Японские словечки

После очередного дня съёмок в готзале Семён не хочет возвращаться в свою съёмную однушку, где-то на окраине. Там холодно, стены серые, а тишина жутко давит. Он бродит по уже пустой гримёрке, делает вид, что ищет что-то в рюкзаке, хотя на самом деле просто не знает, куда себя деть и что придумать, чтобы не ехать домой. Виталик появляется в дверях совсем неожиданно. Семён вроде видел, что тот, уже собрав вещи, шёл на выход. — Ты ещё здесь? — спрашивает он, застёгивая куртку. На плече у него рюкзак, из которого торчит край то ли книги, то ли комикса с японскими иероглифами. — Ага, — Семён мнётся. — Домой, ну… не хочется. — Он говорит это и практически сразу жалеет. Звучит крайне жалко. Как будто он просится в гости, хотя на самом деле ему просто… не хочет оставаться одному. Виталик смотрит на него несколько секунд, через линзы очков, в которых слегка отражается комната. Взгляд спокойный, без той тени жалости, от которой Семён внутренне сжимается, и к которой уже привык. — У меня есть пиво. И я как раз хотел посмотреть кое-что. Если хочешь — приходи. — Приглашение звучит так буднично, что Семён почти верит, будто Виталик зовёт каждого встречного. Он хочет сказать что-то вроде «да ну нахуй», ибо не могло ему настолько сильно везти в жизни. Но вместо этого слышит собственное хриплое: — А чё смотреть-то? — Одно старое аниме. Но если не любишь, можем… — Да норм, — перебивает Семён слишком быстро. — Я не то чтобы… не смотрел просто, но норм. — Он чувствует, как краснеет, и злится на себя. Двадцать с лишним лет, а он как пацан, которого девчонка из класса на ночёвку позвала.

***

Ещё с самого первого дня съёмок и, в принципе, с момента их первой встречи в коридоре особняка, где Виталик стоял с этой своей дурацкой металлической коробочкой и смотрел куда-то в сторону, Лесков сразу понял одну простую, как удар под дых, вещь. Ему тотальный пиздец. Не в том смысле, что Виталик был каким-то невероятным экстрасенсом, от одного взгляда которого мурашки по коже (хотя хер его знает, может, и от взгляда тоже). А в том смысле, что Терлецкий выглядел так, будто его вырезали из какой-то другой, более правильной реальности и вставили сюда, в этот коридор с дешёвыми обоями, запахом перегара от осветителей и вечно орущими админами. Семён тогда ещё подумал: «Дзидзо , блять, с небес сошёл». Он не то чтобы шарил за японскую мифологию, но где-то на задворках сознания всплыла картинка — такой добрый, спокойный мужик, который сидит себе в парке и никого не трогает. Виталик был похож. Не внешне, а вот этим... состоянием, что ли. Будто его эта суета не касается. Будто он здесь временно, по работе, а на самом деле его дом где-то там, где пахнет зелёным чаем и бумагой из старых книжных магазинов. Семён смотрел на него тогда, пряча взгляд за прищуром и делая вид, что разглядывает расписание съёмок. А сам думал: «Ну пиздец. И как мне теперь с... этим работать?» Потому что Виталик — спокойный. Спокойный, сука, настолько, что это бесило поначалу. Семён привык к людям, которые либо орут, либо боятся, либо пытаются что-то доказать. А этот просто стоял, слегка улыбался краем губ и смотрел на всех так, будто видел насквозь, но ему было не страшно, а просто... интересно. И стеснительный, ёбана в рот. Семён это подметил почти сразу. Терлецкий отводил взгляд, когда их представляли друг другу. Поправлял воротник рубашки, когда на него обращали внимание. Но и вот это Семёна бесило особенно — он умел это скрывать. В отличие от самого Семёна, который, когда стеснялся, начинал материться через слово, хмуриться и выглядеть так, будто сейчас кого-то прибьёт. Виталик же просто... делал паузу. Кивал и потом улыбался. Широко, светло, как будто выключал весь этот шум вокруг одной улыбкой. Семён тогда в первый же день подумал: «Это нечестно». Потому что он сам не умел так. Он умел только сжимать челюсть, прятать руки в карманы и делать вид, что ему всё равно. А Виталику, видите ли, было не всё равно, но он умудрялся не выглядеть при этом уязвимым. Он выглядел как человек, который уже прошёл через всё это дерьмо — через страх, через неловкость, через «а вдруг я скажу че-то не то» и вышел с другой стороны целым. Семён на той стороне пока не был. И смотрел на Виталика, как на ёбаное доказательство того, что можно быть мягким, но не сломленным. И думал: «Всё, Лесков, приехали. Пиздец тебе». Потому что тянуло к нему. Как к свету в ебаной тьме съёмочного павильона. Как к теплу, когда сам замёрз до костей, но ни за что не признаешься. И это было страшнее любых испытаний, которые им устраивала редакция.

