Плёнка BAD

Студия оказалась маленькой. Мира ожидала чего-то другого — может быть, такого же огромного зала с зеркалами, как тот, где она очнулась на полу, или роскошной комнаты с дорогой аппаратурой, с золотыми пластинками на стенах и панорамными окнами. Она думала, что студия Майкла Джексона будет выглядеть как место, где рождаются легенды, — холодное, стерильное, величественное. Но это была просто комната. Тесная, почти уютная, спрятанная где-то в глубине здания, в самом конце длинного коридора, за двумя поворотами и тяжёлой металлической дверью, которую Майкл открывал ключом, висевшим на цепочке вместе с маленьким серебряным крестиком. О существовании этого места знали только посвящённые. Может быть, двое. И теперь — она. Комната находилась в полуподвале, Мира поняла это по крошечным окнам под самым потолком. Они были затянуты плотными шторами, сквозь которые почти не проникал свет, только тонкие, едва заметные полоски уличных фонарей, падавшие на пол слабыми, дрожащими линиями. Пол здесь был деревянным, как и в репетиционном зале, но старым, потёртым, со следами бесчисленных шагов. Доски скрипели под ногами, даже когда стояла неподвижно — казалось, само здание дышало, жило своей тихой, незаметной жизнью. В углу стоял диван. Старый, потрёпанный, с продавленными подушками и обивкой цвета тёмной вишни, которая местами потрескалась, обнажая белую, выгоревшую набивку. На спинке дивана висел плед — серый, шерстяной, сбившийся в комок после того, как кто-то укрывался им и не потрудился сложить. Диван выглядел так, будто на нём спали. И не раз. Рядом с диваном — низенький столик, заваленный нотами. Листы бумаги лежали стопками, некоторые были исписаны от руки, другие — с напечатанными нотами, поверх которых кто-то делал пометки карандашом. Мира заметила знакомый почерк — тот самый, которым была подписана кассета. Аккуратные, почти каллиграфические буквы, чуть наклонённые вправо. Он писал не торопясь, выводя каждую ноту, каждую паузу, каждое замечание. «Медленнее здесь». «Слишком громко». «Попробовать в другой тональности». В другом углу комнаты стояло пианино. Не концертный рояль, которым можно было бы заполнить целый зал, а маленькое, почти игрушечное, с потёртой клавиатурой и стулом, который скрипел при малейшем движении. Пианино было накрыто выцветшей простынёй, но Мира заметила, что угол простыни откинут — кто-то играл здесь недавно. Крышка инструмента была приподнята, и внутри виднелись струны, тускло поблёскивающие в полумраке. Аппаратура занимала дальнюю стену. Мира узнала старый катушечный магнитофон — такие она видела только в музеях и на фотографиях в учебниках по истории звукозаписи. Рядом — пульт с десятками кнопок и рычажков, колонки, на которых кто-то наклеил разноцветные стикеры с надписями: «Left», «Right», «Bass», «Vocal». Провода вились по полу змеями, уходя под стены, в потолок, в недра этого странного, живого здания. На стенах висели зеркала. Не такие огромные, как в репетиционном зале, а маленькие, прямоугольные, в потёртых деревянных рамах. Они висели на разной высоте, под разными углами — как будто кто-то специально расставил их так, чтобы видеть себя со всех сторон. В тусклом свете единственной лампы — настольной, с зелёным стеклянным абажуром, стоявшей на столике у дивана — зеркала отражали неясные, призрачные силуэты, создавая иллюзию, что комната больше, чем на самом деле. Что здесь есть ещё кто-то. Ещё одно отражение. Ещё одна тень. Пахло здесь деревом, старой бумагой, кофе — в углу стояла кружка с давно остывшим напитком, и пальцы Миры узнали эту кружку. Она видела её на записи. В его руках, когда он вошёл в зал и застал её на полу. Значит, он принёс сюда кофе. Или выпил его здесь. Или жил здесь. Иногда. По ночам, когда хотел быть один. Майкл