Из тьмы ко свету

Петя не знает, как оказался здесь. Не знает, сколько пробыл в отключке. Последнее воспоминание, которое выдаёт его болезненное сознание – тонированный фургон, в который его заталкивают без особого труда. Он шёл с тренировки измученный и из последних сил переставлял ноги. Конечности держит кто-то сильный, а к носу тряпку подносят, от которой пахнет дурно. С каждым мгновением собственное сознание становится всё дальше. Вокруг тьма непроглядная. Петр пытается разглядеть хоть что-то, головой из стороны в сторону крутя, но мрак не позволяет этого совершенно. Он сидит на грубо сколоченном деревянном стуле, а голени и рёбра саднит от грубых верёвок, удерживающих парня на месте. Всё это походит на кошмар, из которого Гуменник выбраться не может. Он слепо ладонями по столу перед ним шарит, но ничего, кроме лаковой деревянной поверхности, не находит. Даже внятные звуки издать не получается – между зубами зажата тряпка, свёрнутая в тугой жгут. Петя пальцами по затылку шарит, но узел, удерживающий тряпку во рту, никак не хочет поддаётся. Он ногти под корень обрывает, в попытке развязать, но бросает это бесполезное дело. Остаётся лишь ждать. Ждать приходится недолго. На фоне мирного дыхания, которое Гуменник считал лишь собственным, раздаётся звук, что явно не сам Петр издаёт. Он понимает, что в этой тьме он не один. Кто-то напротив, постепенно приходя в себя, явно вырываться начинает, чуть не падая вместе со стулом, по столу бьёт и пытается кляп изо рта вынуть, но не выходит. Постепенно успокаивается и этот незнакомец, которому не посчастливилось оказаться здесь же. Наступившую тишину разрезает одновременные щелчки ножниц за затылками. Жгут во рту теряет натяжение, и Петя выталкивает его языком. – Что вообще происходит? – кричит Гуменник, пытаясь достать того, кто сзади. Но виновники похищения уже явно скрылись во тьме. – Если вам нужен выкуп, скажите сколько. Только отпустите. – Петя? – напротив раздаётся хриплый и до ужаса знакомый голос. – Илья? Не позволяя до конца осознать происходящее, сверху загорается до боли яркая лампа, в мгновение освещающая комнату. Двоих разделяет не очень длинный стол, в центре которого лежит что-то металлическое. Револьвер. Это долбанный револьвер, который можно достать, потянувшись чуть сильнее вперёд. – ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ, – механический голос, явно отредактированный через сотни фильтров, чтобы потерять узнаваемость, раздаётся из динамика на потолке. – НАШИ ПРЕКРАСНЫЕ ФИГУРИСТЫ, ЗАВОЕВАВШИЕ СЕРДЦА НАРОДА. – Да что тут вообще происходит? – Петя в озёрах чужих глаз видит непонимание на грани с истерикой. – Я сам ничего не понимаю, – произносит он, но предположения, одно хуже другого, начинают в голове крутиться. – ВЕЧНО СЕРЬЁЗНЫЕ СПОРТСМЕНЫ ПРИГЛАШАЮТСЯ НА ИГРУ, – Пётр головой крутит, пытаясь найти хоть какие-то пути отхода, но замечает лишь десяток камер, направленных прямиком на них. – ИГРУ, ГДЕ ПОБЕДИТЕЛЬ ЛИШЬ ОДИН. – Выпустите меня сейчас же, – подаёт голос Гуменник, смотря прямиком вы одну из камер. – Мы вас засудим, слышите? – РУССКАЯ РУЛЕТКА! – механический голос становится чуть более весёлым. – ДУМАЮ, ВЫ ЗНАЕТЕ ПРАВИЛА, ОНИ ОЧЕНЬ ПРОСТЫ. ПО ОЧЕРЕДИ ВЫ СТРЕЛЯЕТЕ: В СЕБЯ ИЛИ СОПЕРНИКА, КАК БОЛЬШЕ НРАВИТСЯ. в БАРАБАНЕ ЛИШЬ ОДИН ПАТРОН. НАСЛАЖДАЙТЕСЬ! Динамик затихает, оставляя двоих наедине друг с другом и их собственными мыслями. Взгляд Петра мечется от Ильи к револьверу и обратно. Это просто чушь какая-то. Этого просто быть не может. Кошмарный сон. Гуменник знает, что штаб Рафаэля прибыл в Петербург на тренировки, и даже видел Илью на тренировках однажды, но такого он точно ожидать не мог. Кто вообще мог ожидать, что какие-то психи решат похитить сильнейших фигуристов и заставить их стрелять друг в друга. Бред, просто бред. – И НЕ ДУМАЙТЕ, ЧТО ВАМ УДАСТСЯ ОБХИТРИТЬ ИГРУ, – стальной голос вновь раздаётся, будто прочитав мысли Гуменника, что собирался выпустить весь барабан в пол и закончить “игру”. – ЕСЛИ РЕШИТЕ ИГРАТЬ НЕ ПО ПРАВИЛАМ, Я САМ ЗАВЕРШУ ИГРУ. Становится страшно. Не от чужих слов, а от алой лазерной точки, что на мгновение