Out of Focus

Тур превратился в череду городов, отелей и концертных площадок, слившихся в один непрерывный, шумный поток. Но внутри этого хаоса для Ноа выстраивалась своя, тихая и трепетная география, центром которой был Кевин. Он ловил себя на том, что при посадке в гастрольный автобус его ноги сами несли его к одному и тому же месту. Кевин обычно занимал место у окна, надевая наушники и погружаясь в музыку или книгу. Ноа сначала робко, а потом все увереннее опускался рядом. — Место свободно? — он старался, чтобы голос звучал небрежно. — Всегда, — Кевин отодвигался, убирая с сиденья свой рюкзак. Сначала они ехали молча. Ноа смотрел в окно на мелькающие пейзажи, краем глаза отмечая профиль Кевина. Потом он начал делиться музыкой. Это стало их ритуалом. — Послушай это, — он протягивал один из своих наушников, пальцы чуть подрагивали. — Похоже на саундтрек к апокалипсису. Кевин брал наушник, их пальцы касались. Короткое, едва заметное прикосновение, от которого под рёбрами Ноа сладко ныло. Он слушал, кивал, иногда говорил: — Да, круто. Или: — Мрачновато, но в тему. Ноа боялся. Боялся, что его взгляд выдаст все, что творится у него внутри. Что Кевин увидит в его глазах этот голод, обожание, страх. Он отводил взгляд, делал вид, что увлечен видом за окном, но все его существо было сфокусировано на точке соприкосновения их плеч на ухабистой дороге, на тепле, исходящем от тела Кевина. Одновременно с этим он пытался наладить мосты с Николасом. Это было похоже на хождение по канату. Он подсаживался к Нику за завтраком, спрашивал о девушке, о новостях из дома. — Спишь лучше? — спросил как-то раз Ник, разминая пальцы. — Да, — ответил Ноа. — Бег помогает. Ник кивнул, в его глазах мелькнуло облегчение. — Это хорошо. Они говорили о прошлом. О первых, неумелых концертах, о том, как ночевали в случайных квартирах, о песнях, которые писали в съемной квартире, пахнущей плесенью. Эти воспоминания были безопасным островком. Они напоминали им, кто они есть, и что их связь прошла через огонь. Но иногда Ник пытался свернуть на тонкий лед. — С Кевином, я смотрю, вы действительно сблизились, — как-то осторожно заметил он, когда они вдвоем настраивали гитары. Ноа почувствовал, как внутри все сжалось. Он сделал вид, что полностью поглощен процессом. — Да, он... хороший. Профессионал. Он резко перевел тему: — Слушай, а помнишь, тот рифф в «Limits»... мы его в ту ночь написали, когда у тебя сломался будильник и мы проспали студию? Ник посмотрел на него долгим понимающим взглядом, но подыграл. — Помню. Ты тогда чуть не поседел от стресса. Ноа засмеялся, но смех получился нервным. Он был благодарен Нику за то, что тот отступил, но видел в его глазах незаданные вопросы и ту самую, знакомую тревогу. Он еще не был готов. Не был готов назвать вслух то, что происходило у него в душе. Признаться в этом кому-то, даже Нику, значило признаться в этом самому себе. А это было страшнее всего. Однажды ночью, когда автобус мчался по темному шоссе, а большинство пассажиров спали, Ноа не мог сомкнуть глаз. Он сидел у окна, а Кевин спал в кресле рядом, его голова склонилась на подушку, дыхание было ровным и глубоким. Луна выхватывала из темноты его расслабленное лицо, сильные руки, сложенные на груди. Ноа смотрел на него и чувствовал приступ такой острой, болезненной нежности, что становилось дурно. Он хотел протянуть руку и коснуться его. Хотел, чтобы дорога не заканчивалась. И одновременно он панически боялся, что Кевин проснется и увидит этот немой, ничего не скрывающий взгляд. Он разрывался на части. Желание быть ближе и страх разрушить хрупкое равновесие. Потребность в откровенности с Ником и ужас перед осуждением. Он был словно маятник, раскачивающийся между двумя полюсами своей жизни — прошлым, олицетворенным Николасом, и пугающе желанным будущим, лицом которого был Кевин. И пока автобус увозил их в следующий город, Ноа сидел неподвижно, слушая ровное дыхание спящего рядом человека, и понимал, что точка невозврата уже где-то позади. Он просто еще не нашел в себе смелости обернуться и увидеть это. Концерт в Кливленде был жарким и душным. Зал, уплотненный