно ставшим мучительным, желания. А Ноа стоял рядом, улыбаясь своей тёплой улыбкой, и наливал текилу, даже не подозревая, что творится в голове у Финна. Ноа разлил текилу по двум маленьким стаканчикам. Золотистая жидкость блеснула в свете ароматических свечей, что Финн всегда зажигал для атмосферы. Он бросил в каждый по ломтику лайма, потом взял кубик льда и с хрустом разгрыз его зубами. — Держи, — Ноа протянул ему стаканчик, и их пальцы на мгновение соприкоснулись. Это было как удар током. Кожа Ноа была горячей и чуть влажной от жары. Финн резко отдёрнул руку, едва не расплескав текилу. Он почувствовал, как жар мгновенно разлился по венам, как член дёрнулся в тесных штанах, снова болезненно наткнувшись на грубый шов. Ноа не заметил. Или сделал вид, что не заметил. Он сел напротив на кресло, широко расставив ноги, и откинулся назад. Чёрное боди задралось чуть выше, открывая полоску гладкой кожи на животе. Вырезы на груди не позволяли видеть края проколотых сосков, но Финн точно знал, что они там — тёмные металлические колечки, вызывающие в нём столь сильное желание. Вулфхард смотрел и не мог отвести взгляд. Он хотел наклониться прямо сейчас, прижаться губами к этой полоске кожи, провести языком по животу, почувствовать солоноватый вкус пота и сладость текилы, которую можно было бы слизать прямо с тела Ноа. Хотел взять одно колечко в зубы, потянуть медленно, настойчиво, пока Ноа не выгнется и не издаст тот самый низкий, тягучий стон, от которого у Финна всегда темнело в глазах. Хотел покусывать нежную кожу вокруг сосков, обводить их языком, пока они не затвердеют под его губами, пока Ноа не начнёт тихо скулить и запускать пальцы ему в волосы. — За нас, — тихо сказал Ноа, поднимая свой стаканчик. Его голос был мягким, чуть хрипловатым от жары. — Чтобы сегодня мы разъебали сцену так, как никто не разъёбывал. Финн молча чокнулся с ним. Стекло тихо звякнуло. Он залпом выпил текилу — жгучая жидкость обожгла горло, но не смогла заглушить огонь, который уже полыхал внутри. Лайм он не взял. Вместо этого в голове снова вспыхнула картинка: он опускается на колени между ног Ноа, проводит холодным языком по его животу, слизывая воображаемую соль и текилу, а потом спускается ниже, обхватывая губами горячий, твёрдый член, чувствуя, как Ноа дрожит и тихо стонет его имя. Ноа облизнул губы после своего шота, и Финн заметил, как блеснула серьга в его языке. Эта маленькая деталь снова ударила его под дых. Он хотел эту серьгу. Хотел почувствовать её холод и тепло одновременно, когда Ноа будет глубоко, мокро и жадно целовать его. Хотел, чтобы Ноа водил языком по его шее, по татуировкам, чтобы трогал своими тонкими пальцами пирсинг брови, а потом спустился ниже и взял в рот его член, играя этой чёртовой серёжкой, пока Финн не начнёт трястись и умолять. — Жарко пиздец, — пробормотал Ноа и потянул за ворот боди, слегка оттягивая ткань от груди. От этого движения колечки в сосках блеснули, а Финн почувствовал, как у него перехватило дыхание. Он хотел сорвать это боди. Хотел провести языком по каждому вырезу, по каждому сантиметру открытой кожи. Хотел перевернуть Ноа лицом вниз на этом же кресле, раздвинуть ему ноги и целовать, оставляя влажные следы и лёгкие укусы. Хотел слышать, как Ноа задыхается и шепчет «ещё», когда Финн наконец медленно и глубоко войдёт в него, чувствуя, как горячие стенки сжимаются вокруг него, а Ноа дрожит и выгибается, принимая каждый толчок. Финн резко встал, поставил пустой стаканчик на столик и отвернулся к зеркалу, делая вид, что поправляет волосы. На самом деле он просто пытался скрыть, как сильно покраснело его лицо и как тяжело он дышит. Ноа поднялся следом и подошёл к нему. Слишком близко для взбудораженного сознания Вулфхарда, что буквально сходил с ума от близости Шнаппа. Его сладкий, терпкий, ставший невыносимым, но в то же время самым желанным на свете запах, обволакивал его, проникая как яд в кровь. — Ты в порядке? — тихо спросил он, и Финн почувствовал его дыхание на своей шее. — Ты сегодня какой-то напряжённый. Вулфхард сжал кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Его член стоял так твёрдо, что каждый вдох отдавался пульсацией в паху. Он хотел развернуться, прижать Ноа к стене и жадно и грубо поцеловать, кусая пухлые губы до крови. Хотел стащить с него эти чёртовы штаны и упасть на колени, чтобы наконец попробовать его на вкус, как самый желанный десерт в мире, от которого зависела его жизнь. Но вместо этого он только хрипло выдохнул: — Нормально. Просто.. перед концертом всегда так. Ноа мягко, почти нежно улыбнулся и слегка коснулся его плеча, обжигая обнаженную кожу хуже огня. — Ладно. Тогда до встречи на сцене, да? Он повернулся и пошёл к двери, но перед тем, как выйти, оглянулся. На секунду их взгляды встретились — тёмный, голодный взгляд Финна и тёплый, чуть удивлённый взгляд Ноа. Дверь закрылась. Финн остался один. Он тяжело прислонился спиной к стене, запрокинул голову и закрыл глаза. Рука сама собой скользнула вниз, прижавшись к твёрдому бугру в штанах. Дыхание вырвалось прерывистым стоном. — Ноа. Блять. Он