появляется меж светлых бровей Малинина. По исказившемуся лицу напротив не сложно догадаться, что такая же красуется и на его голове. Дыхание сбивается и привычное спокойствие Гуменника растворяется под влиянием зашкаливающего адреналина. Первым револьвер хватает Илья. Петя даже мысленно благодарит парня, ведь не смог бы решиться сам. Но глаза зеленоватые округляются испуганно, когда фигурист его к собственному виску подносит. – Ты что делаешь? – Петя вперёд подаётся, пытаясь дотянуться, но не выходит. – Положи его на место. Ты почему им подыгрываешь? Нас точно ищут, просто подожди. – Мне так страшно, – по бледной щеке слеза катится. – Положи, – он вновь вперёд тянется, чтобы забрать оружие из чужой руки. – Пожалуйста. Последнее слово не успевает с губ слететь, когда раздаётся щелчок. Первый из шести. Солёная капля достигает тонких губ, что искривляются в кривой улыбке. – НАЧАЛО ПОЛОЖЕНО! – тот, кто всё это задумал, явно наслаждается происходящим. – БОГ КВАДОВ СТОЛЬ ЖЕ ХРАБР, КАК И НА ЛЬДУ. – Да заткнись ты! – почти рычит Петр. – Ты что творишь вообще, Илья? Голову отбил окончательно? У Малинина не находится слов. Он револьвер на стол кладёт, но не разжимает ладонь, всё также держа палец на спусковом крючке. Петя впервые видит Илью таким растерянным. Даже после провала на олимпиаде в его глазах не было столько ужаса. Сердце давит от картины перед глазами. – НУ ЖЕ, ИЛЬЯ, НЕ ОТНИМАЙ ВОЗМОЖНОСТЬ ПОВЕСЕЛИТЬСЯ У ПЕТРА, – задорность вновь сменяется холодом. – ОТДАЙ РЕВОЛЬВЕР. Пальцы, что уже успели задервенеть, с трудом разжимаются и продвигают оружие по поверхности стола. Петя губы поджимает и берёт металл в руки. Он внутри себя молится и несмело поднимает револьвер к виску. Вероятность пока на стороне их обоих, но с каждым щелчком надежда всё больше в ужасе тонет. Гуменник глаза в потолок поднимает, щурится от выжигающего света и нажимает. Пусто. Он выдыхает с трудом, борясь с комом в горле. Почему он вообще этим занимается? Петя револьвер на стол кладёт и руки в замок складывает, неотрывно смотря на Илью, что крупно трясётся. Видно, что он хочет что-то сказать, но не может. Петр его прекрасно понимает. Ему давно есть, что сказать. Но он стоически молчит, надеясь неизвестно на что. Револьвер всё также лежит на столе недвижимо. Гуменник головой понимает, что надо бросить эту проклятую игру. Время тянуть до спасения. Его точно ищут. Илью тем более. Не могут не искать. Правда же? Третий щелчок. За ним четвёртый. Все холостые. Крупная вена взбухает на лбу Гуменника. Трясущаяся ладонь возвращает револьвер на центр стола. Взгляд Ильи давно потерял ту искру, с которой он всегда был на льду. Сейчас он, кажется, безо всяких пуль на грани отключки. – Илья, – он с трудом может даже чужое имя выговорить. – Я в порядке, – Малинин говорит, всхлипывая через слог. – Ты главное живи, Петь. Пятый из шести оказывается пустым. Пете не надо высчитывать вероятности, чтобы понять – он обречён. Окончательно и бесповоротно. Единственный патрон предназначается для него. Да только на лице Ильи облегчения не видно. Он вновь, как в начале, держит револьвер в трясущихся пальцах, только теперь путей к отступлению нет. Нет и надежды. – Илюш, отдай мне, – Петя вымученную улыбку на лицо натягивает, смиряясь с участью. – Не отдам. – ОТДАШЬ, – раздаётся голос из динамика. Он нетерпеливый и будто ожидающий чего-то. – Отдай, – и Илья протягивает револьвер рукоятью вперёд. Он смотрит прямо в глаза чужие и головой машет отрицательно. Не может закончиться всё так. Это абсурд какой-то. Чушь и выдумка. Кошмар, в котором оказались оба. Петр принимает оружие и кожей чувствует чужое тепло на металле. Он в пальцах вертит револьвер, осматривая то, что окончит его короткую, но яркую жизнь. Петя больше не выйдет на лёд. Не упадёт на проклятом риттбергере. Не зайдёт в церковь. Не будет смеяться с друзьями после долгой тренировки. Так много не, вреди которых алым горит одно особое. Он больше не увидит Илью. – Прости, что говорю сейчас, – начинает он бесцельный монолог. – Не извиняйся сейчас, – бледные щёки заливает ручьями солёными. – Не так. – Не перебивай, пожалуйста. Я должен