до предела, гудел, как трансформатор, звук бил в виски. Ноа выкладывался на все сто, но к середине сета почувствовал, как знакомое лезвие паники начинает подтачивать его изнутри. Не та, что сковывала ледяным ужасом, а другая — изматывающая, ползучая. Воздуха не хватало, свет софитов резал глаза, а собственный голос начал казаться ему чужим, словно доносящимся из-под воды. Он пропустил вступление к одного из треков, просто замерев с микрофоном в руке и уставившись в слепящую темноту за сценой. Секунда показалась вечностью. Первым среагировал Джолли. Его гитара издала пронзительный фидбек, нарушив тягостную паузу. Фолио тут же запустил мощный, ни к чему не обязывающий барабанный брейк. Это был их отработанный годами сигнал бедствия — неявный для зрителей, но кристально ясный для своих. Ноа почувствовал, как сзади к нему подходит Кевин. Не касаясь, просто встает близко, создавая своим телом щит от взглядов толпы. — Дыши, — его низкий голос, обращенный только к Ноа, прорвался сквозь грохот. — Просто следующий куплет. Я с тобой. И Кевин подхватил гитарную партию, но сделал ее громче, насыщеннее, взяв на себя основной груз звука, пока Ноа пытался вдохнуть. Потом подпел бэк-вокал, его уверенный голос стал опорой для дрогнувшего вокала Ноа. Ник, стоявший за кулисами, бросил на Ноа быстрый, оценивающий взгляд и что-то прокричал техникам. Лана у края сцены жестом дала знак осветителям — те смягчили слепящий белый свет, перейдя на глубокие синие тона. Это была слаженная работа команды, которая знала своего фронтмена как свои пять пальцев. Без паники, без суеты. Они просто подхватили его, как подхватывают споткнувшегося бегуна, и помогли донести до финиша. Концерт завершился под оглушительные овации. Ноа улыбался, но его колени подкашивались. За кулисами он прислонился к холодной стене, закрыв глаза, пытаясь загнать обратно дрожь, пробивающуюся наружу. Первым подошел Кевин с бутылкой воды. — Держи, — он протянул воду. — Не переживай. Все в порядке. Потом подбежали остальные. Джолли хлопнул его по плечу: — Чувак, все круто! Фолио что-то кричал про эпичный брейк. Ник стоял чуть поодаль, его лицо было серьезным, но взгляд — поддерживающим. Ноа смотрел на них, на этих людей, которые только что спасли его, и комок подкатил к горлу. — Ребята... спасибо. Я... Он не нашел слов. Кевин пожал плечами, его лицо было спокойным, как всегда. — Не за что. Любой друг сделал бы то же самое. Фраза прозвучала легко, естественно. Логично. Но Ноа она ударила с силой обуха. Любой друг. Он замер, улыбка застыла на его лице, став неестественной, восковой. Весь мир сузился до этих двух слов. Вся их близость, все эти взгляды, пробежки, разговоры до рассвета — все это в его голове мгновенно перекрасилось в один единственный, унизительный цвет. Цвет дружбы. Он пробормотал что-то невнятное про душ и, оттолкнувшись от стены, почти побежал прочь, оставив ребят в легком недоумении. Последующие дни стали адом. Слова Кевина звенели в его ушах навязчивым джинглом. «Любой друг. Любой друг. Любой друг». Они висели между ними невидимой, но прочной стеной. Ноа сделал все возможное, чтобы оправдать ожидания этого самого «друга»: он был собран на сцене, шутил с ребятами за кулисами, отмахивался от заботы Ника. И тщательно избегал оставаться наедине с Кевином. Он отвечал на его редкие вопросы односложно, смотрел мимо него, а если их взгляды случайно пересекались, Ноа мгновенно отводил глаза, чувствуя, как предательский жар заливает щеки. Он был мастером маскировки, десятилетиями оттачивавшим искусство прятать боль за улыбкой. Сейчас эта маска была особенно толстой. Кевин, казалось, принял новые правила игры. Он не лез с расспросами, не пытался возобновить тот уровень молчаливого понимания, что был раньше. Он был вежлив, профессионально безупречен на сцене и в работе с аппаратурой, помогал, когда его просили, но не искал постоянного общества Ноа. Его спокойствие было непробиваемым. Это бесило Ноа и одновременно сводило с ума. Стыд был таким жгучим, что хотелось провалиться сквозь землю. Он избегал Кевина с отчаянной решимостью. Садился в автобусе