хотел его так сильно, что это уже не было просто желанием. Это было голодом. Жгучим, сладким, невыносимым голодом, который пожирал его изнутри и не оставлял ни единого шанса на спасение. Свет софитов ударил в лицо горячим белым пламенем, когда они вышли на сцену. Толпа взорвалась рёвом — тысячи голосов слились в один мощный, вибрирующий гул. Финн почувствовал, как адреналин мгновенно смешался с тем тяжёлым, сладким жаром, который не отпускал его с гримерки. Гитара привычно легла в руки, ремень плотно обхватил плечо. Он был хозяином сцены — гитарист и второй вокалист, тот, кто держит ритм и энергию в кулаке. Ноа вышел чуть позже, как всегда, с этой своей лёгкой, почти ленивой походкой, которая сводила Финна с ума. Чёрное боди сидело на нём ещё откровеннее под ярким светом — вырезы открывали блестящую от пота кожу. Финн сжал гриф гитары сильнее, чувствуя, как пульсация в штанах не утихает, а только усиливается от рёва толпы и вида Ноа. Они начали мощно. Тяжёлый рифф разрезал воздух, барабаны ударили в грудь. Финн запел первым — низким, хриплым голосом, вкладывая в каждую ноту всю ту ярость и желание, что кипели внутри. Ноа подхватывал гармонией, двигаясь по сцене свободно, чувственно, будто танцуя с музыкой. Его бёдра качались в такт, открытые плечи блестели, серьга в языке иногда поблёскивала, когда он поворачивал голову. Песня нарастала. Приближался тот самый куплет, где их голоса должны были сплестись особенно тесно. Ноа медленно, но уверенно подошёл ближе. Не резко, а плавно, как будто это было самой естественной вещью на свете. Толпа заревела ещё громче, почувствовав приближение чего-то горячего. Финн не отводил от него глаз, продолжая играть, его пальцы летали по струнам. Ноа остановился в полушаге, их тела почти соприкасались. Жар от кожи Ноа ощущался даже сквозь одежду. Когда их голоса сплелись в одном микрофоне, губы Ноа оказались в опасной близости. Финн чувствовал каждый его тёплый выдох, видел, как блестят влажные губы, как двигается серьга в языке при каждом слове. Тёмные, влажные, без единого намёка на игру для публики глаза Ноа смотрели прямо на него голодным взглядом. «Блядь… он всегда так на меня смотрел?..» — мелькнуло в голове у Финна, но мысль утонула в новом приливе жара. Проигрыш ударил тяжёлыми гитарными риффами. Ноа медленно, уверенно забрал микрофон из стойки. Его пальцы обхватили металл так, будто это было нечто гораздо более живое и горячее. Он опустился на колени — плавно, грациозно, без единой неловкости. Толпа взорвалась восторженным рёвом, но Финн почти не слышал его. Всё его внимание было приковано к Ноа, стоящему перед ним на коленях. Ноа поднял микрофон снизу вверх, проводя им вдоль тела Финна. Металл медленно скользнул по животу, по линии тазобедренных костей, которые так соблазнительно выступали через прорези в штанах. Когда микрофон оказался на уровне паха, Ноа остановился и поднял глаза. Их взгляды встретились. Это был не просто сценический взгляд. Это был взгляд человека, который хочет. По-настоящему. Зрачки Ноа были расширены, ресницы чуть дрожали от жара софитов и от чего-то гораздо более глубокого. Он смотрел на Финна так, будто действительно видел перед собой его твёрдый, уже полностью вставший член, который тяжело выпирал через тонкую ткань штанов, обрисовывая каждую венку, каждую выпуклость. Без белья ткань почти ничего не скрывала. Финн почувствовал, как у него перехватило дыхание. Член дёрнулся, а по головке растекался предэякулят, увлажняя ткань, что неприятно липла к коже. Он продолжал играть, но пальцы на струнах предательски дрожали. Ноа положил руку на микрофон у самого основания — точно так, как держат член перед тем, как взять в рот. Губы приоткрылись. Он начал петь свою партию низко, интимно, почти шёпотом, но каждое слово звучало как ласка. Глаза не отрывались от глаз Финна ни на секунду. Этот непрерывный, обжигающий зрительный контакт был почти невыносимым. Вулфхард тонул в нём. «Он хочет этого… — пронеслось в голове Финна, и от этой мысли внутри всё сжалось сладко и мучительно. — Все эти годы… он хотел меня так же? А я думал, что один сходил с ума…» Ноа пел, слегка покачивая микрофон, имитируя медленные движения рукой. Его губы были так близко к металлу, что Финн буквально чувствовал призрачное тепло его дыхания на своей коже. Когда Ноа дошёл до последней фразы, то сделал то, от чего зал взревел, а сам Финн был готов разрушиться на месте. Он медленно и демонстративно облизал головку микрофона. Его язык медленно и чувственно, с лёгким нажатием прошёлся длинной, влажной дорожкой от основания до самого верха. Серьга в языке тихо звякнула о металл, на котором остался блестящий след от слюны. При этом Ноа не отводил взгляда ни на секунду, открыто и жадно, почти умоляюще, глядя в глаза Финну. В его ореховых глазах не было ни капли стыда. Лишь чистое, откровенное, почти животное желание. Финн закусил губу так сильно, что колечко в ней впилось в кожу. Колени едва не подогнулись, а мир вокруг перестал существовать. Толпа, свет, музыка — всё растворилось. Остался только Ноа Шнаппа на