Я не вижу света

Ты не видишь глазами. Не чувствуешь кожей. Ты не ощущаешь себя в пространстве. Ты просто плывешь, плывешь на встречу неизбежного конца. Ты чувствуешь, как под твоей кожей что-то ползает, как оно вгрызается в мясо, как глодает кости, как проедает мозг. Это жуки. Это твои сомнения. Твой страх. Твоя боль. Оглушительный звон, после которого ты ощущаешь, как стремительно падаешь вниз. Ты умираешь. Скорее всего. Иди вперёд, ты достиг своего дна. Падение прекращается. Не потому, что ты уперся во что-то твердое, а потому, что понятие «вниз» потеряло всякий смысл. Здесь нет никаких направлений. Есть только сырое, пульсирующее присутствие. То, что глодало тебя изнутри, теперь неотделимо от того, что осталось. Это не боль. Это факт. Ты — это процесс распада, который наблюдает за самим собой. Звон в ушах сменился гулом. Низким, басовитым, исходящим отовсюду. Это не звук, а вибрация того, что тебя окружает. Ты начинаешь различать в этом гуле отголоски. Не голоса, а их оболочки — спрессованный страх, обрывки чужих последних мыслей, клокочущие пузыри паники и агонии. Ты не один в этом дне. Ты один из многих, кто здесь растворился. Мысль пытается собраться, как ртутный шарик. Зачем? Вперед? Назад? Эти слова теперь пусты. Но что-то упрямое, какая-то искра рефлекса, заставляет шевелиться. Не телом, которого нет. Не волей, которая умерла раньше тела. А просто вниманием. Ты направляешь эту искру в густую темноту, которая тебя составляет. И темнота отвечает. Она сжимается. Давит. Не чтобы уничтожить — ты и так уже уничтожен. А чтобы придать форму. Бесформенная масса воспоминаний, страха и распада вдруг кристаллизуется в подобие картины. Ты видишь комнату. Свою? Чужую? Стены мокрые, будто от дыхания. В углу — тень, которая смотрит на тебя. Ты понимаешь, что это твое отражение в этом месте. Это и есть ты. Смотрящий и наблюдаемый за этим кошмаром. Иди вперёд. Сказали тебе. Здесь нет шагов. Есть только согласие. Ты принимаешь эту форму, этот мокрый каменный мешок, эту тень в углу. Ты впускаешь гул в то, что когда-то было разумом. Падение закончилось. Теперь начинается существование. Не жизнь. Не смерть. Просто — дно. И ты на нём. Навсегда. Иди вперёд. Он скулит побитой собакой. Спаси его. Кричит далекий голос. А кто это он? Почему тебе стало так плохо? Срываешься на бег, кричишь в пустоту немое имя, что ты даже не слышишь в этой вязкой пустоте. Кричишь — Отпусти! Кричишь — Выпусти меня! Кричишь — Освободи! Но в ответ на тебя смотрит темнота. На тебя смотрят тени. Они мелкают. Язвят и гогочут. Они ставят подножки, толкают, кричат и рвут глотки. Они здесь. Они рядом. Поверь, не будь слеп. Иди вперед. Это уже не команда, а закон этого места. Ты движешься не через пространство, а через слои себя. Каждый «шаг» — это новый этап растворения. Ты вспоминаешь кусочки, пазлы, но они не принадлежат тебе. Обрывок детской песни, запах дыма от горящего дома, холод металла в руке — всё это всплывает и тут же прилипает к общему гулу, становится частью общего фона. Ты не можешь их собрать. Они просто есть. Они просто существуют без твоего вмешательства. Ты ползешь. Впиваясь сухими ногтями в пустоту, которые вскоре ломаются. Ты кричишь. Разрываешь горло и рвешь голосовые связки. Ты рыдаешь. Царапаешь кожу до мяса на лице, на висках. Ты умираешь. Проваливаешься в бездну отчаяния и очередного кошмара. Тьма пульсирует, тьма — сердце, тьма — твой новый дом. Ты идешь вперед. Потому что другого действия здесь нет. Движение — это не перемещение, это состояние. Как падение раньше. Ты пробиваешься сквозь пласты собственного крика, и они иногда складываются в коридоры. Стены из спрессованного забытого стыда, потолок из низкого, непрекращающегося звона. Воздуха нет. Есть только эта плотная, влажная субстанция, которую ты выталкиваешь из того, что было грудной клеткой. Она