подальше, отказывался от совместных пробежек под предлогом мигрени, во время общих ужинов утыкался в телефон. Отвечал односложно. Ноа видел, как между ними вырастает стена, и это причиняло физическую боль. Но он не мог остановиться. Каждое взаимодействие с Кевином было напоминанием о его собственном унижении, о его «ненормальных» чувствах. Лучше уж тихое, привычное одиночество, чем мучительная неопределенность и позор. Ник, напротив, воспрял духом. Он интерпретировал охлаждение между Ноа и Кевином как свою победу, как доказательство того, что Ноа «одумался». Его колкости в адрес Кевина стали реже и были менее ядовитыми, больше похожими на ворчание старого пса, охраняющего территорию. Он снова пытался вернуть себе роль главного доверенного лица, заваливая Ноа разговорами о планах после тура, о новых песнях, о том, как они наконец-то вернутся к нормальной жизни. Ноа слушал вполуха, кивая, но его мысли были далеко. Он тонул в смятении. Он заперся в своей скорлупе, оставив снаружи недоумевающих друзей и того самого человека, который, сам того не ведая, стал и его спасением, и приговором. И хуже всего было то, что даже сейчас, на дне отчаяния, он все равно ловил себя на том, что ищет в толпе один-единственный силуэт. Вечер в отеле выдался скучным, и кто-то — кажется, Джолли — предложил спастись проверенным способом, вспомнив недавний успех с настольной игрой и слова Кевина. Идею подхватили с энтузиазмом. Даже Ник лишь закатил глаза, но не отказался. Они собрались в номере Ланы, рассевшись на кровати, в кресле и прямо на полу. Лана с парнями раскидали по полу подушки, Брайан с готовностью присоединился, нацелив объектив — для истории. Стол был заставлен банками пива, а посередине красовалась коробка с игрой «Правда или действие». Ноа сидел, прижавшись спиной к стене, и старался быть как можно менее заметным. Он чувствовал себя оголенным нервом. Каждый взгляд в его сторону казался испытующим, каждое слово — намеком. Он пил вино большими глотками, надеясь, что алкоголь притупит остроту восприятия. Кевин с бокалом в руке медленно подошел к образовавшемуся кругу и опустился в кресло рядом с Джолли. Ноа, не видя способа отказаться без лишних вопросов, неохотно присоединился, устроившись поодаль, справа от Кевина. Сердце заколотилось тревожно. Эта игра была минным полем. Она началась с невинных вопросов и дурацких действий. Первый круг прошел быстро и безобидно. Джолли изобразил стриптиз под крики и смех, Фолио признался в самом нелепом своем страхе — боязни садовых гномов. Даже Ник, сидевший с отрешенным видом, улыбался общим глупостям. Ноа понемногу расслаблялся. Пока очередь не дошла до него. Он старался не дышать, когда тянул карту из колоды. Затем перевернул ее, и буквы поплыли перед глазами. На нервах он прочел не правду, а сразу действие вслух, и его голос дал петуха: — Сесть на колени к игроку слева от тебя. Не вставать до конца хода следующего игрока. Воздух в комнате будто выкачали. На секунду воцарилась мертвая тишина. Ноа медленно поднял глаза. Игроком слева от него был Кевин. Тот сидел, подперев ладонью подбородок. Его лицо оставалось невозмутимым, но взгляд, обращенный на Ноа, стал пристальным, изучающим. В его позе не было ни приглашения, ни отказа — лишь ожидание. Ноа почувствовал, как на лбу выступил ледяной пот. Все его существо восстало против этого. Кричало, что это ловушка, унижение, выставление своей глупой, неприкрытой тайны на всеобщее обозрение. — О-о-о-о! — протянул Джолли, ломая тишину. — Вот это повезло! Крики, принимай гостя! Это не сравнится ни с какой правдой! Все замерли. Даже Фолио перестал жевать чипсы. Лана подняла брови. Ник резко выпрямился на кровати, его лицо исказилось. — Джолли, ты идиот?! — прошипел он. Ноа почувствовал, как земля уходит из-под ног. Он сидел, окаменев, глядя на Кевина, который находился всего в метре от него. На его мощные бедра, на спокойное, чуть вопросительное лицо. — Нет, — прошептал Ноа. — Это... это глупо. Я не могу... — Правила есть правила! — парировал Джолли, явно наслаждаясь эффектом. — Не хочешь действие — выбирай правду! — молниеносным движением он вырвал