коленях перед ним, с блестящими от слюны губами и взглядом, который говорил больше любых слов. Финн чувствовал, как его член пульсирует, как предэякулят уже пропитал ткань, как жар разливается по всему телу. Он хотел схватить Ноа за волосы, прижать его лицо к своему паху по-настоящему, заставить взять в рот не микрофон, а себя. Хотел услышать, как Ноа стонет вокруг него, как серьга в языке скользит по венам, как он точно также покорно и в то же время дерзко смотрит на него снизу вверх. Музыка продолжала греметь, но Финн уже едва контролировал себя. Он был хозяином сцены, но в этот момент чувствовал себя полностью отданным во власть Ноа. И это было чертовски возбуждающе. Ноа всё ещё стоял на коленях, микрофон в руке, губы влажные, глаза прикованы к лицу Финна. В этом взгляде Финн увидел то, чего раньше никогда не замечал — или не позволял себе заметить. Может быть, всё это время Ноа хотел его точно так же сильно. Может быть, все эти улыбки, все эти случайные касания, все эти «только с тобой выпью» были не просто дружбой. Финн тяжело, прерывисто выдохнул, продолжая играть. Его взгляд не отрывался от глаз Ноа. И в этот момент он понял: после концерта он уже не сможет просто уйти в гримерку и молча сгорать от желания. Финн продолжал играть концертную программу, но тело двигалось будто отдельно от него — на автопилоте. Пальцы рвали струны, голос вырывался хриплым и низким, а внутри всё горело живым огнём. Каждый взгляд в сторону Ноа был как удар тока. Он уже продумывал план: после концерта не отпускать его, не дать уйти в свою гримерку, налить текилы, сесть ближе… хотя где-то в глубине мозга всё ещё шептал привычный страх — «сбежать, закрыться, притвориться, что ничего не было». Но тело не слушало. Его тянуло к Ноа с такой силой, будто между ними был невидимый, раскалённый магнит. А Ноа… блядь, как же он выглядел. В свете софитов он казался миражом — дрожащим, нереальным, слишком красивым, чтобы быть настоящим. Чёрное боди облепляло его тело, как вторая кожа, вырезы на груди и животе блестели от пота, открывая гладкие мышцы и те самые проколотые соски, которые Финн так отчаянно хотел попробовать на вкус. Фиолетовые джинсы сидели низко, плотно обхватывая бёдра и ягодицы, подчёркивая каждое движение. Красные шипованные браслеты на запястьях блестели, как кровь, а красный ошейник плотно лежал на шее, подчёркивая кадык и пульсирующую жилку. Волосы Ноа были мокрыми, прилипшими к вискам и шее, губы приоткрыты, серьга в языке поблёскивала при каждом выдохе. Он выглядел так, будто стоял под водой — движения замедленные, плавные, размытые жаром и светом. Или словно сквозь костёр: дрожащие языки пламени искажали контуры, делая его то ближе, то дальше, то совсем нереальным. Так близко, что Финн чувствовал запах его кожи и пота, и в то же время — недосягаемо. Финн был готов ринуться на дно океана, зайти прямо в жерло вулкана, пойти за этим миражом в пустыню и сгореть заживо — лишь бы наконец вкусить его. Хоть чуть-чуть. Хоть один глоток. Концерт закончился и последний аккорд утонул в рёве толпы. За кулисами они стояли вдвоём, тяжело дыша, мокрые от пота, с гитарой на плече у Финна и микрофоном в руке у Ноа. Адреналин всё ещё колотил в висках. Они долго, открыто, с восхищением и той самой жаждой, которую уже не получалось прятать, смотрели друг на друга. Ноа улыбнулся первым — криво, устало, но чертовски тепло. — Ты сегодня прям порвал всех, — сказал он низким, чуть сорванным голосом, вытирая ладонью лоб. — Особенно когда я.. ну, ты понял. Финн усмехнулся в ответ, чувствуя, как сердце всё ещё пытается вырваться из груди. — А ты… бля, Ноа, ты всегда так выкладываешься? — он сделал шаг ближе, не отводя глаз. — Я думал, сцена сейчас загорится. Ноа тихо рассмеялся, проводя языком по нижней губе — случайно, но от этого движения у Финна внутри всё сжалось. — Только когда ты рядом. Ты меня.. зажигаешь. Они стояли так ещё несколько секунд — просто смотрели, улыбались, дышали одним воздухом, пока кто-то из техников не прошёл мимо и не разрушил момент. Финн отвернулся первым. — Я в гримерку. Душно пиздец. Он ушёл, не дожидаясь ответа. В своей гримерке Финн закрыл дверь, прислонился к ней спиной и попытался выровнять дыхание. Сердце колотилось так, будто он всё ещё на сцене. Он схватил бутылку воды, выпил залпом, вода стекала по подбородку на шею. Подошёл к зеркалу, рассматривая бледное лицо, размазанную подводку, мокрые кудри, и блестящие от пота татуировки. В отражении он увидел на столике бутылку текилы и дольки лайма — те самые, что оставил Ноа перед концертом. Идея пришла резко, как вспышка. Финн не стал думать. Просто вышел, прошёл по коридору и постучал в дверь Ноа. — Эй… — голос вышел чуть хриплый. — Иди ко мне. Выпьем по-нормальному. У меня тише. Ноа открыл почти сразу, улыбаясь той самой улыбкой. — Иду. В гримерке Финна было невыносимо жарко. Воздух казался густым, тяжёлым, будто вот-вот вспыхнет от одного взгляда. Ноа вошёл, закрыл дверь и сразу, по привычке, полез в мини-бар за льдом. Вытащил кубик, сунул в рот и медленно, с хрустом начал грызть. Финн