***

Квартира Виталика оказывается просторной, но тёплой. В ней пахнет кофе и чем-то сладким. На полках — фигурки, книги с непонятными надписями, стопки дисков. Семён оглядывается и чувствует себя огромным и неуклюжим в этом аккуратном пространстве. — Обувь можно не снимать, — говорит Виталик, хотя Семён уже начал стягивать свои грязные ботинки. — Ага, щас, я вам тут грязи натаскаю, — бурчит он, оставляя обувь у порога. Носок на одной ноге с дыркой, и он мысленно проклинает себя за то, что не выкинул их раньше. Виталик делает вид, что не замечает. Пиццу, которая лежала у него в холодильнике разогревают. Пара баночек холодного пива уже стоят в гостинной на журнальном столике. Виталик возится с ноутбуком, подключая его к большому телевизору. Семён садится на диван, не зная, куда деть руки. В итоге просто кладёт их на колени и смотрит, как Виталик что-то ищет в японском меню. — А ты прям знаешь? — спрашивает он, кивая на экран. — Угу. Пока жил там язык выучил, — Виталик отвечает буднично, как буднично говорят «я сходил в магазин». — И сложно? — Первое время — очень. Я даже в кафе заказ боялся сделать. Семён усмехается, пытаясь представить этого спокойного, уверенного Виталика, который мнётся у стойки и не знает, как попросить кофе. Почему-то это делает его ближе. — А сейчас? — Сейчас нормально. Иногда даже думаю на нём. — И о чём? — вырывается у Семёна, и он тут же жалеет. Глупый вопрос, пиздец какой глупый. Виталик оборачивается, чуть приподнимает бровь, но не выглядит раздражённым. — О разном. — Он нажимает «плей» и садится рядом. — В основном о том, что надо купить молока. Семён фыркает. Неловкость отступает, хотя бы немного. Аниме оказывается старым. Семён не знает названия, но на экране какие-то самураи, много дождя и сражения. Он пытается вникнуть, но быстро теряет нить сюжета. Виталик смотрит заворожённо. Он чуть подаётся вперёд, когда на экране происходит что-то важное, и Семён замечает, что его губы едва заметно шевелятся, он будто проговаривает реплики про себя. Или переводит? — Слушай, — Семён не выдерживает. — А чё он сказал-то? — Он сказал, что боится не врагов, а того, что не сможет защитить тех, кто рядом. — Виталик поворачивается. В свете экрана его лицо мягкое, внимательное. — А. — Семён смотрит на экран, потом снова на Виталика. — Красиво. — Давай я буду переводить, если что. Или можем что-то с дубляжом найти.—Виталик улыбается краем губ и нажимает паузу. — Не надо, — Семён качает головой. — Так интереснее. На самом деле ему всё равно на сюжет. Ему нравится смотреть, как меняется лицо Виталика. Как он иногда тихо смеётся над шуткой, которую Семён не понял. Как нажимает перемотку назад, чтобы показать красивый кадр. — Это режиссёрская находка, — объясняет он. — Они использовали отражение в луже, чтобы показать… Он замолкает, заметив, что Семён не смотрит на экран. — Ты вообще понимаешь, что происходит? — спрашивает Виталик без осуждения. — Не очень, — честно признаётся Семён. — Но мне нравится. — Что