День Х

В общей гостиной лисов кипела жизнь, которая для любого постороннего показалась бы хаосом, но для Лисов была единственной формой нормальности. Мэтт и Сет рубились в приставку, яростно матерясь каждый раз, когда экран вспыхивал красным. Дэн что-то оживленно обсуждала с Рене, изредка поглядывая на парней с видом уставшей матери. Кевин, разумеется, обложился записями матчей, что-то черкая в блокноте с таким лицом, будто от этого зависела судьба человечества. Аарон зависал в телефоне, полностью игнорируя окружающий мир, а Эндрю… Эндрю просто был Эндрю — неподвижное изваяние с ножами под повязками и взглядом, направленным в никуда. Нил сидел рядом, такой же тихий и незаметный, привыкший сливаться с тенями. Идиллию — если это дерьмо можно так назвать — нарушил резкий стук каблуков. Элисон вошла в комнату, и в её руках не было ни косметички, ни пакетов из бутиков. Она выглядела… напряженной. — Народ, — её голос прорезал гул голосов, — вы, блядь, вообще календарь видели? Завтра День проверки. В комнате повисла такая тишина, что было слышно, как гудит старый холодильник на кухне. Сет выронил джойстик, и персонаж на экране окончательно сдох под радостный звук фанфар. — Как, нахуй, завтра?! — взвизгнул Аарон, отрываясь от телефона. — Какого черта?!

***

Для тех, кто жил в этом безумном мире, «Проверка» была единственным налогом, который невозможно было обойти. Раз в два года Реальность устраивала инвентаризацию. Каждый человек имел свой «Лимит» — священное число попыток, которое определялось капризом судьбы. Перешагнул лимит? Твоя следующая смерть станет окончательной, без права на «пробуждение». Сама проверка была чистым сюрреализмом. Тебя выдергивали в твой «Душевный мир» — персональный музей трупов. Все твои воплощения, все разы, когда ты нарушил границу жизни и смерти, стояли там как экспонаты. Застывшие, холодные, напоминающие о том, какой ты неудачник или какой ты псих. И самое хреновое — лимиты менялись. Каждые два года планка могла упасть, и вчерашний «везунчик» сегодня мог оказаться в списке на вылет.

***

— Сука, я не готов, — пробормотал Сет, вытирая пот со лба. У него за плечами было четыре смерти. Для его образа жизни — почти святой. У Элисон — всего одна, глупая «голодовка» в подростковом возрасте. Дэн и Мэтт держались на отметках два и один. Рене — шесть (прошлое бандитской юности не проходит бесследно). Аарон — три. Кевин нервно задергал веком. Пять раз. Каждая его смерть была связана с гнездом — травмы, несовместимые с жизнью, после которых он просто открывал глаза на поле. Эндрю лениво перевел взгляд на Элисон. Семь. Его число было семь. Он не боялся, ему было просто глубоко плевать. Нил сжал кулаки. Двенадцать. Каждое из этих пробуждений сопровождалось криком и новой порцией паранойи. Беглец от отца, он умирал чаще, чем путешествовал по странам. Но в углу дивана сидел тот, о ком все забыли. Тот, кто смеялся в лицо бездне Николас Хэммик сидел неестественно тихо. На его лице блуждала странная, почти блаженная улыбка, которая обычно означала, что Ники либо перебрал с алкашкой, либо задумал какую-то дичь. Никто в команде не знал его точного счета. Все привыкли считать Ники «безопасным» весельчаком. — Эй, Ники, — окликнул его Мэтт, — а у тебя сколько? Ну, на вскидку? Ники медленно повернул голову. Глаза его блестели нездоровым огоньком. — Я? — он хмыкнул. — О, ребят. Я сбился со счета где-то на второй сотне. В комнате снова стало тихо. Даже Эндрю сфокусировал взгляд на кузене. — Ты пиздишь, — коротко бросил Аарон. — Больше сотни? Ты бы уже давно стерся в порошок. Лимиты редко превышают сорок-пятьдесят. Ники рассмеялся. Это был сухой, надтреснутый смех человека, который видел слишком много «белого света» в конце тоннеля. — Я — аномалия, Аарончик. Мой лимит… он сломан. Или я просто слишком интересен смерти. Я не помню всех разов. Тысяча? Две? Черт его знает. Он поднялся с дивана и подошел к окну. — Вы умирали, потому что вам не везло. Или потому что вас убивали. А я умирал, потому что мне было, блядь, скучно. Или грустно. Или просто хотелось посмотреть, что там.