привёз её сюда через чёрный ход. Они шли по коридорам так быстро, что она едва успевала переставлять ноги. Его пальцы сжимали её запястье — не больно, но крепко, как будто он боялся, что если отпустит, она исчезнет. Или кто-то отнимет. Или она сама решит уйти. Коридоры были длинными, с бетонными полами и голыми стенами, выкрашенными в бледно-зелёный цвет — тот самый «больничный» оттенок, который делает любое пространство казённым и безликим. Горели только аварийные лампы, выхватывая из темноты пожарные гидранты, таблички с надписями «Выход», чьи-то забытые стулья. Пахло здесь краской, хлоркой и чем-то холодным, металлическим. Майкл не говорил ни слова. Только дважды останавливался, прижимая палец к губам, прислушиваясь к шагам за углом. И каждый раз, когда он так делал, его лицо становилось напряжённым, почти испуганным, и Мира видела, чего ему стоит этот риск. Он перевёл дыхание, прислушался, потом кивнул сам себе — и снова потянул её за собой. Он прятал её. Незнакомку. Опасно. Глупо. Он ничего о ней не знал — ни фамилии, ни того, зачем она здесь на самом деле, ни того, кому могла служить. Но он делал это. Потому что она смотрела на него не так, как другие. Потому что в её глазах не было желания что-то получить. Потому что она знала его танец. И потому что, когда она упала, он успел подхватить её — и в этот момент что-то изменилось. Когда они наконец оказались внутри, он закрыл дверь и прислонился к ней спиной, как будто отрезая путь наружу. Тяжело выдохнул. Провёл рукой по лицу — от лба к подбородку, стирая пот, который всё ещё блестел на его коже. Волосы, влажные после репетиции, прилипли к вискам и щекам, и он откинул их назад резким, усталым движением, но они тут же упали снова, закрывая лоб. — Здесь никто не найдёт, — сказал он, и его голос в маленькой комнате прозвучал глухо, почти шёпотом, но с каким-то эхом, как будто стены не хотели отпускать звук. — Я иногда работаю по ночам, когда хочу побыть один. Или… когда не могу заснуть. Никто сюда не приходит без меня. Обо мне знают только Фрэнк и… ну, теперь ты. Он не смотрел на неё. Смотрел в пол, на свои кеды, на деревянные доски, которые скрипели под его весом, когда он переносил тяжесть с ноги на ногу. Как будто ему было неловко. Как будто он только сейчас осознал, что привёл незнакомую женщину в своё личное убежище, туда, куда не пускал даже близких. Мира видела, как его грудная клетка всё ещё тяжело вздымалась — не столько от быстрой ходьбы по коридорам, сколько от напряжения, которое не отпускало. Его плечи были напряжены, пальцы сжимали край шляпы, которую он так и держал в руке, — он то ли забыл её куда-то положить, то ли не хотел расставаться, как будто она была не просто головным убором, а защитой, щитом, стеной между ним и миром. Сейчас, без сцены, без камер, без привычного образа, он выглядел… меньше. Не ростом — он всё равно был выше неё, и когда стоял рядом, она чувствовала себя маленькой, почти игрушечной. Но в нём не было той огромной, почти пугающей энергии, которую она видела на записи. Здесь, в этой маленькой комнате, при тусклом свете лампы, он был просто человеком. Уставшим. Напуганным. Одиноким. И от этого — ещё более опасным. Потому что именно такого она не ожидала. Мира стояла посреди комнаты, чувствуя себя чужой в этом пространстве. В этом времени. В этой жизни, которая не была её жизнью. Её руки дрожали — она заметила это, только когда попыталась положить плед, который он ей протянул. Пальцы не слушались, и плед выпал, упав на пол с мягким, приглушённым звуком. Она нагнулась, чтобы поднять его, и колено прострелило привычной болью — острой, короткой, как удар ножом. Она прикусила губу, чтобы не вскрикнуть, и замерла на секунду, пережидая, пока пульсация утихнет. Потом медленно выпрямилась, сжимая