сразу же заполняет пустоту за тобой. Следов не остается. Ты начинаешь различать фигуры. Они не стоят, они проступают из самой ткани, из самой материи этого места, как сырость на бетоне. Как плесень и опухоль. Одни замерли в вечном сгорбленном визге, другие медленно перетекают друг в друга. Их контуры дрожат. Иногда один поворачивает в твою сторону нечто, напоминающее лицо — просто впадину, где собирается чуть больше тьмы. В ней нет взгляда. Есть только узнавание. Ты такой же. Они не враги. Они просто соседи по дну. Их тихий шелест — это и есть те самые обрывки чужих мыслей, которые теперь твой единственный эфир. Время от времени гулом овладевает ритм. Монотонное, тяжелое биение. Не сердце, а некий огромный механизм, который перемалывает то, что сюда попало, в однородную массу. Под этот стук твои собственные обрывки начинают выстраиваться в подобие порядка. Всплывает день, точнее, его ощущение: солнечный свет на коже, которого ты больше не чувствуешь. Всплывает голос, но не слова, а его тембр, теплота, от которой сейчас физически скривиться то, что было твоим желудком. Это не ностальгия. Это пытка фактом и тем, что было, но прошло. Ты помнишь, что это было, и помнишь, что у тебя этого нет, и никогда не будет. Это и есть тот самый процесс распада — наблюдение за тем, как кусочки былого тонут в черной смоле настоящего. Иди вперед. Ты натыкаешься на стену. Она холодная и живая, дышит медленно, с хрипом. Это предел. Твоего ли участка? Всего этого мира? Ты упираешься в нее тем, что когда-то было лбом. И понимаешь: дальше — только внутрь. Не обойти, а раствориться в этой стене, стать ее частью, ее мокрым пятном, ее хрипом. Паника, последний клокот чего-то живого, вырывается наружу густотой немого крика. Стена впитывает его беззвучно. И ты понимаешь, что этот крик был не попыткой спасения, а знакомством. Ты здороваешься с тем, чем станешь. Бьётся. Бьётся. Бьётся. Противно. Противно. Противно. Стучит. Стучит. Стучит. Пустота овладела тобой. Ничего не осталось. Ты сдался. Она победила. Ты потерялся в собственном лабиринте мыслей и своего разума. Ты мёртв? Возможно, не обессудь. Ты жив? Возможно, не радуйся слишком сильно. Боль. Боль пронзила твоё тело. Ты открываешь глаза и заливаешься в безумном кашле. Словно твои лёгкие были наполнены водой, а ты сам вынырнул из морских глубин. —...! Глаза щипало. Ты не способен был видеть. Уши заложило. Ты не мог слышать. Тебя бьют по лицу. Тебя трясут за плечи. Но ты безвольно падаешь набок, начиная предрвотно кашлять, перед тем как тебя наконец-то вырвало и вывернуло желудок наизнанку. Жуки начали выползать из твоего рта, глаз, причиняя ещё большую агонию. Черви и опарыши под твоей кожей зашевелились ещё более рьяно и агрессивно. Рёбра ломались от каждого тяжёлого вдоха и выдоха, словно это был пенопласт. Рвота не прекращалась. Ты драл себе горло, ощущая ужаснейший зуд, боль и движение, где-то глубоко под кожей. Рвота была не водой, а чем-то противным и вязким, смолой, пахнущей озоном, кровью и забвением. Ты захлёбывался ею, и каждый спазм вытаскивал изнутри клубок холодных, чужих теней, жуков и червей. Руки, которые били и трясли тебя, в конце концов отступили. Ты лежал на чём-то твёрдом и холодном, чувствуя, как эта субстанция растекается изо рта по щеке, по шее. Она была единственной реальностью. Постепенно вернулся звук — сначала как далёкий гул, который ты так хорошо узнал там, внизу. Но потом гул расслоился на шум дождя за окном, на скрип половиц, на тяжёлое, хриплое дыхание где-то рядом. Не твоё. Твоё было беззвучным. Ты попытался пошевелить рукой, и мышцы ответили тупой, одеревеневшей болью, будто телом не пользовались годы. Свело судорогой. Снова боль. Снова кашель. Снова рвота. Снова спазмы и боль в горле и во всем теле. —...Сайтама! — послышался впервые чей-то отчётливый голос. Ты проснулся.

