Десять очков Гриффиндору

— Сириус? Сириус крупно вздрогнул от нарушенной тишины. Он резво обернулся, видя, как в янтарных глазах начинает разливаться тревога. И понимание. Конечно же, блять, он всё понял еще до того, как нашел ободранную бродягу на астрономической башне. Римус стоял в проходе. Уставший, с умными, очень умными глазами, которые сейчас разговаривали с ураганом в серых глазах Сириуса, успокаивали, заземляли, давали понять, что у него всё еще есть почва, все еще есть куда вернуться. Сириусу вдруг отчаянно захотелось почувствовать то тепло, от которого он и сбегал. Он передернул плечами; зябкий декабрьский воздух вдруг обжег кожу, вынуждая Сириуса задуматься о вещах земных. Не о том, что он позор рода, не о том, что Регулус видеть его не хочет. Не о том, что он никогда не сможет признаться Лунатику, никогда не станет пятнать его своим именем. О том, что ему бы хотелось сейчас чтобы Римус подошел и дал почувствовать тепло его свитера, дал почувствовать дом, дал вдохнуть запах старых книг и пыли, такого родного запаха. А Сириус бы прижался к нему как раненый щенок, скуля и вздыхая от усталости и облегчения. Но, конечно, Сириус так не сделает. Слишком опасно, Лунатик итак видел достаточно того Сириуса, нуждавшегося в тепле. Он распадется на части, если однажды это обернется против него. Сириус поджал губы, снова отворачиваюсь к окну. Уйди уйди уйди уйди. Римус медленно подошел, припадая на одну ногу. Последствия последнего весьма болезненного полнолуния. Сириус помнил, как заскулил волк, как сам Сириус отчаянно прыгал вокруг него, пытался освободить когтистую лапу, но в итоге волк, не выдержав томящейся боли, резво выдернул ее сам, завыв. — Сириус, — снова позвал Римус. — Ты не прокаженный. Никто не будет бегать от тебя как от чумы. Сириум зажмурился. В яблочко, Люпин. Десять очков Гриффиндору. — Он тоже не хочет бегать, — тише добавил Римус. — Он просто не умеет иначе. Пятьдесят. Пятьдесят очков и спрыгнувший с башни подросток, всего-то. И надо ему быть… таким? Надо всегда знать, всегда чувствовать, что нужно сказать, о чем думает Сириус, что именно сейчас вертит в голове, полной тараканов, сомнений и старых страхов? Надо знать, когда заговорить о доме на площади Гриммо, о ледяных серых глазах, полных презрения, о круцио, что до сих пор призрачно щекотало кожу? Надо знать, когда Сириусу нужен просто человек рядом? Римус рядом? Чтобы он постоял, погрел его своим присутствием, подразнил горько Сириуса, который не мог позволить себе прильнуть ближе и забыть о роде, о Гриммо, о матери, о брате. — И я, — уже совсем шепотом заговорил Римус после недолгого молчания. Его голос звучал намного уязвленнее, что заставило Сириуса снова повернуть к нему голову. Римус стоял, смотрел в пол, жевал свою нижнюю губу и нервно дергал заусенец на пальце. — Я никогда не убегу от тебя, Сириус. Я приду как только не замечу тебя среди других. А я замечу, всегда замечаю. Сириус тихо, очень тихо вздохнул, стараясь успокоить колотящееся сердце. — Не зарекайся, Лунатик, — остро усмехнулся Сириус, отчаянно маскируясь. — Ты видел это личико? Кто ж вытерпит? — Сириус блеснул глазами, самоуверенно улыбнулся и драматично откинул волосы. И вдруг облажался. Сириус вообще постоянно делал то, чего не стоило. Например, восторженно протянул руку мальчику со шрамами на первом курсе, лепеча что-то про то, как круто тот выглядит. А Римус тогда хлопал большими детскими глазенками, не понимая, как реагировать. А теперь перед Сириусом стоял вовсе не ребенок с круглыми щеками и детским румянцем. Перед ним стоял Римус Люпин, смотрящий на него так, будто прямо на его глазах разрушается самое драгоценное его сокровище. С Сириуса сошла вся спесь, он поджал губы и продолжал смотреть, не в силах отвести взгляд. Римус смотрел на него отчаянно, устало, так, будто все, что ему оставалось — это смотреть, как рушится его мир. Смотрел так, будто хотел раствориться вместе с Сириусом, будто Сириус, неправильный по всем фронтам Сириус, единственный, к кому Римус мог испытывать такого рода трепет. Сириус не двигался. Только смотрел. Смотрел