***

Вечер прошел в гнетущем молчании. Никто не хотел обсуждать стратегию — тут не было стратегии. Либо ты вписываешься в цифру, либо тебя стирают. Нил смотрел на Ники. Он всегда думал, что он самый сломанный в этой комнате. Двенадцать смертей казались ему непосильной ношей, каждая из них была шрамом на душе. Но смотреть на Ники, который умирал тысячи раз просто потому, что «шкаф упал» или «эксперимент», было невыносимо. Это был другой уровень безумия — уровень, где жизнь обесценилась настолько, что стала дешевле сигареты. — Эй, — Нил подошел к нему поздно ночью, когда остальные разошлись по комнатам, пытаясь выспаться перед судом. — Зачем ты это делал? На самом деле? Ники посмотрел на него. В темноте гостиной его лицо казалось маской. — Когда ты умираешь и возвращаешься, Нил, мир на несколько секунд становится очень четким. Сгорают все проблемы, все ожидания семьи, все запретные желания. Ты просто… есть. А потом всё возвращается. И тебе снова нужно это чувство тишины. Ники усмехнулся и добавил тише: — А еще, один раз я просто реально хотел достать ту коробку с верхней полки, и шкаф был против. Это было тупо. Но смешно. — Завтра мы узнаем твой лимит, — сказал Нил. — Да. И если я сдохну окончательно, пообещай мне одну вещь, Нил. — Какую? — Не давай им ставить в моем музее табличку «Смерти от скуки». Пусть напишут что-нибудь крутое. Например… «Он слишком любил фейерверки». Ники ушел в свою комнату, оставив Нила одного. Завтрашний день должен был решить, сколько жизней осталось у Лисов. Но для Николаса Хэммика завтра было лишь очередной дверью в его бесконечную галерею трупов. И он очень надеялся, что в этот раз дверь окажется заперта с той стороны.