плед в руках. Плед был тёплым. Мягким, несмотря на то, что выглядел старым и потрёпанным. Шерсть чуть кололась, но под ней чувствовалось тепло, накопленное за много ночей. И пахло им — им обоим. Диваном, на котором он лежал. Пылью, которая оседает только со временем. И им — тем самым сладковатым, цветочным запахом, который она почувствовала, когда стояла рядом с ним в репетиционном зале, когда его пальцы коснулись её плеча, когда он дышал так близко, что она чувствовала его дыхание на своей шее. Мира прижала плед к груди, как будто это могло остановить дрожь. Не помогло. — Спасибо, — сказала она, и голос её прозвучал хрипло, чужо, как будто говорил кто-то другой. Он кивнул. Отошёл к окну, задернутому плотной шторой, и выглянул наружу, раздвинув ткань на ширину пальца. Уличный свет упал на его лицо — бледный, голубоватый, делающий его похожим на старую чёрно-белую фотографию. Или на призрака. Или на кого-то, кто не совсем принадлежит этому миру. Мира смотрела на его профиль: высокий лоб, прямой, почти классический нос, губы, которые он прикусил в задумчивости, и в этом жесте было что-то детское, беззащитное. Его ресницы отбрасывали длинные тени на скулы, и эти тени двигались, когда он моргал. Что он видел там, за окном? Пустую улицу? Чьи-то силуэты? Табличку с названием, которое ничего ей не говорило? Она не знала. Она не знала даже, в каком городе находится. Может быть, Нью-Йорк. Может быть, Лос-Анджелес. Может быть, что-то между. — Мне нужно вернуться, — сказал он, не оборачиваясь. Его голос звучал ровно, но Мира слышала в нём то, что он пытался скрыть: усталость. И ещё что-то. Сожаление. Ему не хотелось уходить. Он хотел остаться. Задать ещё вопросы. Смотреть на неё. Понять, кто она такая — и почему он чувствует то, что чувствует. — Репетиция, — продолжил он. — Фрэнк будет искать. Он всегда ищет. Если я не появлюсь, он начнёт звонить, потом приедет сам, потом… Он замолчал. Поправил штору, закрывая щель, через которую проникал свет, и комната снова погрузилась в полумрак, только лампа на столике продолжала гореть, высвечивая его фигуру — высокую, тонкую, с немного сутулыми плечами. Он повернулся к ней. — Я скажу, что устал, — сказал он, как будто объясняя самому себе, что скажет. — Что поехал отдохнуть. Что взял такси и уехал в отель, а телефон забыл в машине. Он поверит. Он всегда верит, когда я говорю, что устал. Потому что это правда. Он усмехнулся — коротко, без радости. — Но если я не появлюсь на репетиции, он поймёт, что что-то не так. Он всегда понимает. У него нюх на… на неправильное. Мира слушала, и вдруг поняла, что он говорит не столько с ней, сколько сам с собой. Он проигрывал в голове сценарии, проверял, не оставил ли лазеек, не проговорился ли где-то. Он делал это часто — она видела по тому, как легко слова срывались с его губ, как будто он повторял их сотни раз. Как будто привык оправдываться. Объяснять. Защищать каждый свой шаг. — Он не должен узнать о тебе, — закончил Майкл и посмотрел на неё в упор. В полумраке его глаза казались чёрными, но Мира знала, что на самом деле они тёмно-карие, почти цвета шоколада, с длинными, густыми ресницами, которые делали его взгляд мягче, чем он, вероятно, хотел. Сейчас в этом взгляде было напряжение. И ещё что-то, что она не могла назвать. — Почему? — спросила она, хотя уже догадывалась. Он сделал шаг к ней. Остановился. — Потому что он не поймёт, — сказал он тихо. — Фрэнк… он хороший менеджер. Он заботится обо мне. Но он видит только то, что хочет видеть. Если он узнает, что ты здесь, он решит, что ты представляешь угрозу. Фанатка, которая пробралась. Шпионка от конкурентов. Журналистка под прикрытием. Он придумает сто причин, чтобы тебя выгнать. Или… Он замолчал. — Или? — Мира почувствовала, как её голос дрожит. — Или