и терял связь с этой башней, с этим холодом, с шуршанием деревьев и ивы. В глазах напротив, в таких любящих глазах заканчивался его мир. Это не было чем-то, что Сириус мог объяснить. Римус смотрел на него так, будто принимает всего и полностью, даже самые темные, самые глубоко запрятанные части души ребенка дома Блэков. Смотрел так, будто любит это всё. Любит так, что если Сириус сейчас решит выброситься в окно, Римус последует за ним, не задумываясь. От этой мысли Сириус резко моргнул и выпрямился, смотря, как в глазах Римуса тоже появляется осознание. А потом Римус двинулся к нему и очень осторожно, давая время увернуться, уперся лбом в лоб Сириуса, закрывая глаза. А потом поцеловал. В лоб, нежно, благоговейно, взяв Сириуса за руку и проведя невесомо большим пальцем по его ладони. Сириус готов был захлебнуться в этом, готов был быть окутанным этим трепетом, этим запахом и теплом, был готов отдать Римусу еще частичку «того» Сириуса. Римус отстранился. Посмотрел в серые глаза и поправил выпавшую прядь смолистых волос Сириуса, приподнимая уголки губ. — Ты звезда, Сириус, — шепотом сказал Римус. — Ты освещаешь путь даже когда сам думаешь, что находишься во тьме. И я всегда буду рядом, чтобы ты не растворился в ней. Позволь мне только видеть, когда тебе нужна луна, чтобы отразить твой свет. Сириус резко выдохнул, после чего заглянул в глаза Римуса со всей честностью, со всей искренностью человека, которого съедают заживо его же мысли. А потом он почувствовал тепло. Римус уткнулся носом в слегка растрепанные волосы и обнял. Не крепко, просто чтобы Сириус почувствовал. И Сириус почувствовал. Он схватился за теплый немного колючий свитер и ткнулся лбом в ключицу Римуса, ненавидя себя за слабость, которой он не мог сопротивляться. Мысли о матери улетучились. Круцио перестал заставлять голову кружиться от воспоминаний. Он провожал идеально прямую спину Регулуса долгим взглядом. Он не был в библиотеке, не смотрел на Лунатика, сосредоточенно читающего и ненавидел себя за то, как сильно хочет подвинуться ближе, заглянуть в учебник, может, услышать бурчание, презирая себя за это. Он находился здесь. Здесь, в теплых объятиях Римуса, Которе отнюдь не ощущались унизительно. Объятия Римуса ощущались безопасными и такими щемяще родными, что Сириус вновь возненавидел этот прилив тепла, ухающего где-то глубоко внутри. И если в обмен за это чувство ему нужно отдать всё без остатка — он отдаст. Отдаст, лишь бы Римус постоял так с ним еще одну маленькую короткую минутку. Отдаст, лишь бы увидеть, как завтра Римус останется таким же, как вчера, только изредка ловя благодарные взгляды и улыбаясь так, как улыбался только Сириусу: как самому драгоценному, что у него есть, как тому, что бережно протираешь, как смотришь часами и не можешь насмотреться. Римус никогда не лез нарочно, никогда не пытался узнать больше, чем Сириус давал ему узнать. Римус никогда не надевал на Сириуса поводок, никогда не упоминал их разговоры, никогда не пытался вытащить из из той обстановки, в которой они обсуждались. Никогда не давал понять, что знание в его голове — это безупречный инструмент манипуляции, который на деле лежал нетронутый. Потому что… Потому что? — Я люблю тебя, — выдохнул Римус ему в макушку. — Я люблю тебя, и ты это знаешь. Я не могу не любить тебя, Сириус. Сириус прикрыл глаза. Конечно, он знал. Знал, потому что ни у кого и никогда не видел чего-то подобного. Это было другое: их связь была другой. Без привычных поверхностных вещей, без прогулок по Хогсмиду за ручку. Да что уж там, Сириус до сих пор не знал, каково это — целовать Римуса Люпина. Зато он знал чувство, когда ты перестаешь ненавидеть себя лишь из-за того, с каким трепетом на тебя смотрят, с какой нежностью скользят взглядом по лицу, как прикрывают инстинктивно, как ловят каждое движение. И этого было достаточно, чтобы пережить всё. Он знал, что это такое. Быть любимым. И это не единственное, что он знал. — Я знаю, — так же тихо выдохнул Сириус ему в шею. — Я тоже. Сириус Блэк знал что такое любить. Объятия на секунду дрогнули и стали сильнее.