***

Сайтама лежал на собственном футоне, весь в собственной рвоте, воде и поту. Генос, беспокойно держащий его за плечи, заметно дрожал, как и его металлические пальцы, сжимавшие плечи напротив. Сайтама смотрел на него мутным и непонимающим взглядом. Слёзы, что застыли в его глазах, не позволяли ему видеть киборга отчётливо. В горле стоял жгучий ком, а во рту — привкус ржавого железа и горелой изоляции. Он попытался сглотнуть, но это вызвало новый спазм, сухой и безрезультатный. Тело было тяжёлым, чужим, будто его разум пересадили в другого человека. — Глаза… — хрипло выдавил он, и собственный голос прозвучал незнакомо, сорванно, — Не… не вижу. — Поморгайте, — послышался голос Геноса, который был непривычным, забытым и... Тревожным, обеспокоенным, — Ваши жизненные показатели были на грани. Я был вынужден применить экстренную стимуляцию. Стимуляция. Значит, это были не удары. А встряска. Сайтама медленно, с усилием, повернул голову набок. Чёрные пятна в глазах начали медленно рассеиваться, превращаясь в мутные тени. Он различал смутные серебристые детали киборга. Своими глазами. Он смотрел на мутный силуэт. Своими руками. Он касался его дрожащей ладони. Они, конечности, глаза, были снова на своих местах. Он не чувствовал под кожей чего-то инородного. Но ощущение было обманчивым. Внутри всё ещё плыло, гудело низким, чужим гулом. Он словно тащил за собой то самое дно, как хвост кометы из холодной, вязкой темноты. — Гул… — пробормотал он, — Ты… не слышишь? — Я фиксирую только звук дождя и ваше дыхание, — ответил Генос, поджимая губы, — Вам требуется медицинское обследование. Это было не похоже на обычный сон. Ваша психическая активность соответствовала состоянию острого психотического эпизода. Сайтама закрыл глаза. Под веками снова заплясали призрачные пятна, но теперь это были просто пятна. Тот мир и тот закон «иди вперёд», отпустил его. Но он оставил след — глубокую, леденящую усталость, которая была не в мышцах, а где-то позади них. В самой кости. Он был здесь, на своём футоне, в знакомой тесноте комнаты, но часть его осталась там, превратившись в безликую тень на мокрой стене, растворившись в общем гуле. Он был жив. Герой снова перевернулся на спину, закрывая уставшие глаза. Генос не отходил от него ни на шаг, но видимо подготовился, так как у него были рядом тряпки, которыми он вытер рвоту, что на самом деле была водой, слюной и желчью, а никак не кровью или смолой. Салфетками протёр лицо Сайтамы и предложил ему воды. Тот не отказался, во рту было сухо. Постепенно Сайтама приходил в себя. Тот кошмар отпускал, он чувствовал себя лучше, но был морально и даже физически выжат. Глаза слипались. Силы были на исходе. Хотелось спать. Очень сильно. — Генос... — тихо позвал он киборга. Тот повернулся лишь внимательно уставился на мужчину, дожидаясь дальнейших слов. — Ложись со мной... Разбудишь, если что. Генос кивнул, пусть и сначала немного замешкался. Сайтама вновь провалился в сон. Но тени явно ждали его возвращения... Кошмар, словно очередной марафон, вновь продолжился с ещё большим остервенением. Не было стен. Не было дыхания. Не было жизни. Не было теней. Ничего не было. Только звенящая пустота. Только головная боль и неистовый страх. Вдали показался свет, ты рванул к нему не глядя, рванул, в надежде выбраться. Свет ослепил тебя и ты рухнул на то, что было дном. Тебя хватают холодные руки. Тебя душат удавкой. Тебя избивают ногами. Над тобой смеются. Над тобой издеваются и издевается это место. Под кожей вновь ползают жуки. Стоило тебе открыть свои глаза, сквозь очередные слёзы, сквозь очередную боль, как перед ними возник Генос. Он молча улыбнулся и протянул тебе руку. Ты хватаешься за руку Геноса, как за единственный спасательный круг в этом безумии. Его ладонь — холодная, твёрдая, но удивительно надёжная. Вокруг всё ещё клубится тьма, но теперь она не давит, а отступает, словно боится его присутствия. — Держитесь, — голос Геноса звучит прямо в твоей голове, чистый и ясный, без примеси того гула, — Я рядом. Тьма шипит, извивается, пытаясь оторвать тебя от спасительной опоры. Ты чувствуешь, как вязкая субстанция, заменявшая здесь воздух, тянет тебя назад, в глубину. Но хватка Геноса крепка. Он тянет тебя вверх, и ты видишь, что его металлическое тело начинает светиться. Не ярким светом, а ровным, мягким сиянием, которое выжигает тени вокруг. Ты поднимаешься. Или это мир вокруг тебя опускается? Неважно. Ты видишь, как коридоры из стыда и потолки из звона рушатся и осыпаются прахом. Фигуры-тени смотрят на тебя без злобы, скорее с завистью. Они остаются там, внизу, а ты вырываешься на поверхность. Свет становится невыносимо ярким. Ты зажмуриваешься, но Генос не даёт тебе падать вниз. Ты открываешь глаза.

***

Генос лежит рядом. Его глаза закрыты, а сам он, видимо, спит. Сайтама с облегчением вздыхает, переворачивается на другой бок, чтобы просто прижаться к теплому металлу и успокоиться. Сердце билось как ненормальное, тело слегка потряхивало, но он был здесь. Он был жив. Он живой.

***

Тьма отступит перед нами, Озарит кошмар лучами, И избавит нас от бед. Мрак покинет наш декабрь, И восстанем как цветы сквозь снег.