***

Ночь перед Проверкой всегда была самой длинной. Сон не приносил облегчения; он был рваным, пропитанным липким предчувствием неизбежного. В «Лисьей норе» никто не спал. Слышно было, как комнате Сет и Элисон негромко ругались, переходя от взаимных обвинений к отчаянным признаниям, будто это были их последние слова. Когда первые лучи солнца коснулись окон общежития, мир вокруг начал вибрировать. Воздух стал густым, как кисель, а цвета — неестественно яркими. Это началось. Проверка не требовала твоего согласия. Пространство просто выворачивалось наизнанку. В один миг Лисы стояли в коридоре, а в следующий — реальность треснула. Нил открыл глаза. Он стоял на белом, бесконечном помосте, уходящем за горизонт. Это был его Музей. Вдоль «стен», которых не существовало, застыли двенадцать фигур. Его двенадцать смертей. Каждая — в той одежде и с тем лицом, которое было у него в момент гибели. Мальчик с обожженным плечом, юноша с перерезанным горлом, парень, раздавленный в автокатастрофе под Сиэтлом. Но стоило ему обернуться, как он увидел нечто невозможное. Грань между мирами в этот раз была истончена — это была особенность новой Проверки. Рядом, в паре десятков метров, пульсировало чужое пространство. И оно было заполнено до отказа. Это был Музей Ники. Если мир Нила был тихим кладбищем, то мир Ники напоминал гигантский склад забытых игрушек вперемешку с камерой пыток. Там не было рядов. Там были горы. Свалки из Николасов Хэммиков. Там стояли его детские версии. Ники в пять лет, упавший с лестницы. Ники в восемь, решивший проверить, сможет ли он дышать под водой в ванной (спойлер: не смог). Но чем старше он становился, тем изощреннее были экспонаты. Там был «Ники-факел». Однажды в Германии, когда депрессия накрыла его с головой, он решил, что было бы чертовски забавно выпить бензина. Просто почувствовать, как он обжигает горло. А потом он закурил. Взрыв разнес его на куски, но через секунду он проснулся на том же заплеванном полу, воняя гарью и хлопая глазами. Там был «Ники-бытовуха». Труп, из горла которого торчала зубная щетка. Он просто неудачно упал в ванной? Нет, он просто хотел отдохнуть и решил умереть, вот так и получилось. Там был Ники, раздавленный огромным шкафом, который упал на него, пока он пытался взять коробку с верхней полки. Десятки, сотни прыжков с крыш. Иногда он прыгал ласточкой, иногда — солдатиком или сальтушку делал. Он перепробовал все виды ядов, все способы удушья. Он превратил свою жизнь в бесконечный цикл перезагрузок. Каждая драка, в которую он лез, заканчивалась его смертью, но он просто вставал, отряхивался и продолжал идти, оставляя за собой невидимый след из своих собственных тел. — Пиздец… — выдохнул подошедший сзади Эндрю. Его собственный Музей с семью аккуратными экспонатами казался детской комнатой по сравнению с этим хаосом. Остальные Лисы тоже начали «проявляться» в этом пограничье. Система в этот раз решила сыграть злую шутку: она объединила их пространства в общий зал ожидания. — Ники, ты что, издеваешься? — Сет в ужасе смотрел на ближайшую к ним фигуру. Это был Ники лет девятнадцати. Он стоял, нелепо завалившись на бок, а из его груди торчала арматура. Рядом лежал «Ники-младенец», синий от удушья, а за ним — бесконечная вереница подростков. — О, вы пришли посмотреть на мой «Диснейленд»? — Голос Ники раздался откуда-то сверху. Он сидел на вершине горы из собственных трупов, болтая ногами. Его живая версия выглядела жалко на фоне этого кладбища достижений. На нем была та же футболка, в которой он заснул, но глаза светились лихорадочным блеском. — Тут есть отдельная секция «Пищевые эксперименты», — Ники махнул рукой в сторону, где стояли ряды фигур с почерневшими лицами. — Там тот самый парень с бензином, пара любителей бледных поганок и один идиот, который решил проверить, можно ли переварить столовое серебро. Спойлер: ложки выходят плохо. В воздухе раздался гул, похожий на звук церковного органа, пропущенного через мясорубку. Над каждым из Лисов начали загораться цифры. Дэн Уайлдс. Лимит: 10. Смертей: 2. Статус: ЖИТЬ. Мэтт Бойд. Лимит: 8. Смертей: 1. Статус: ЖИТЬ. Дэн выдохнула так сильно, что едва не упала. Мэтт подхватил её, его трясло. Нил Джостен. Лимит: 16. Смертей: 12. Статус: ЖИТЬ. Сет Гордон. Лимит: 5. Смертей: 4. Статус: ЖИТЬ. Сет побледнел. У него осталась всего одна попытка. Одна грёбаная ошибка — и его Музей перестанет пополняться, превратившись в окончательную могилу. Элисон вцепилась в его руку так, что костяшки побелели. Её собственный лимит был щедрым — 15, при одной-то смерти. Эндрю Миньярд. Лимит: 7. Смертей: 7. Статус: КРИТИЧЕСКИЙ. Тишина стала абсолютной. Цифра семь горела над Эндрю кроваво-красным. Это означало, что он уже мертв. Система просто ждала подтверждения. Если лимит не поднимется прямо сейчас — Эндрю сотрет из реальности на глазах у всех. — Эндрю… — прошептал Аарон. Его собственный лимит был 12, у него был запас. Но брат… Эндрю даже не моргнул. Он смотрел на красную цифру с легким презрением, будто это был плохой счет в матче. И тут очередь дошла до Ники. Над головой Николаса Хэммика пространство начало сходить с ума. Цифры крутились, как в сломанном игровом автомате. 100… 500… 1000… 2500… — Давай, детка, сорви куш, — оскалился Ники. Экран реальности замер. Николас Хэммик. Смертей: 4312. Лимит: ??? Вместо цифр лимита у Ники горел знак бесконечности, перечеркнутый жирной черной полосой. — Что это значит? — крикнул Кевин, чьи «5 из 10» уже подтвердили его право на жизнь. — Что это за хуйня?! Голос Системы — холодный, лишенный пола и эмоций — отозвался прямо в их головах:

«Объект 001-Хэммик. Саморазрушение признано формой искусства. Смерть отказалась принимать объект из-за переполнения хранилища. Лимит аннулирован. Объект обязан жить вечно в наказание за неуважение к финалу».

