Искаженное

Ее губы мягкие и розовый язык, влажно щелкает опускаясь на нижнюю. Она улыбается, блять, она снова улыбается, и внутри что-то громко трещит по швам. Ее пальцы скользят по моим и выше, до локтей, я чувствую, как они находят пульс под запястьем и двигают выше, к изгибу. Я противлюсь этим ощущениям, я отклоняюсь в сторону, а потом… А потом… А потом я сдаюсь и склоняю голову в успешной капитуляции, она делает со мной что-то страшное, что-то, отчего мои внутренности начинают кипеть, и я хочу, честно, я безумно хочу оттолкнуть ее, не смотреть ей в глаза и свести все на нет. Я хочу уйти, прикинуться больной и усталой, набрать чей-то чужой номер и просить «Забери. Пожалуйста». Дальше. Только бы не смотреть в ее взгляды, желание, уверенность в перспективе моего согласия. Я не делаю ничего из этого, я сдаюсь и отдаю ей себя на поруки, она — Мастер, она — кукловод, и я больше не в силах противиться, не знаю, были ли шансы когда-нибудь, ведь я сама изъявила согласие. Встретиться. Видеть ее было простым и таким до одури понятным желанием, такое чистое «просто так», без какой-то другой подоплеки. Но я здесь и отчетливо знаю — других желаний у меня никогда и не было. Выбор был сделан не в мою пользу, но я поступлю так же снова, даже если после не смогла бы себя собрать по кусочкам. Она упрямо двигает руки куда-то ниже по телу, и я не вижу больше причин уйти. Я в открытой клетке, в мышеловке без сыра, я здесь, и она точно знает, что я не выйду за дверь, даже зная, что она все время стояла открытой. Она целует меня так привычно, будто весь мир, все любые цепочки событий вели ее для того, чтобы точно знать, как именно это делать. О, она не страшный гений, не искусный соблазнитель и даже целуется не лучше всех в мире, но здесь и сейчас я преклоняю колени под ее умелыми ласками. Она снимает мои щиты и доспехи один за другим, обнажает мою уязвимость, и я не могу, не хочу быть чем-то, кроме пластилина, разогретого под ее руки. И она это делает. Она лепит меня послушной, ласковой, нежной. Я ее пес на короткой упряжке. И я не умею, не знаю, как может быть по-другому. Мои позвонки с громким хрустом смещаются в новое тело, она дала мне его, теперь я такая. Я под ее взглядом, я отдаю ей всю власть, а она играет с ней, как девочка с мячиком. Я не умею жить, если не с ее согласия, и она снисходительно трогает мои плечи, она ведет руками по шее, а дальше… А дальше… А дальше ее кончики пальцев теплые, будто бы обжигают, и мне хочется оттолкнуться, но я не могу себе это позволить, я тянусь ближе и вместо ожогов нахожу тепло и уют. Я потерянный путник в водах Антарктики, и она мой спасительный круг. Я хочу трогать все ее мягкое тело, хочу провести по ее волосам, ощутить их легкость меж пальцами, я хочу — не могу — и я падаю в омут. Лови меня. Ее пряди по моим пальцам, ее тихие стоны теперь глубоко в подсознании, и я не смогла бы их вытащить. Я смотрю на нее с упоением и надеюсь сорвать еще один поцелуй. Это смело, отчаянно и почти невесомо наивно, но она говорит мне можно, и я краду с ее губ крохи любовной истомы. Мне почти удается не ждать, не надеяться на взаимность, но сегодня она смотрит будто бы искренне, и я болезненно чувствую как долго я буду падать. В реальность. Но это будет потом, а сейчас… А сейчас… А сейчас мои веки трепещут, и я чувствую тон ее тела, ее собственный запах, пропитанный чьей-то сладостью, кого-то кто ей не принадлежит, кого-то, но не меня. И это почти что не больно, если сместить весь ракурс внимания, но я мазохист с большим опытом и вдыхаю ее так сильно — голова идет кругом. Она легкой горечью оседает где-то на легких, и мне так отчаянно хочется заместить весь кислород из таблицы на ее личное соединение молекул. Я хочу, чтоб она была грубой, чтобы взяла меня больно и жестко, так, чтобы расщепить меня полностью. Я смогла бы ее ненавидеть за это, смогла бы ее не любить. Но она снова медлит, снова дарит мне ласку и смотрит так отрешенно тоскливо, и это рушится мне на плечи всем спектром ее нелюбви ко мне. И мне хочется выть по-волчьи, только получить бы в ответ ее признание в любви ее признание вины — что-то, что имело бы больший вес, чем ее праздное безразличие. Но она продолжает меня касаться, и я теряю остатки чистого разума, отдавая ей все, что она захотела бы взять. От меня. Но она и не хочет, только притягивает меня ближе и стонет куда-то за ухо, ей нужно лишь больше