смотрел на его губы, на движущийся кадык под красным ошейником и чувствовал, как внутри снова разгорается огонь. Он разлил текилу по стаканчикам. — За концерт, — сказал Финн, поднимая свой. — За то, что мы сегодня всех сделали. — За то, что мы сделали, — тихо ответил Ноа, чокаясь, глядя на Финна горящими глазами. Они выпили. Жгучая жидкость обожгла горло. Финн сел на диванчик, широко расставив ноги, и откинулся назад. Кожаная куртка на голое тело уже липла к спине. Без белья грубая ткань джинсов тёрлась о член при каждом движении — неприятно и сладко одновременно. Ноа сел напротив в кресло вызывающе закинув ногу на ногу. Красный ошейник плотно обхватывал шею, а шипованные браслеты поблёскивали, отражая свет от гримерного зеркала. Они говорили о музыке — о том, как сегодня звучал новый рифф, о том, как толпа реагировала на припев, пока Финн наливал второй шот. — Без соли как-то не то, — пробормотал он, глядя в стакан. Ноа усмехнулся, облизнув губы. — Я такой потный после сцены, что могу просто руку облизать — и будет тот же эффект. Хочешь проверим? Финн поднял взгляд и улыбнулся. — Не верю. Покажи. В голове Финна уже крутилась своя картинка. Он видел Ноа не просто сидящим напротив. Видел, как красный ошейник смотрится на его шее, когда тот запрокидывает голову и стонет. Как серьга в языке блестит, когда Ноа медленно проводит им по своей собственной коже — или по чьей-то. Как вырезы на боди открывают доступ к проколотым соскам, и как Финн мог бы зацепить эти колечки зубами, потянуть и услышать, как Ноа выдыхает его имя. Как фиолетовые джинсы можно было бы медленно стянуть, а шипованные браслеты оставить — чтобы они царапали спину Финна, когда Ноа будет цепляться за него. Финн сидел и варился в собственной кожаной куртке, в жаре, в алкоголе и в Ноа Шнаппе, который сидел напротив и улыбался так, будто знал всё, что творится у него в голове. И впервые за долгое время Финн не хотел сбегать. Ноа медленно, с лёгкой усмешкой провёл языком по нижней губе, будто обдумывая вызов. Потом поднял руку — ту самую, на запястье которой блестел красный шипованный браслет — и, не отрывая взгляда от Финна, медленно, длинно и влажно провёл языком по своей ладони. От основания большого пальца до запястья. Серьга в языке тихо звякнула о застёжку аксессуара. Глаза его были полуприкрыты, но смотрели прямо, дерзко, с вызовом. — Вот так? — спросил он низко, почти шёпотом, и облизнул губы ещё раз, будто собирал остатки своего же вкуса. — Солоновато. Как после сцены. Проверишь? Финн почувствовал, как внутри всё сжалось. Горло пересохло. Он сглотнул, но голос всё равно вышел хриплым и низким: — Наливай. Ноа наклонился вперёд и протянул Финну стаканчик, намеренно соприкасаясь с его длинными тонкими пальцами. Тепло кожи Ноа обожгло. Финн взял свой шот, но вместо того чтобы сразу выпить, смотрел, как Ноа снова поднёс руку ко рту и медленно, демонстративно, будто знал, что Вулфхард сейчас представляет совсем не руку, облизал тыльную сторону ладони. В голове Финна вспыхнуло: Ноа на коленях. Красный ошейник плотно обхватывает шею, шипы слегка впиваются в кожу, когда он запрокидывает голову. Серьга в языке скользит по головке члена Финна — холодный металл, потом горячий, мокрый язык, и этот взгляд снизу вверх, полный той же дерзкой покорности, что и на сцене. Вырезы на боди открыты, соски с колечками твёрдые, блестят от пота. Финн хочет зацепить одно колечко зубами, потянуть и услышать, как Ноа стонет его имя, как пальцы в красных браслетах впиваются ему в бёдра. — За то, чтобы соль никогда не заканчивалась, — тихо сказал Ноа, поднимая свой стаканчик. Они чокнулись. Выпили. Текила обожгла горло, но Финн почти не почувствовал жжения — всё внутри уже горело. Он поставил пустой стаканчик на столик и, не думая, потянулся вперёд. Его пальцы коснулись запястья Ноа — там, где только что был язык. Слюна Шнаппа осталась на его коже, поэтому Финн, не думая, поднес палец ко рту и облизнул. — Не врёшь, — выдохнул Финн, проводя языком по нижней губе, намеренно цепляя колечко. — Действительно солёный. Ноа неотрывно смотрел на то, как Финн слизывает его слюну со своей кожи, как смакует вкус на языке и облизывает губы. Его дыхание стало чуть глубже, а глаза потемнели. — Можешь проверить ещё раз, — сказал он почти шёпотом. — Если хочешь. Воздух между ними стал густым, тяжёлым, будто вот-вот вспыхнет. Финн чувствовал запах Ноа — пот, текила, лайм и что-то сладкое, своё, от чего у него кружилась голова. Он сидел и буквально варился: куртка давила на плечи, член болезненно тёрся о шов джинсов, сердце колотилось так, что казалось — Ноа тоже это слышит. А Ноа сидел напротив, расслабленный, но напряжённый одновременно. Красный ошейник поднимался и опускался в такт дыханию. Фиолетовые джинсы натянулись на бёдрах, боди задралось ещё выше, открывая полоску гладкой кожи над поясом. Он выглядел как запретный плод, который Финн наконец-то мог коснуться. Финн медленно провёл пальцами выше — по предплечью Ноа, чувствуя, как под кожей пробегают мурашки. Голос его стал совсем низким, почти рычащим: — Я хочу