Ники замер. Его улыбка медленно сползла с лица. Живые Лисы смотрели на него с чем-то средним между жалостью и первобытным страхом. Вечно. Он не мог просто уйти. Он был осужден на бесконечный цикл своих идиотских, скучных и болезненных смертей без права на покой. — Подождите, — голос Нила прозвучал резко. — А Эндрю? Система молчала. Красная семерка над головой Миньярда начала пульсировать, подготавливая процесс удаления. — Слышишь ты, сука! — Ники соскочил со своей горы трупов и подбежал к невидимой стене, отделяющей его мир от мира кузена. — Ты дала мне бесконечность! Забирай! Отрежь кусок! Отдай Эндрю!

«Передача лимитов запрещена правилами Проверки», — отозвался голос.

— А я вертел ваши правила! — Ники ударил кулаком по пустоте. — Я умер четыре тысячи раз! Я знаю о смерти больше, чем вы все, вместе взятые! Если я не могу сдохнуть, значит, я хозяин этого дерьма! В этот момент тысячи трупов Ники в его Музее одновременно открыли глаза. Это было самое жуткое зрелище, которое Лисы видели в своей жизни. Четыре тысячи мертвецов всех возрастов посмотрели в небо. — Отдай. Ему. Мой. Лимит. Пространство задрожало. Система не любила парадоксов, но Николас Хэммик сам был живым парадоксом. Его воля, отточенная тысячами возвращений с того света, на мгновение стала сильнее законов мироздания. Красная цифра над Эндрю мигнула… и сменилась на золотую восьмерку. Эндрю Миньярд. Лимит: 8. Смертей: 7. Статус: ЖИТЬ. Эндрю глубоко вздохнул, будто до этого у него в легких был бетон. Он посмотрел на Ники. В этом взгляде не было благодарности — Эндрю ненавидел быть должником. Но там было признание.

***

Свет ослепил их, они очнулись в гостиной. На часах было 8:05 утра. Всё выглядело так же: приставка, пустые коробки из-под пиццы, запах старого ковра. Но всё изменилось. Сет сидел на полу, обнимая свои колени, осознавая, что у него остался один-единственный шанс. Элисон плакала, не скрываясь, размазывая дорогую тушь по лицу. Кевин судорожно записывал что-то в блокнот, его руки тряслись. Ники стоял у окна, там же, где и вчера. Он выглядел постаревшим на тысячу лет. — Значит, вечность, — тихо сказал он, глядя на свои руки. — Никакой скуки. Никаких интересов. Какая ирония. Эндрю подошел к нему сзади. Он не коснулся его — он никогда не делал этого без разрешения — но он встал рядом, плечом к плечу. — Ты идиот, Ники, — бросил Эндрю своим обычным плоским голосом. — Теперь тебе придется смотреть, как мы все умираем по-настоящему. Ники горько усмехнулся. — Знаю. Но, по крайней мере, сегодня в моем Музее не прибавилось ни одного Лиса. Он достал из кармана пачку сигарет, выудил одну и протянул Эндрю. Тот взял. — Эй, Ники, — позвал Нил из другого угла комнаты. — А что было в той секции, ну, где тебе было пять лет? Ники затянулся, выпустил облако дыма и впервые за долгое время улыбнулся по-настоящему — грустно и светло. — Там был мальчик, который просто хотел летать. И знаете что? Завтра я куплю нам всем билеты в парк аттракционов. На самые высокие американские горки. — Чтобы ты снова умер? — буркнул Аарон. — Нет, — Ники покачал головой. — Чтобы я наконец-то почувствовал, каково это — когда сердце бьется от страха, а не останавливается от скуки. Лисы молчали. За окном начинался новый день — первый день их новой, ограниченной лимитами и бесконечной боли жизни. Но пока они были вместе, и их Музеи были закрыты на перерыв. — Пошлите завтракать, — подала голос Дэн, вытирая глаза. — Я угощаю. И клянусь, если кто-то подавится, — намекала она на Ники. — Я лично убью его еще раз. И в этом грубом, матерящемся и сломанном мире это было самым лучшим признанием в любви, которое они могли услышать.