касаний тела по телу и быстрого дофамина. А я распадаюсь на эмоции первого порядка и не вижу никаких отличий себя от куска пластика с различным набором вибраций. Я пересаживаюсь на ее бедра, скольжу по плечам ладонями, ее рубашка черным шелком спадает куда-то за спину. Я хочу, чтоб она мной командовала, хочу встать на колени или свернуться калачиком у ее бледных ног. Хочу быть ее натренированным бойцом, чтоб она всегда могла ко мне обратиться, я хочу стать синонимом слова «верность», если б только она была ей нужна. От меня. Но она и не взглянет на это и улыбнется чуть криво, никаких извращений или смещенных ролей, только влажные языки по телу и ее желание раздвинуть мне ноги. Меня бы сожгла инквизиция, но она стоит того, чтоб на нее молиться и, сложив вместе руки, признать ее божеством. Она не оценит и этого и просто возьмет мои руки в свои, потянув их куда-то выше, укладывая на свой дурацкий диван. Она не оставит следов по пути, только лишь мокрые полосы, пока опускается ниже. А мне бы теперь хотелось узнать на себе ее метки, стать объектом ее ревностной позиции, быть для нее кем-то большим, чем какая-то там из прошлого. Она тянет мои ноги в стороны и прикусывает бедро, посылая импульс через все мое тело до мозга. Меня прошибает крупная дрожь от ее дыхания на влажной коже, и я почти готова смириться с участью игрушки. Я почти согласна быть вариантом на раз, но в голове так отчаянно носится мысль, что все могло быть иначе. Она бьется о стенки черепа, и мне так нравится представлять, как мы смещаем позиции. Она целует куда-то в изгиб бедра, и мне хочется, так отчаянно хочется усадить ее на свое лицо. Она зарывается где-то у меня между ног. Это так пошло, громко и безоговорочно приятно — слышать, как она чавкает и иногда, останавливаясь, причмокивает. Ее пальцы погружаются в тело, и мне почти удается не думать о чем-то, кроме ее языка. Я держу ее крепче за волосы, и она ухмыляется, когда пятки скользят по покрытию в невозможности зацепиться. Ее темп быстрый, но не причиняет мне боли. И мне почти не жаль, что я снова приехала, только надеюсь, в этот раз она позволит вернуть ей услугу. Я тяну ее выше, я хочу ее губы, меня расщепляет на атомы. Я вижу только ее существо в границах чертовой комнаты, она — океан, разлившийся из чашки художника, и я дрейфую по волнам ее внимания, я затерявшийся батискаф. Мой вкус на ее языке, и мир плывет, сужается до луча света в ее локонах. Я в камере-обскура, и мое восприятие немедленно искажается. Я вижу ее перевернутой, ее руки огнем по телу, туда, где мне больше не нравится, если трогает не она. Я прошу, умоляю, я сверху с ее немого согласия, и меня почти не уносит от близости. Ее бедра снова трясутся, и я хватаю ее за голени, я хочу сцеловать каждый тонкий эскиз ее охуенного тела, перенести ее на бумагу, увековечить в памяти. Я стою на паперти нищенкой, и ее подаяние даст мне немного смысла, она даст смелость увидеть и насладиться близостью. За окном раскинется розовым свет исчезающей ночи, а она так и будет, дрожа, просить снова ускориться, а еще… А еще… А еще… я простила ей все, что не сделано, я исполню любое желание. Ее руки стрелками компаса раскинуты по дивану, ее томные шумные стоны — крещендо моего восприятия. Я хочу залезть в ее тело, не показываться дальше кожи. Я хочу знать, что стоит за границами ее обособленности, я хочу разочароваться. Обнаружить, что там ничего сверхъестественного, узнать, что она такая же, что она лишь еще одна драма изувеченного сознания. Но она мычит, она просит, царапает спину коротко, и я больше не в силах противиться. Мы закончимся где-то под утро и закончим с ней одновременно. Я не знаю, не вижу, не жду других вариантов развития, а она ждет, пока я покину комнату. У нее еще есть такая же, прям как я, только больше ей нужная, а я чувствую дрожь по коленям и не стыд, но очень похожее. Я ужасно скучающий зритель, а она представляется нишевой, я не жду, не звоню и не плачу, только склеиваю себя заново. Если спросит — вернусь к ней шариком, завязанным на детском запястии, но сама не спрошу остаться — отказа ее я не вынесу. Она снова со мной попрощается, дружелюбно настроенна к миру, у нее там друзья, товарищи и другие, кто, несомненно, ей ближе и ласковей. А я посижу, подумаю, может, гордости больше появится, только не спится сегодняшней пятницей, и тянется к ней по чужим городам случайно не оборванной нитью.