проверить… всё. Ноа тихо выдохнул, и в этом выдохе было и удивление, и желание, и то самое «наконец-то», которое Финн так долго хотел услышать. — Тогда наливай следующий, — ответил Ноа, не отводя глаз. — И проверяй. Сколько угодно. Финн потянулся за бутылкой, не вставая. Руки дрожали. Сердце готово было вырваться. Он уже не хотел сбегать. Он хотел только одного — наконец сорвать с Ноа всю эту чёртову одежду и попробовать его на вкус по-настоящему. Медленно. Жадно. До самого конца. Финн не отпускал запястье Ноа. Он медленно, от основания ладони вверх по предплечью, собирая каждую каплю солоноватого пота провёл языком. Вкус был густым, горячим, настоящим. Финн застонал тихо, прямо в кожу, и почувствовал, как Ноа вздрогнул всем телом. — Ещё… — выдохнул Финн хрипло и потянулся за бутылкой. Они выпили четвёртый шот. Потом пятый. Алкоголь растекался по венам тяжёлым, сладким жаром, притупляя стыд и усиливая всё остальное. Финн уже не думал — он действовал. Он притянул руку Ноа ближе и облизал её полностью: от кончиков пальцев до локтя, медленно, жадно, будто это было самое вкусное, что он пробовал в жизни. Каждый раз, когда его язык касался кожи, Ноа тихо выдыхал, а пальцы в кожаных митенках слегка сжимались. Финн поднялся выше. Язык скользнул по плечу, по вырезу боди, собирая капли пота с ключицы. Запах Ноа ударил в голову — тёплый, терпкий, с ноткой лайма и чистого желания. Финн прикусил кожу зубами, не сильно, просто чтобы почувствовать, как Ноа вздрогнул и выгнулся к нему. — Блядь, Финн… — прошептал Ноа дрожащим голосом. Финн не ответил. Он просто продолжал. Шестой шот. Седьмой. Мир слегка качнулся, но это только сделало всё слаще. Финн встал на колени перед диванчиком, притянул Ноа ближе и провёл языком по его шее — длинной, влажной дорожкой прямо под красным ошейником. Он слизывал пот с каждой впадинки, с каждой мышцы, чувствуя, как Ноа тяжело дышит ему в волосы. Они оба уже сходили с ума. Ноа вдруг резко встал — пошатываясь, с тяжёлым дыханием. — Лёд. Мне нужен лёд, — пробормотал он низким и сорванным голосом. Он повернулся к мини-бару и открыл морозилку. Финн смотрел на его спину, на то, как боди натянулось на лопатках, как фиолетовые джинсы облепили идеальную, упругую попу. Алкоголь ударил в голову новой волной. Финн медленно, пошатываясь поднялся и подошёл сзади. Он встал вплотную. Грудь к спине. Член, твёрдый и горячий, прижался к ягодицам Ноа через тонкую ткань штанов. Финн закусив свою нижнюю губу с серебряным колечком, тихо зарычал. Пальцы медленно, почти благоговейно прошлись по вырезам на боди — по открытой коже на боках, по плечам. Кожа Ноа была горячей, влажной, дрожащей от каждого прикосновения. — Ты знаешь, что я сейчас сделаю с тобой? — прошептал Финн ему прямо в ухо, низким, тягучим, как расплавленная карамель голосом. — Я хочу облизать тебя всего. Слизать твой вкус с каждого сантиметра твоего тела. С твоей шеи… с твоей груди… с этих чёртовых проколотых сосков, пока ты не начнёшь скулить моё имя. Хочу засунуть язык тебе в рот и почувствовать, как ты течешь от меня. Хочу поставить тебя раком и вылизать до того, как войду в тебя так глубоко, что ты забудешь, как дышать без меня внутри. Ноа тихо застонал, прижимаясь задницей сильнее к твёрдому члену Финна. Он слегка потёрся — медленно, чувственно, круговым движением, будто приглашая. — Да.. — выдохнул он хрипло. — Говори ещё. Я хочу слышать, как ты меня хочешь. Финн рыкнул и схватил Ноа сзади за красный ошейник. Пальцы крепко обхватили кожу и металл, слегка придушив — ровно настолько, чтобы Ноа выгнулся и прерывисто выдохнул. Другая рука Финна скользнула через вырез боди прямо к соску. Подушечка пальца нашла металлическое колечко, зацепила его и неспеша, Но настойчиво потянула. — Я хочу, чтобы ты стоял на коленях и сосал меня, пока слюни не потекут по твоему подбородку, — продолжал Финн, голос стал ещё ниже, ещё грязнее, но всё такой же обволакивающий. — Хочу трахать твой рот, пока ты не начнёшь давиться и умоляюще смотреть на меня этими своими ебучими глазами. А потом переверну тебя и войду в эту сладкую, тугую дырку так, что ты будешь кричать. Будешь кончать, не касаясь себя, только от того, как я тебя долблю… Ноа выгнулся сильнее, прижимаясь попой ещё плотнее к члену Финна. Он слегка задвигал бёдрами и откровенно и жадно потёрся о него. — Блядь, Финн.. ты меня сейчас заставишь кончить просто от твоих слов, — простонал он, голос дрожал. — Я уже мокрый для тебя.. чувствуешь? Финн прикусил свою губу с колечком сильнее, чувствуя металлический привкус. Ноа вдруг резко развернулся лицом к нему, глядя тёмными, мокрыми и полными безумия глазами. Он демонстративно облизнул свои губы, не отрывая взгляда от глаз Финна. А потом опустил взгляд ниже — на губы Вулфхарда, на серебряное колечко в нижней губе. И приблизился. Финн даже не успел вдохнуть. Ноа резко потянул зубами за серебряное колечко в его нижней губе, и в следующую секунду их рты жадно, мокро, почти яростно столкнулись в пьяном, тяжёлом поцелуе, что был пропитан текилой и тем самым долгим, мучительным желанием, которое они