сделать так, чтобы ты исчезла. Он сказал это так спокойно, так буднично, что у неё по спине пробежал холодок. Она посмотрела на его лицо — он не шутил. И не преувеличивал. Он действительно верил в то, что говорил. — А я… — он снова замолчал, подбирая слова, и Мира видела, как трудно ему даётся то, что он хочет сказать. — Я не хочу, чтобы тебе навредили. Мира хотела сказать, что она ничего не боится. Что она привыкла быть одна. Что она справлялась с большим, чем какой-то менеджер. Но слова застряли в горле, потому что он смотрел на неё так, будто она была чем-то хрупким. Не жалким. Не слабым. А просто… ценным. Она не была ценной. Она была реставратором старых кассет, которая жила в маленькой квартире и разговаривала сама с собой по ночам. У неё не было ни семьи, ни денег, ни будущего, которое стоило бы называть будущим. Но он смотрел на неё так, будто она была единственной в комнате. Будто всё остальное — диван, пианино, аппаратура, стены — перестало существовать. — Как долго тебя не будет? — спросила она, и её голос прозвучал тише, чем она хотела. Он посмотрел на наручные часы — старые, с кожаным ремешком, потёртые на сгибе. Перевёл взгляд на дверь, как будто уже слышал шаги в коридоре. — Не знаю, — сказал он. — Несколько часов. Может, до утра. Но я вернусь. Он сказал «вернусь» так, будто они уже были частью друг друга. Будто его домом становилось не то место, где он спал, а то, где она ждала. Будто все эти годы он искал что-то — и вдруг нашёл. Мира стояла с пледом в руках, чувствуя, как его пальцы всё ещё как будто касаются её запястья. Там, где он держал её, когда вёл по коридорам, кожа всё ещё горела лёгким, приятным жаром, который не проходил. Она прижала руку к груди, пытаясь унять дрожь, но это только усилило ощущение — его тепло, его прикосновение, его присутствие. Он открыл дверь, шагнул в коридор, и свет из комнаты упал на бетонный пол, выхватив из темноты пыль, которая медленно танцевала в воздухе. Он обернулся на секунду, и в этом взгляде было что-то, что заставило её сердце сжаться. — Я не знаю, зачем ты здесь, — сказал он тихо. — И не знаю, верить ли тебе. Но… я рад, что ты пришла. И вышел. Дверь закрылась с тихим щелчком. Сначала она услышала его шаги — быстрые, уверенные, удаляющиеся к лестнице. Потом — только тишину. Потом — своё дыхание. Потом — стук сердца, который отдавался в висках, в пальцах, в том месте, где его рука касалась её запястья. Мира осталась одна. Она стояла посреди комнаты, обхватив себя руками, и чувствовала, как дрожь поднимается из колен, из живота, из груди. Снова этот страх. Снова это непонимание. Снова она одна в чужом времени, в чужой жизни. Она подошла к дивану. Села на край, осторожно, боясь провалиться в продавленные подушки. Плед всё ещё был в её руках. Она положила его рядом, провела ладонью по шерсти — она была колючей, но тёплой. Он пах им. Мира закрыла глаза и глубоко вдохнула. Ваниль. Сладость. Чистота. И под всем этим — человек. Кожа, пот, усталость, одиночество. Этот запах был как музыка — сложный, многослойный, невозможный для описания словами. Но она запомнила его. Кажется, навсегда. Она открыла глаза и оглядела комнату. Ноты. Пианино. Магнитофон. Зеркала. Тесное, душное пространство, в котором он прятался от мира. От людей, которые хотели от него только славы. От имен, которые прилипали к нему, как грязь. От себя — иногда. Мира встала. Подошла к столу, где лежали ноты. Пальцы сами потянулись к листам — она не могла удержаться. Это была его музыка. Его мысли. Его душа, вылитая на бумагу. Она увидела надпись на полях: «Слишком быстро. Замедлиться здесь». Ниже — ещё одну: «Дыши». Ниже — маленький рисунок — улыбающееся лицо, нарисованное карандашом, с огромными глазами и кудрями, разлетающимися в стороны. Она улыбнулась — впервые за весь этот бесконечный день. Осторожно, как будто боялась сломать, положила лист на место. Потом подошла к пианино. Села на стул. Он скрипнул под её весом, жалобно, по-старчески, но выдержал. Она подняла крышку — дерево было тёплым, гладким, пальцы скользнули по клавишам. Она не играла. Просто провела по ним — от низких к высоким, чувствуя, как клавиши слегка пружинят под подушечками пальцев. Он играл здесь. Этим же утром. Или ночью. Его пальцы касались этих же клавиш. Его дыхание смешивалось с нотами. Его музыка рождалась здесь, в этой маленькой, тесной комнате, а потом вылетала в мир, чтобы изменить его. Мира убрала руки от клавиатуры и встала. Она подошла к зеркалу. В тусклом свете лампы её отражение выглядело чужим — бледное, растрёпанное, с красными глазами. Она не плакала, но казалось, что плакала. Или не спала неделю. Или видела призраков. Она коснулась своего лица пальцами — щёки были горячими. Она не понимала, отчего. От страха? От напряжения? Или от того, что его взгляд всё ещё жег её кожу? — Что ты здесь делаешь, Мира? — спросила она у своего отражения. Отражение не ответило. Она вернулась к дивану. Села. Сжала плед в руках. Потом легла, подложив сложенную куртку под голову — не было подушки, а диван был жёстким, продавленным, но она не чувствовала неудобства. Она чувствовала только усталость — такую глубокую, что кости, казалось, превращались в воду. Она накрылась пледом. Плед пах им. Закрыла глаза. В темноте, за плотно сомкнутыми веками, она видела его лицо. Как он смотрел на неё в репетиционном зале — настороженно, вопросительно, но с таким вниманием, будто она была самым важным человеком в комнате. Как он держал её за руку, помогая встать, — и его пальцы дрожали. Как он сказал «рад, что ты пришла» — и в его голосе не было ни капли фальши. Она заснула, не заметив, как. Ей снилось, что она танцует. Не больно. Не страшно. Просто летит по сцене, и пол под ногами — как облако, а свет — как тёплые руки, поддерживающие её. И в этом сне она не одна. Рядом — кто-то, чьё дыхание она узнаёт. Кто-то, чьи руки когда-то поймали её, не дали упасть. Она проснулась от тихого звука. Сначала ей показалось, что это сон продолжается — где-то далеко играла музыка, тихая, едва слышная. Потом она поняла: звук идёт не из сна. Он идёт из этой комнаты. Мира открыла глаза. В комнате было темно — лампа погасла, должно быть, перегорела или её кто-то выключил. Единственный свет проникал из-под двери — тонкая полоска, почти невидимая. Музыка звучала откуда-то издалека. Не из студии. Сверху. Из репетиционного зала. Мира села. Плед сполз на колени, и она поёжилась от холода — воздух в комнате стал ледяным. Часы показывали… Она посмотрела на стенные часы, которые не заметила раньше. Три ночи. Три часа ночи. Он обещал вернуться. Он не вернулся. Но музыка… музыка была здесь. Над ней. Он был здесь. Наверху. Танцевал? Репетировал? Или просто не мог уснуть, как она, и пришёл туда, где воздух был другим, где зеркала отражали его одного? Мира встала. Ноги не слушались — колено затекло, и она оперлась о стену, восстанавливая равновесие. Потом, потихоньку, чтобы не шуметь, подошла к двери. Приоткрыла её. Коридор был пуст. Аварийные лампы горели ровным, мёртвым светом, и тени от них ложились на пол длинными, искажёнными фигурами. Музыка стала громче — она доносилась откуда-то слева, с верхнего этажа, где был репетиционный зал. Мира шагнула в коридор. Она не знала, зачем идёт. Может быть, чтобы проверить, всё ли с ним в порядке. Может быть, чтобы убедиться, что он действительно существует, что она не спит, что этот день был не сном. Может быть, просто чтобы быть рядом. Хотя бы на расстоянии. Она пошла на звук. Босиком. По холодному бетонному полу. В старой футболке «The Cure» и мягких