из рук Ноа карточку и заглянул в неё — Самый пошлый твой сексуальный фантазм! Вот прямо сейчас! Ноа побледнел. Правда была невозможна. Абсолютно. Его взгляд метнулся к Кевину, ища... чего? Спасения? Пощады? — Садись, Ноа, — спокойно сказал Кевин. — Его голос был низким, ровным, как и всегда. — Это всего лишь игра. Никто не умрёт. — Он слегка сдвинул колени, как бы приглашая. Фраза «всего лишь игра» прозвучала как эхо предательского «любой друг». Ноа почувствовал прилив гнева. На Джолли. На Ника, который пылал осуждением в углу. На себя. На Кевина с его вечным спокойствием. И на эту идиотскую ситуацию. Гнев придал ему странную, отчаянную смелость. — Ладно! — выдохнул он, порывисто поднимаясь. — Только быстро, Джолли, следующий ход, ради всего святого! Он сделал два шага, отделявшие его от Кевина, и мир сузился до этого маленького пространства. Он чувствовал на себе взгляды всех присутствующих, словно физические уколы. Повернувшись боком, Ноа медленно и неловко опустился ему на колени. Первое, что он почувствовал, — твердость мышц бедер под собой. Затем — тепло, которое проникло сквозь тонкую ткань джинсов и мгновенно разлилось по его собственным ногам, животу, груди. Он сидел напряженно, вытянувшись в струнку и боясь пошевелиться. Шутки Джолли и Фолио резко оборвались. Неловкость, витающая в воздухе, явно ощущалась всеми без исключения. Кевин пошевелился. Он отставил бокал с виски в сторону, и его руки медленно поднялись и почти невесомо легли на талию Ноа. Сначала просто касаясь, а потом — твердо и уверенно, усаживая его более устойчиво. Ноа подавился вдохом. Его собственное сердце колотилось так громко, что, казалось, было слышно во всей комнате. Голова закружилась от близости, от этого всепоглощающего тепла и запаха — одеколона, виски, самого Кевина. Он сидел, уставившись в пол, и чувствовал, как по его шее и щекам разливается все более густой румянец. Стыд ощущался физический болью. И в то же время... было сладко. Так сладко, что перехватывало дух. Ладони Кевина лежали на его талии — большие, теплые, спокойные. Они не двигались, но их тяжесть заставляла кожу Ноа гореть под одеждой. Джолли присвистнул с одобрением. Фолио что-то пробормотал. Лана просто тихо улыбалась. А Ник встал и, не говоря ни слова, вышел из комнаты, громко хлопнув дверью. Звук хлопка заставил Ноа вздрогнуть. Он попытался подняться, но руки Кевина слегка сжали его талию, не давая уйти, а затем он медленно убрал одну из них на подлокотник кресла. — Тише, — прошептал Кевин так, что слышал только Ноа. — Не паникуй. Игра еще не окончена. Правила есть правила. — Ну что, устроились? — неожиданно весело спросил Джолли, явно наслаждаясь зрелищем, и игра продолжилась. Ноа был не здесь. — Крутим дальше! Следующий на очереди... Фолио! Когда вы поменялись с Брайаном?! Правда или действие? Игра продолжалась, но для Ноа время замерло. Он сидел, окаменев, боясь пошевелиться, боясь, что любое движение выдаст его состояние. Он пропускал сквозь себя каждую секунду этого унизительного и возбуждающего наказания. Его мысли метались: «Он чувствует? Чувствует ли он, как я? Боже, пусть он ничего не чувствует. Пусть следующий ход будет быстрее. Почему Фолио так долго думает?! Его бедро... оно такое твердое подо мной. И теплое...». Наконец ход Фолио закончился. Ноа чуть не ахнул от облегчения, готовясь вскочить. — Не так быстро! — предупредил Джолли, указывая пальцем. — Твой срок — до конца хода игрока! А это, считай, новая карта в очереди! Брайан еще не сделал свой выбор! Ноа внутренне застонал. Он рискнул взглянуть на Кевина. Тот повернул голову, и их взгляды встретились на мгновение. Что-то темное, теплое, что-то, что заставило сердце Ноа пропустить удар окутало его вместе с этим взглядом ореховых глаз. Кевин едва заметно кивнул. И этот кивок, эта молчаливая солидарность в их унизительном положении успокоила Ноа куда больше, чем то, если бы Кевин вместе с ним возмущался пытаясь избежать всей этой ситуации. Брайан к счастью, выбрал карту быстро. Ноа вскочил с колен Кевина так стремительно, что едва не потерял равновесие. Он отпрыгнул на шаг, не глядя на