оба копили годами. Губы Финна раскрылись сразу, и горячий, влажный, настойчивый язык Ноа ворвался внутрь. Серьга в языке Ноа звякнула о колечко Финна, зацепившись в страстном порыве губ. Холодный металл мгновенно нагрелся от их слюны. Вкус был безумным: текила, лайм, соль кожи, сладковатая горечь пота и чистое, животное желание. Они целовались так глубоко, что Финн почувствовал, как у него кружится голова — то ли от алкоголя, то ли от того, как Ноа буквально трахал его рот своим языком. Слюна мокро и неаккуратно стекала по подбородку Финна, по шее Ноа, затекая под красную кожу чокера. Ноа стонал прямо ему в рот — низко, тягуче, почти рыча, и каждый звук вибрировал у Финна на языке. Финн ответил ещё глубже, впиваясь пальцами в бёдра Ноа так сильно, что точно остались синяки. Он прижал его к себе так, будто хотел вдавить в своё тело, тёрся твёрдым членом о его пах, чувствуя, что Ноа такой же твёрдый, горячий и мокрый сквозь ткань. Языки сплетались, толкались, облизывали друг друга — медленно, потом резко, потом снова медленно, будто они не могли решить, хотят ли они нежности или хотят разорвать друг друга. Серьга Ноа то и дело задевала колечко Финна, издавая тихий, металлический звон, который сводил Финна с ума. Он поймал эту серёжку зубами, слегка потянул, и Ноа задрожал, выгнувшись, впиваясь ногтями ему в спину сквозь кожаную куртку. — Ммм… — вырвалось у Ноа прямо в рот Финну, и этот звук был таким сладким, таким отчаянным, что у Финна подкосились колени. Они целовались так, будто пили друг друга. Пьяно. Глубоко. Мокро. Слюна, дыхание, стоны — всё смешалось в одну горячую, липкую массу. Финн чувствовал, как текила кружит голову, как каждое движение языка Ноа отдаётся пульсацией в его члене, как тело Ноа дрожит и прижимается ближе, будто хочет раствориться в нём. Ноа слегка отстранился всего на секунду — только чтобы жадно вдохнуть воздух, — и тут же снова врезался в поцелуй, ещё глубже, ещё грязнее. Теперь уже он поймал колечко Финна зубами, потянул сильнее, а потом снова впился языком, облизывая, посасывая, трахая его рот медленно и ритмично, будто показывая, что будет делать дальше. Финн застонал громко, почти жалобно, впиваясь пальцами в задницу Ноа и прижимая его ещё сильнее к себе. Их бёдра тёрлись друг о друга, члены — твёрдые, горячие, уже мокрые — толкались сквозь ткань, и каждый толчок посылал вспышки удовольствия по позвоночнику. Они целовались долго. Жадно. Пьяно. Так, будто оба знали — это только начало, и то, что будет дальше, будет ещё мокрее, ещё грязнее и ещё неумолимее. Воздух в гримерке уже давно сгорел. Остались только они, их слюна, их стоны и то бешеное, долго сдерживаемое желание, которое наконец-то вырвалось наружу. Финн зарычал в поцелуй и резко толкнул Ноа назад, прижимая его спиной к стене гримерки. Поцелуй не прервался ни на секунду — он стал ещё глубже, ещё мокрее, ещё пьянее. Языки сплетались тяжело, слюна текла по подбородкам обоих, капала на шеи и ключицы. Текила, пот и чистое желание смешивались в один густой, сладко-горький вкус, от которого у Финна кружилась голова. Он прижимался к Ноа всем телом, твёрдый член грубо тёрся о его пах через ткань. Ноа ответил тем же — выгнулся, потираясь своей горячей плотью о его и протяжно застонал ему прямо в рот. Финн оторвался от поцелуя только для того, чтобы жадно вдохнуть, и тут же снова впился в губы Ноа — ещё мокрее, ещё пьянее. Их рты скользили друг по другу, языки толкались глубоко, слюна текла непрерывно, капала по подбородкам и стекала дальше — по шее Ноа, по красному ошейнику, по ключицам. Поцелуй был грязным, тяжёлым, алкогольным. Каждый раз, когда серьга Ноа задевала колечко в губе Финна, раздавался тихий металлический звук, и оба вздрагивали от этого. Финн прижимал Ноа к стене всем весом, их голые члены тёрлись друг о друга — горячие, мокрые, пульсирующие. Предэякулят смешивался, делая скольжение ещё более скользким и чувственным. — Смотри на меня, — хриплым пьяным и низким голосом выдохнул Финн между поцелуями. — Хочу видеть твои глаза, когда буду тебя пробовать. Он резко опустился вниз по телу Ноа, оставляя мокрую дорожку из поцелуев и укусов. Язык прошёлся по проколотым соскам — сначала медленно облизал один, потом сильно потянул колечко зубами. Ноа выгнулся, громко застонал, пальцы в красных браслетах вцепились в чёрные кудри Финна. — Ааах… да… вот так… — выдохнул Ноа, голос дрожал. Финн не останавливался. Он слизывал пот с рёбер, с живота, нырял языком в каждую впадинку, собирая солоноватый, сладкий вкус кожи Ноа. Когда он дошёл до паха, то на секунду замер, глядя вверх. Ноа смотрел вниз — глаза тёмные, мокрые, губы приоткрыты, слюна блестела на подбородке. Красный ошейник плотно обхватывал шею, швы слегка вдавились в кожу от того, как он запрокидывал голову. Финн медленно провёл языком по всей длине члена Ноа — длинно, влажно, от самых яиц до головки. Потом обхватил губами головку и глубоко взял в рот, посасывая, облизывая языком снизу. Ноа громко застонал, бёдра дёрнулись вперёд. — Блядь… Финн… глубже… — прошептал он прерывисто. Финн взял