штанах. Волосы растрепались, под глазами — тени, но ей было всё равно. Она шла, как заворожённая, потому что музыка вела её. Лестница. Два пролёта. Дверь — приоткрыта, и из неё льётся свет. Жёлтый, тёплый, живой. Мира замерла на пороге. Репетиционный зал был пуст — если не считать его. Он стоял в центре. Один. Музыка играла — не та, которую она слышала днём. Что-то новое. Медленное. Грустное. Мелодия, которая заставляла сердце сжиматься. Он не танцевал. Он просто стоял, закрыв глаза, и покачивался в такт. Его руки были подняты к небу — или к потолку, или к звёздам, которых здесь не было. Ладони раскрыты, пальцы чуть растопырены, как будто он держал что-то невидимое. Голова откинута назад, горло открыто, и Мира видела, как бьётся под тонкой кожей пульс. Свет падал на него сверху, создавая вокруг что-то похожее на нимб. Или на корону. Или на свет, который шёл изнутри. Он был прекрасен. Не той красивой, фотографичной красотой, которую она знала по обложкам. А другой — живой, неидеальной, почти пугающей. Его тело было напряжено и расслаблено одновременно — парадокс, который мог существовать только в нём, только в его танце. Мышцы под белой футболкой перекатывались при каждом движении, бёдра двигались плавно, волнообразно, и в этой плавности было что-то первобытное, что-то, что заставляло Миру забыть, где она находится. Он не видел её. Или делал вид, что не видит. Мира стояла в дверях, затаив дыхание, боясь пошевелиться, боясь разрушить момент. Потом музыка затихла. Он опустил руки. Открыл глаза. И посмотрел прямо на неё. В его взгляде не было удивления. Только усталость. И какая-то бесконечная, щемящая нежность, от которой у Миры перехватило дыхание. — Ты не спишь, — сказал он. Голос его был хриплым, как будто он долго молчал. Или кричал. Или плакал. — Ты тоже, — ответила она, и шагнула в зал. Он не отодвинулся. Не сделал шаг назад. Позволил ей подойти. И когда она встала рядом, почти вплотную, он не отвёл взгляда. — Не могу уснуть, — сказал он, и это прозвучало как признание. Не жалоба. Просто факт. — Часто не могу. — Я знаю, — сказала Мира, и он не спросил, откуда. Она знала. Из книг. Из интервью. Из тех статей, которые читала ночами, когда тоже не могла уснуть. Он страдал бессонницей. Он говорил об этом. Но знать и быть здесь — две разные вещи. Он смотрел на неё, и в его глазах она видела что-то, чего не могла объяснить. Благодарность? Удивление? Желание? Он протянул руку. Не для того, чтобы коснуться. Просто так. Как приглашение. — Останься, — сказал он. — Ненадолго. Мира кивнула. Она не умела танцевать. Не могла. Но она могла стоять рядом. Могла дышать в такт. Могла смотреть. Она села на пол, прислонившись спиной к стене с зеркалами. Он сел рядом. Не слишком близко. Но достаточно, чтобы чувствовать его тепло. Музыка заиграла снова — медленная, тягучая, как мёд. Они сидели в тишине, нарушаемой только нотами, и смотрели в зеркала. В них отражались двое — бледная женщина в старой футболке и мужчина, на плечи которого давил весь мир. — Расскажи мне, — сказал он, не глядя на неё. — О будущем. Не о том, что случится. А о… о том, что там. — Я не знаю, о чём ты, — сказала Мира. — О том, что там, где ты была. О мире, откуда ты пришла. Она задумалась. Что рассказать? Об интернете, которого он не поймёт? О телефонах, которые носят в карманах? О том, что его музыка будет жить через сорок лет? О том, что она, Мира, слушала его в своей маленькой квартире, когда мир рушился? — Там тихо, — сказала она наконец. — У меня… у меня маленькая квартира. На окраине. Окна выходят на старый парк, и по вечерам я слышу, как в нём лают собаки. У меня есть работа. Я реставрирую кассеты. Старые. Те, которые уже никто не слушает. Иногда я нахожу на них голоса людей, которых уже нет. Матери, которые поют