именно? Семён молчит. Он не умеет говорить красиво. Не умеет подбирать слова, как Виталик. Но сейчас, в этой тёплой квартире, с пиццей, пивом и японским бормотанием из динамиков, он решается. — Что ты здесь. И что… ну. Что я могу просто сидеть. — Виталик смотрит на него долго. Так долго, что Семён начинает жалеть, что открыл рот. — У меня есть одна просьба, — тихо говорит Терлецкий. — Какая? — Ничего не говори. Я хочу запомнить этот момент. Семён не понимает, но кивает. Они смотрят аниме дальше. Виталик иногда переводит, иногда просто молчит. Где-то к середине серии Семён замечает, что Виталик придвинулся ближе, их плечи почти соприкасаются. Он не отодвигается. В конце вечера, когда на экране идут титры с японскими иероглифами, Семён понимает, что не хочет уходить. — Слушай, — говорит он, глядя в пол. — Может, на следующей неделе ещё чего посмотрим? Я… ну. Могу пиво принести. Или не пиво. Че ты там любишь? Виталик, который уже встал, чтобы проводить гостя, замирает. — Ты хочешь прийти ещё? — Ну да, — Семён чувствует, как уши начинают гореть. — Только если ты не против. Я могу молчать, если буду мешать. Просто… дома скучно. Он ожидает, что Виталик сейчас скажет что-то вежливое про «давай как-нибудь», но тот улыбается. По-настоящему, открыто. — Я был бы рад. И знаешь… — Виталик делает паузу. — Ты не мешаешь, совсем. У порога Семён обувается, проклиная дырявый носок, и вдруг слышит: — О, я вспомнил. — Что? — Ты спросил, о чём я думаю по-японски. — Виталик стоит в коридоре, прислонившись к косяку. — Я подумал сейчас: この瞬間を永遠にしたい — И что это значит? Виталик смотрит на него, и в его глазах тёплый свет из прихожей отражается каким-то особенно мягким бликом. — «Я хочу, чтобы этот момент длился вечно». Семён застывает с ботинком в руке. Краснеет, открывает рот, чтобы сказать что-то грубое, чтобы сбить напряжение, но вместо этого выдавливает: — Ты… это. Скажи ещё раз. — この瞬間を永遠にしたい, — повторяет Виталик спокойно, и даже без перевода это звучит красиво. — Запомнить надо, — бормочет Семён, делая вид, что завязывает шнурки. — Чтобы потом… ну. Вдруг пригодится. Виталик не говорит, что Семён вряд ли сможет повторить эти звуки. Вместо этого он произносит: — А можно я тебя кое-чему научу? — Чего? — Как сказать «спасибо за вечер». Семён поднимает голову. Улыбка Виталика тихая, тёплая, чуть смущённая — делает его похожим на мальчишку, а не на серьёзного экстрасенса с металлической коробочкой и карточками с покемонами. — Учи, — соглашается Семён. — Но если засмеёшься — убью. — Не засмеюсь. Вечер заканчивается тем, что они стоят в коридоре, и Семён трижды пытается повторить "今夜はありがとうございました" , а на четвёртый раз получается настолько криво, что они оба смеются. Виталик — прикрывая рот рукой, Семён — громко и свободно, как давно не смеялся. Когда он выходит на улицу, в кармане лежит бумажка с иероглифами, которую Виталик нацарапал на клочке чека из супермаркета. Семён не понимает ни одного символа, но будет хранить её, как самую ценную вещь.