глубже, чувствуя, как головка упирается в горло. Он работал медленно, но жадно — то глубоко заглатывая, то вылизывая каждую венку, то посасывая только головку, играя языком с уздечкой. Слюна текла по стволу, капала на пол. Ноа дрожал, тихо скулил, пальцы тянули Финна за волосы, то прижимая ближе, то пытаясь оттянуть, когда становилось слишком интенсивно. Финн оторвался с влажным чмоканьем, тяжело дыша, и посмотрел вверх. — Перевернись, — приказал он хрипло. — Лицом к стене. Ноа послушно повернулся, упёрся ладонями в стену, выгнул спину, выставив задницу. Финн провёл руками по его бёдрам, раздвинул их шире и опустился на колени снова. Язык сразу же нашёл то, что он так давно хотел попробовать. Он провёл длинной, мокрой дорожкой от яиц вверх, к входу. Ноа резко втянул воздух и громко и протяжно застонал. Финн облизывал его медленно, круговыми движениями, потом сильнее, настойчивее, пытаясь проникнуть языком внутрь. Слюна текла обильно, делая всё скользким и мокрым. Он посасывал, лизал, слегка прикусывал кожу, пока Ноа не начал трястись и толкаться назад, навстречу его рту. — Финн… блядь… я не выдержу… — стонал Ноа, голос срывался. — Трахни меня уже… пожалуйста… Финн поднялся, спешно расстегнул штаны, что свободно опустились на пол и прижался грудью к спине Ноа. Его горячий, изнывающий от желания член тяжело лёг между его ягодиц. Он схватил Ноа за ошейник сзади, слегка придушил и прошептал ему прямо в ухо, низким, пьяным, полным желания голосом: — Сейчас я войду в тебя. Глубоко. Медленно. А потом буду ебать так, как ты заслуживаешь. Пока ты не начнёшь кричать моё имя и не кончишь только от моего члена внутри. Ноа выгнулся сильнее, потёрся попой о твёрдый член Финна и дрожаще выдохнул: — Да… возьми меня… я твой… Финн зарычал, направил свой мокрый, пульсирующий член ко входу и начал медленно, но настойчиво входить. Голова Ноа запрокинулась, а из горла вырвался длинный, тягучий стон. Финн медленно вошёл в Ноа до конца — глубоко, туго, чувствуя, как горячие стенки сжимаются вокруг него. Ноа громко застонал, впиваясь пальцами в стену, и выгнулся сильнее, принимая каждый сантиметр. — Блядь… ты такой большой… — выдохнул Ноа дрожащим голосом. — Заполнил меня полностью… Финн зарычал, прикусил плечо Ноа и начал двигаться — сначала медленно, глубоко, потом всё быстрее, жёстче. Каждый толчок выбивал из Ноа сладкие, прерывистые стоны. Но уже через минуту Финн резко вышел, развернул Ноа лицом к себе и потянул его к диванчику. — Садись на меня, — приказал он хрипло, тяжело дыша. — Хочу смотреть тебе в глаза, когда буду ебать тебя. Финн сел на диванчик, широко расставив ноги. Его член стоял твёрдо, мокрый от слюны и предэякулята, пульсировал в воздухе. Ноа не заставил себя ждать. Он забрался сверху, оседлав Финна, и медленно опустился на него. Головка снова вошла, потом весь ствол — до самого основания. Ноа тихо всхлипнул от удовольствия, когда Финн оказался внутри полностью. — Ох… да… — простонал Ноа, опираясь руками на плечи Финна. — Вот так… идеально сидит… Он начал двигаться — медленно, круговыми движениями бёдер, поднимаясь и опускаясь. Каждый раз, когда он опускался до конца, Финн чувствовал, как Ноа сжимается вокруг него. В этой позе было идеально видно: Ноа сидел на нём, полностью открытый, красный ошейник блестел на шее, проколотые соски с колечками торчали также, как и его член, буквально сводя Финна с ума. Ноа наклонился ближе, продолжая медленно насаживаться, и провёл пальцами по обнажённой груди Финна. — Эти штаны на тебе… — выдохнул он с лёгкой усмешкой, голос прерывистый от удовольствия. — Блядь, Финн, они такие пошлые… с этими голыми карманами и цепями. Я весь концерт не мог отвести глаз от того, как они сидят на твоих бёдрах. А когда ты подошёл ближе… я сразу заметил, что под ними ничего нет. Твой член так явно выпирал… тяжёлый, свободный… Я чуть не кончил прямо на сцене, представляя, как он трётся о ткань без белья. Финн зарычал, схватил Ноа за бёдра и резко толкнулся вверх, вгоняя себя глубже. Ноа громко застонал, запрокидывая голову. — Да… именно так… — продолжал Ноа, ускоряя движения. — Без трусов… такой дерзкий… Мне нравится, как ты выглядишь в них. Я хотел, чтобы ты трахал меня в этих штанах… просто расстегнул и вошёл. Финн не выдержал. Он потянулся к груди Ноа, взял одно металлическое колечко в соске зубами и сильно потянул, одновременно толкаясь вверх. Ноа вскрикнул от острого удовольствия, тело резко дёрнулось. — Аааах… да… тяни сильнее… — простонал он, ускоряя скачку. — Мне нравится, когда ты играешь с ними… Финн перешёл ко второму соску — обхватил колечко губами, пососал, потом потянул зубами, пока Ноа не начал дрожать и двигаться быстрее, почти отчаянно. Каждый раз, когда Финн тянул пирсинг, Ноа сжимался внутри, обхватывая член Финна ещё туже. — Блядь… ты такой тесный… — выдохнул Финн, не отпуская колечко. — Скачи на мне… вот так… покажи, как сильно ты меня хочешь. Ноа опёрся руками на спинку дивана за головой Финна и начал двигаться по-настоящему жёстко — поднимался почти полностью и резко опускался, насаживаясь до самого основания. Его