Кевина, лицо пылало огнем. — Фух, свобода! — попытался рассмеяться тот, но смех вышел нервным и фальшивым. — Джолли, я тебя запомнил! — Все в рамках игры, брат! — Джолли ухмыльнулся, но его взгляд скользнул между Ноа и Кевином с явным интересом. Лана покачала головой, собирая карты. Кевин встал, потянулся, его лицо было невозмутимым. — Ноа легкий. Я бы так еще три круга просидел, — прокомментировал он ровно, но в его глазах мелькнула искорка тепла. — Пойду, воды возьму. Кому еще? Ноа кивнул, не в силах вымолвить слово. Он чувствовал, как жар все еще пылает у него на щеках, как эхо тепла от тела Кевина все еще живет на его коже. Он поймал взгляд Ланы — она смотрела на него с мягким сочувствием и предупреждением. Они все видели. Видели его ужас, видели, как он пылает. Видели, как Кевин смотрел на него. Позже, уже глубокой ночью, Ноа изводил себя, будучи не в силах уснуть. В голове снова и снова проносились образы: мощные бедра Кевина под ним, его обволакивающий запах, спокойный и понимающий взгляд. И собственная реакция — дикая, неконтролируемая. Он ворочался, пытаясь заглушить навязчивые мысли. В конце концов, сдался, встал и поплелся на кухню. Кевин сидел за столом в темноте, освещенный только лунным светом из окна. Перед ним стоял стакан воды. Он сидел, обхватив голову руками, его мощные плечи были напряжены. Он не услышал, как Ноа вошел. — Кев? — тихо позвал Ноа, останавливаясь в дверном проеме. Кевин вздрогнул и резко выпрямился. Его лицо в лунном свете казалось усталым, а в глазах мелькнуло что-то уязвимое. Но мгновение спустя привычное спокойное дружелюбие вновь отобразилось на его лице. — Не спится? — он отодвинул стул. — Располагайся. Ноа налил себе воды и сел напротив. Тишина висела между ними гнетущая, наэлектризованная воспоминаниями о вечере. Ноа играл со стаканом, его длинные пальцы нервно постукивали по стеклу. — Прости за... за этот цирк, — наконец проговорил он, не поднимая глаз. — Джолли идиот. — Не за что извиняться, — Кевин отпил воды. Его голос был низким, чуть хрипловатым. — Игра есть игра. Хотя... — он сделал паузу, глядя на Ноа сквозь полумрак, — это было неожиданно интенсивно. Ноа почувствовал, как сердце екнуло. — Да уж, — он попытался шутить, но голос дрогнул. — Особенно когда понимаешь, что весишь как мешок картошки. Кевин усмехнулся беззвучно. — Ты легкий, Ноа, я не соврал. И... — он запнулся, будто взвешивая слова, — и это было не неудобно. Странно, но не неудобно. Ноа поднял глаза. В лунном свете ореховые глаза Кевина казались почти черными, нечитаемыми, но в них не было лжи. — Странно — это точно, — прошептал Ноа. Он хотел добавить «приятно», но не посмел. Они сидели молча, слушая тиканье часов на стене и собственное дыхание. Напряжение не исчезло, но трансформировалось — из неловкости в нечто более осознанное, более... обоюдное. — Ты много думаешь, Кев? — спросил Ноа неожиданно для себя. — Обо всем этом? О туре, о музыке... о людях? Кевин ответил не сразу. — Да. Иногда слишком много. Старые привычки. В юности... мир в голове был безопаснее. Он посмотрел на свои руки — на татуировки, на браслет, по иронии идентичный браслету Ноа. — А ты? — Постоянно, — признался Ноа. Он посмотрел в окно на темные очертания города. — Иногда кажется, что мысли убьют меня. О прошлом. О страхах. О... будущем. Он не добавил «о тебе», но это висело в воздухе. — Знакомо, — тихо сказал Кевин. Его рука непроизвольно потянулась через стол, но остановилась в сантиметре от руки Ноа, сжалась в кулак и опустилась рядом с ней не касаясь. — Но иногда... иногда нужно просто выключить голову. Дышать. Быть здесь и сейчас. — Легко сказать, — безрадостно усмехнулся Ноа. — Нелегко, — поправил Кевин. — Но возможно. Этот короткий ночной разговор, тихий и откровенный, стал еще одной трещиной в их стене, которую Ноа так упорно выстраивал сам. Когда Ноа вернулся в спальню, он чувствовал не только остатки смущения и возбуждения, но и странное успокоение.        Кевин понимал. Он тоже знал, что значит быть пленником собственного разума. И он не оттолкнул, не высмеял. Он просто был. Как и всегда. Ноа запутался окончательно.