детям. Влюблённые, которые шепчут друг другу в трубку. И я думаю… я думаю, что это важно. Сохранять голоса. Чтобы они не исчезали. Он слушал, не перебивая. Его голова была повёрнута к ней, но глаза смотрели в зеркало — на её отражение. — А ты? — спросила она. — Что ты видишь, когда смотришь на себя? Он молчал долго. Так долго, что Мира подумала — он не ответит. — Тень, — сказал он наконец. — Я вижу тень того, кем меня хотят видеть. Она повернулась к нему. Посмотрела в его лицо — уставшее, прекрасное, с тенями под глазами, которые были глубже, чем любые тени на сцене. — Я не хочу тебя таким, — сказала она тихо. Он повернул голову. Теперь они смотрели друг на друга в упор. — Каким? — спросил он шёпотом. — Тем, кем тебя хотят видеть. Я хочу видеть тебя. Тишина. Музыка заиграла громче — или это кровь шумела в ушах? Он улыбнулся. Чуть. Одними уголками губ. Впервые за весь этот день — не той вежливой улыбкой для камер, а настоящей, усталой, человеческой. — Ты странная, — сказал он. — Знаю. — Ты пришла из будущего, упала на пол моего зала, знаешь мои песни, которые я ещё не написал… и ты странная. — Это плохо? Он покачал головой. Качнул. Медленно. — Нет. Это… — он замолчал, подбирая слово. — …хорошо. Мира смотрела на его руки, лежащие на коленях. Длинные пальцы, тонкие запястья. Ей вдруг захотелось коснуться их. Просто взять за руку. Провести по тыльной стороне ладони, почувствовать, какая у него кожа — гладкая или шершавая. Тёплая или прохладная. Но она не сделала этого. Она просто сидела рядом, в пустом репетиционном зале, в чужом времени, с человеком, который через сорок лет станет легендой. Но сейчас он был просто Майкл. Уставший. Одинокий. Ищущий. — Ты сказала, что не можешь танцевать, — сказал он. — Не могу. — А если не танцевать? Если просто двигаться? — он повернулся к ней. — Не для сцены. Не для зрителей. Просто… как дышать? Она покачала головой. — У меня колено. Я не… — Не надо ничего делать ногами. Просто… — он поднял свои руки, показывая. — Просто руки. Он протянул ладони к ней. Раскрытые. Ждущие. — Давай, — сказал он. — Закрой глаза. Мира не знала, зачем слушается. Но она закрыла глаза. В темноте за веками она слышала своё дыхание. Его дыхание. Музыку — медленную, тягучую, которая заполняла всё пространство. — Подними руки, — сказал он. Она подняла. Пальцы дрожали. — Не думай о танце. Думай о том, что ты хочешь сказать. Она не знала. Она не хотела ничего говорить. Она хотела только… быть здесь. Быть сейчас. Быть с ним. Её руки начали двигаться сами. Медленно. Плавно. Как вода. Как воздух. Как что-то, что не имеет формы, но заполняет любое пространство. Она не контролировала их — они плыли в такт музыке, рисовали в воздухе линии, которые она не видела, но чувствовала. — Открой глаза, — сказал он. Она открыла. Его руки двигались вместе с её. Не повторяли — дополняли. Как будто они вели диалог, в котором не было слов. Только жесты. Только касания — почти касания, потому что они не соприкасались. Просто водили ладонями в воздухе, в миллиметре друг от друга. Он смотрел на её руки. Она смотрела на его. И в какой-то момент их пальцы встретились. Не коснулись. Замерли. На расстоянии волоска. Мира чувствовала тепло его ладони. Она чувствовала его кожу, не прикасаясь. Она чувствовала то, что было между ними — напряжение, искру, ожидание. — Мира, — сказал он, и в его голосе было что-то, от чего её сердце пропустило удар. — Да? — Останься. Он не уточнил — в зале, в его жизни, в этом времени. Она кивнула. И их руки наконец встретились. Его пальцы обвились вокруг её. Мягко. Нежно. Как будто он держал что-то хрупкое. Они сидели на полу, сплетя пальцы, под музыку, которая играла только для них. И Мира знала — она никуда не уйдёт. Даже если сможет. Даже если найдётся обратный путь.