Не открывай глаза

Ночь на корабле казалась всепоглощающей. Она совершенно отличалась от всего, что раньше видел Джонни: ее нельзя было сравнить ни с пустыней, где каждое шевеление песка воспринимаешь как врага, ни с лесом, где слышно, как ночью охотятся совы, ни с городом, где жизнь никогда не утихает. Ночь на корабле была темной и тихой. Джонни лишь слышал, как вода бьется о борт корабля, и этот звук напоминал ему неровное биение сердца. Правда, сердце человека рядом с ним не билось. Оно, упакованное в холодный гроб просто лежало рядом, пытаясь составить компанию. Выходило из рук вон плохо. Трупы не шутят, не ворочаются, не издают звуков половину ночи, не давая спать. Трупы не пинают тебя среди сна, не воняют нечищенными зубами и не пытаются ущипнуть за бедра, чтобы удостовериться, что ноги все еще парализованы и ничего не чувствуют. А еще трупы не греют и не успокаивают. Не целуют так, что в тот же момент спирает дыхание, и уже насрать, что вы неделю катаетесь по пустыням Аризоны, все пыльные и грязные. От присутствия трупа не бросает в жар и краску, отчего хочется одновременно убить и остаться навсегда рядом. Трупы только лишь шутят ужасные шутки над человечеством. И, будь Джайро мессией, он бы определенно так сделал. Вместо этого его тело лишь молча гниет в гробу, ожидая, пока корабль Нью-Йорк — Неаполь не привезет его домой. Джонни закрыл лицо руками, сдавил переносицу и потер уставшие глаза. Сна ни в одном глазу, и пол беды, если бы так было сутки, может быть, двое, но Джонни удается поспать урывками уже пятый день. У него болят глаза, и он очень устал, но закрывая глаза он проваливается в прошлое. Его видения каждый раз разные. В одну ночь ему мерещится самое начало гонки: попытки притереться, легкое благоговение перед Джайро, который пытался какое-то время сохранять свой крутой образ и, спустя столько дней в Джонни это вызывает лишь улыбку. Помнится, тогда он даже не пытался пихать Джайро каждый раз, когда тот решил захрапеть так, что распугал половину лесного зверья. Когда он открывает глаза перед ним лишь тишина каюты. Закрыв глаза в следующий раз, перед ним первый раз, когда он ощутил, что то, что он чувствует к Джайро больше, чем простое благоговение перед учителем. Странное чувство, словно закусил шоколад сельдереем: знакомая по многим девушкам сладость желания и незнакомое притяжение, отравленное едким привкусом самоуничижения. Джонни тогда спихнул это на то, что Джайро красив, а он увечен. Простая ревность к полноте жизни, которую он забыл за два года. Когда он открыл глаза он чувствует лишь изнеможение. Джонни кажется, что это вовсе не ревность к жизни. Пламя, что разожгось в нем на одной из стоянок, когда Джайро облепили девушки нельзя было скинуть на простое недовольство. Оно, очевидно, очень направленно, и направлено оно к нему одному. Нельзя же и сравнить то гадкое облегчение, что он испытал, когда Джайро вернулся, а от него, как обычно, пахло лошадьми и потом. Все-таки, ни одна здравомыслящая девушка не пустила бы такое в свою постель. Когда он открыл глаза ревновать было некого. Их первый поцелуй был странным. Слишком спонтанным, нереальным. Джонни вообще показалось, что это очередная шутка, которую Джайро решил протестировать на нем. Правда, Джонни с радостью повелся, когда ночью, при свете костра после долгого молчания, Джайро коснулся его губ, оставив забавное голубое пятно посреди зеленой помады. Тогда Джонни поспешил стереть помаду полностью, обняв его за шею и… Джонни открывает глаза. Перед ними воспоминания о синих, мертвых, губах Джайро. Его бесит, что он не улыбается. Что земля его примет без той нахальной улыбки, к которой он привык за четыре месяца. Что все тепло, что было в нем, больше нет в его теле. Что его теперь просто не существует, словно весь Джайро остался жить лишь в его воспоминаниях, в фантомных прикосновениях, в словах, гудящих в его голове, которые он больше никогда не произнесет. Джонни, кажется, трясет. Он боится закрывать глаза вновь, но те слипаются под тяжестью бессонных ночей. Их первая ночь была странной. С женщинами все было проще, по крайне мере, понятнее: все было обмусолено в сотне разговоров со сверстниками и отработано в жизни. Когда вы лишь двое мужчин в американской глуши выясняется, что секс — это не такое простое мероприятие. И если с самим сексом еще как-то можно разобраться, то объяснять хозяину мотеля, что вы не пытаетесь друг друга убить со спущенными до колен штанами было тем еще зрелищем. Но оно отдается у Джонни в груди теплотой. Он ведь никогда это не забудет, пускай это было неловко и смазано. Открыв глаза, правда, Джонни понял, что это воспоминание врезалось ему в грудь шипами, которые никогда его больше не отпустят. Его сердце теперь в заложниках и будет кровоточить с каждым вздохом до самой смерти. Джонни сел на койке. Море продолжало бушевать в ушах. Тело все так же неподвижно лежало в своем деревянном покое. А где-то за палубой неумолимо поднималось солнце, оповещая о новом дне. Новом дне, которому нет никакого дела до чужих страданий. Он наступает и ему без разницы, что кого-то уже больше нет. Джонни надеется, что однажды ему тоже будет без разницы. А пока он просто закрывает глаза.