член тёрся о пресс Финна, оставляя мокрые следы. Крест на чокере подпрыгивал в такт движениям. Финн снова поймал серьгу в языке Ноа — на этот раз во время короткого, мокрого поцелуя. Он потянул её зубами, потом облизал, пока Ноа стонал ему в рот. Потом вернулся к соскам — тянул колечки по очереди, посасывал, слегка прикусывал, пока Ноа не начал всхлипывать от переизбытка ощущений. — Финн… я… я близко… — простонал Ноа, не прекращая скакать. Глаза его были полуприкрыты, губы приоткрыты, слюна блестела на подбородке. — Тяни сильнее… пожалуйста… я хочу кончить, пока ты играешь с моими пирсингами… Финн зарычал, одной рукой крепко взял Ноа за ошейник, а второй одновременно потянул оба колечка в сосках — сильно, настойчиво. Ноа выгнулся дугой, громко закричал и задрожал всем телом. Его движения стали рваными, отчаянными. — Да… вот так… кончай для меня, — прошептал Финн хрипло, продолжая толкаться вверх. — Кончай, пока я внутри тебя… Ноа резко напрягся, громко застонал горячо и сильно кончил, заливая пресс и грудь Финна. Его внутренние мышцы сильно сжались вокруг члена Финна, выжимая из него стон. Финн не остановился. Он продолжал двигаться внутри Ноа, продлевая его оргазм, пока тот дрожал и всхлипывал от удовольствия. — Хороший мальчик… — выдохнул Финн, всё ещё держа колечки в пальцах. — А теперь… я хочу кончить в тебя. Финн резко схватил Ноа за бёдра, не давая ему кончить полностью. — Не так, — хрипло выдохнул он. — Хочу тебя по-другому. Одним сильным движением он поднял Ноа с себя, член выскользнул с влажным звуком. Ноа тихо всхлипнул от внезапной пустоты. Финн развернул его лицом к спинке диванчика, поставил на колени и сильно нажал между лопаток, заставляя Ноа прогнуться и выставить задницу. Влажные губы Финна прижались к задней поверхности шеи Ноа, оставляя мокрый поцелуй. Руки с силой сжали талию парня, пока тот скулил от ожидания и страстных поцелуев и покусываний, которыми Финн усыпал его спину от шеи, до крестца. Именно так, как Финн представлял себе уже несколько лет. Наконец, дойдя до крайней точки, Финн встал позади на колени, тут же обхватывая одной рукой ошейник, крепко вцепляясь в кожу и металл. — Вот так… — прорычал он, проводя головкой члена между мокрых ягодиц Ноа. — Именно так я и хотел тебя взять. Он вошёл резко, одним глубоким толчком — до самого основания. Ноа громко застонал, пальцы вцепились в спинку дивана. Финн сразу же начал двигаться — жёстко, глубоко, почти грубо. Каждый толчок выбивал из Ноа громкие, прерывистые стоны. Рука Финна на ошейнике натянулась сильнее. Он слегка придушил Ноа, заставляя того запрокинуть голову назад и выгнуться ещё больше. Дыхание Ноа стало прерывистым, хриплым, но он не сопротивлялся — наоборот, сильнее толкался назад, навстречу каждому движению Финна. — Блядь… да… сильнее… — выдохнул Ноа, голос сдавленный из-за давления на горло. — Придуши меня… я хочу чувствовать твою руку на ошейнике, пока ты меня ебёшь… Финн зарычал и натянул ошейник ещё сильнее, почти полностью перекрывая воздух. Ноа захрипел, но его внутренние мышцы резко сжались вокруг члена Финна, выдавая, насколько сильно ему это нравится. Финн продолжал глубоко и быстро долбить его, свободной рукой шлёпая по ягодицам, оставляя на мягкой коже красные следы. — Ты такой тесный… — стонал Финн, не отпуская ошейник. — Сжимаешься вокруг меня, будто не хочешь отпускать… Смотри, как хорошо ты принимаешь мой член… весь, до самого конца. Ноа пытался ответить, но вместо слов вырывались только хриплые, мокрые стоны. Его тело дрожало, колени разъезжались на диване. Финн наклонился ближе, грудью прижимаясь к спине Ноа, и прошептал ему прямо в ухо, не прекращая жёстких толчков: — Кончай ещё раз. Я хочу чувствовать, как ты будешь сжиматься вокруг меня, пока я душу тебя за этот красивый ошейник. Он потянул чокер вверх, заставляя Ноа выгнуться сильнее, и одновременно свободной рукой потянул за одно из колечек в соске. Ноа громко и отчаянно закричал и кончил второй раз, сильно, без единого прикосновения к своему члену. Его тело билось в судорогах, а внутренние стенки ритмично сжимали член Финна. Финн не выдержал. Он резко натянул ошейник до предела, вгоняя себя максимально глубоко, и с громким рычанием горячо и обильно кончил заполняя Ноа изнутри. Волна за волной, пока семя не начало вытекать наружу вместе с каждым толчком. Они замерли, тяжело дыша. Финн медленно ослабил хватку на ошейнике, но не отпустил совсем. Он наклонился и провёл языком по шее Ноа, прямо под красной кожей, слизывая пот. Ноа тихо, прерывисто стонал, всё ещё дрожа. — Финн… — прошептал он хрипло. — Ты только что… ебал меня так, как я мечтал… Финн тихо усмехнулся, всё ещё оставаясь внутри него, и слегка потянул ошейник, заставляя Ноа повернуть голову. — Это только первый раунд, — прошептал он ему в губы. — Я ещё не наигрался с тобой… и с твоим пирсингом… и с этим ошейником. Ноа слабо улыбнулся, глаза блестели от удовольствия и усталости. — Тогда не останавливайся… Воздух в гримерке был тяжёлым, пропитанным запахом секса, текилы и пота. И ночь была ещё очень далека от завершения.