сказать, – он кладёт палец на спусковой крючок и прокашливается. – Я должен был сказать раньше. Спасибо за то, что ты есть. Знаешь, за то, что в моей жизни, хоть и мельком, появился ты. За то, что заставил почувствовать… Пете говорить сложно. Он не мог сказать напрямую о том, что любит, даже в обычное время. Не смог на олимпиаде. Не смог, когда Илья ему автограф оставил, который Гуменник бережно между книжных листов хранит. Не смог, когда они разъехались. Не смог, когда Илья приехал в город на Неве. Петр будто ждал подходящего момента, пока моментов у него больше не осталось. – Любовь. Я, кажется, люблю тебя, но Бог решил, что это чересчур неправильно, – он улыбается, а глаза зеленоватые становятся красными от слёз. – Не смотри, как это произойдёт, пожалуйста. Пусть я буду в твоей памяти тем парнем с общего фото, улыбчивым стратегом без медали. А ты будь сильным. Ты умеешь, Илья, я знаю. – Петя, please, – почти кричит Малинин. Холодный металл жжёт висок. Улыбка застывает перекошенной линией, а глаза вверх глядят, чтобы поток слёз сдержать. Палец давит вниз. Пусто. – Ну наконец-то он признался, – голос больше не раздаётся из колонки, он идёт откуда-то из тени. Ужасно знакомый голос. – А я told you, – раздаётся второй голос, ломано-русский, с сильным акцентом. Женский. Петя в сторону голосов смотрит непонимающе. Из тени выходят те, кого он сейчас готов задушить на месте. Влад, его лучший друг, под руку с Эмбер, лучшей подругой Ильи. Это и впрямь какой-то кошмар. – Так, – он подходит ближе, – без резких движений. Мы сейчас разрежем верёвки, а вы обещаете нас не убивать. – Я не могу ничего обещать, Влад. Пётр сейчас походит на демона из средневековых манускриптов. Он, алый от слёз и перенесённого ужаса, смотрит исподлобья с яростью. Он буквально готов забить Дикиджи и его новоприобретённую подружку по дурным идеям ножкой от стула. – Эмбер, why, – единственное, на что хватает сил у Ильи прежде, чем он обессиленно обмякает на стуле. Девушка к другу подбегает и проверяет его пульс. Он прощупывается и Эмбер друга по щекам похлопывает, приводя в чувства. – We are перестарались, – у девушки взгляд испуганный. Гленн в соседнюю комнатку бежит и приносит аптечку. Она подносит пахучую жидкость к носу Малинина и тот постепенно в сознание возвращается. Он смотрит на подругу со смесью ненависти и разочарования. Эмбер улыбается неловко и разрезает верёвки на чужом теле. Влад же не торопится Петра отпускать. – Пообещай, – Влад держит в руках ножницы и посмеивается нервно. – Что тебе, блять, пообещать? – что-то тёмное, демоническое только растёт внутри вечно святого Гуменника. – Заяву на тебя писать не буду. За остальное не ручаюсь. Влад поджимает губы, но всё же избавляется от уз на чужом теле. Петя, не говоря ни слова, поднимается на ноги и начинает растирать передавленную кожу. Когда он уже твёрдо на ногах стоит, желание обрушить на друга божественную кару лишь растёт, но его сдерживают в последнее мгновение. Илья обхватывает его руками и с силой к себе прижимает. Петр непонимающе глядит вниз и ярость постепенно, очень медленно, но всё же стихает. Илья ничего не говорит, он рыдает, оставляя мокрые следы на футболке и прижимает парня к себе. – I’m idiot, – бурчит он, распространяя вибрации по крепкой, неровно вздымающейся от сбитого дыхания груди. – Это не так, – наконец остывает Петр и собственные руки на чужую спину кладёт, прижимая в ответ. – Прости, что заставил нервничать. – Me too, – произносит он тихо, почти не слышно. – Что? – I love you too, Петя, – его плач лишь усиливается. – Но я даже в такой момент не нашёл в себе силы признаться первым. По щекам Петра вновь текут горячие солёные капли. Это просто невозможно. Как этот кошмар превратился в самое заветное желание, о исполнении которого Гуменник каждую ночь молил? – Ну вот и славненько, – Влад руки отряхивает от пыли. – Значит сработало. – Yep, – Эмбер руки в бока упирает, с наслаждением смотря на друга, что с самой олимпиады не упускал ни дня, чтобы не рассказать, как сильно любит и как без него жить не может. – Fuck off, – бурчит Малинин, не прекращая объятий. – Idiots.