Ханагоори

Кайя утопал в завесе бушующей вьюги, лицо давно покраснело от кусачего ветра, лазурь ресниц затерялась в белоснежном покрывале тяжёлых хлопьев снега. Вырвавшиеся пряди из-под меха безжалостно трепыхались под порывами ветра. Он уже давно двигался чёрт знает куда, пытаясь ориентироваться по смутным очертаниям деревьев, которые то появлялись, то исчезали в молочной дымке. Головой он понимал, что это бессмысленно, но глупое сердце продолжало ныть и вести его дальше. Каждый шаг давался с трудом — ноги проваливались в глубокие сугробы, заставляя замедляться и тратить силы. В этой глуши никто не ходил, снег слой за слоем накладывался поверх предыдущего, прямо как пуховые перины в домах старушек. Изредка среди завываний вьюги слышался хруст — то ли ломались сухие ветки елей и сосен, то ли где-то под снегом не выдерживал лёд. Воздух был холодным и тяжёлым, дышать становилось всё сложнее. Всё-таки регион Крио Архонта действительно суров. Мороз намертво цепляется своими костлявыми руками, шепчет тебе эпитафию холодным дыханием, заставляет поёжиться от яростных тисков. И неважно, откуда ты — эта земля не благосклонна ни к своим, ни к чужим. Среди всей этой морозной какофонии чувство времени терялось. Только усиливающееся чувство усталости и тяжесть во всём теле говорили о том, как долго он уже борется с неумолимой стихией. И единственное, что ещё держало его в этом холодном аду — источник мнимого тепла. Он крепко сжимал в руке мерцающий Глаз Бога. В нём больше не бурлила яростным пламенем энергия, больше не билась о стенки, будто пытаясь вырваться из стеклянных оков. Сейчас пиро напоминал лишь гаснущие угольки. Дилюк идиот, повторял он про себя.. И судя по всему, сам он тоже идиот, раз всё ещё продолжал идти. Его ведь предупреждали, что идти в сезон Чёрной Пурги — чистой воды самоубийство. Но кого будешь слушать, когда единственная цель, что колоколом звенит в голове, это увидеть его живого и румяного. Конечно же, Кайя знал весь маршрут его передвижений, хоть для этого и пришлось воспользоваться подпольной сетью информаторов. Он занялся этим ещё в первый месяц после отъезда Дилюка, как только пришёл в себя, как только осознал, что его действительно больше нет рядом... Это было тяжело. За столько лет он настолько привык к постоянному присутствию Дилюка в своей жизни. Многие даже шутили, будто они пришиты друг к другу, ведь один без второго почти никогда не бывал. Кайя отправлял ему письма. Первое он послал вдогонку уже на второй день после отъезда, как только узнал об этом. Но сколько бы писем он ни отправлял после, они либо не доходили до получателя, либо оставались без ответа. Поэтому пришлось прибегнуть к этому методу. Тем более когда тот, потеряв голову от гнева, напоминал неуправляемого цербера, готового переломать всего себя ради достижения своих целей. Оставлять его без присмотра было нельзя. В последней наводке говорилось, что Дилюк двигался в направлении одной фатуйской базы на севере Снежной. Её должен был посетить Дотторе. Неудивительно, почему его ноги привели в эту глушь. База находилась в настолько отдалённой местности, что поблизости не было ни единого поселения. Приходилось преодолевать огромные расстояния по тайге пешком. Разумнее было бы раздобыть хоть что-нибудь для более быстрого передвижения. Но никто не хотел давать ему лошадь, все знали, что в такую погоду её уже никто не вернёт. А снежийские чудо-машины ему тем более никто не доверил бы, по крайней мере без вороха бумаг. Но на эти бюрократические разбирательства у него действительно не было времени. Кайя в любом случае был готов идти пешком, а если понадобится и ползком. Хотя, судя по всему, ползком он сейчас как раз таки и будет. Рук и ног он давно уже не чувствовал. Наверное, даже если бы захотел выпустить из рук Глаз Бога, то не смог бы этого сделать — железная оправа намертво примёрзла к синюшным пальцам. Всё же нужно было взять хотя бы еще перчатки, а он схватил только первую попавшуюся шубу из рук торговки, которая не давала ему прохода в порту, да и то лишь, чтобы она от него отвязалась. Почему ясность ума начала возвращаться к нему только сейчас… Для него это было несвойственно. Всё же он всегда оставался сдержанным и проницательным. Приходилось компенсировать одну горячую голову своим холодным разумом. Но почему сейчас он поступил так глупо? Может все же страх потери настолько сильно затронул его, что даже разум отключился. Казалось бы, годы службы на посту капитана кавалерии должны были закалить его сильнее, но что-то явно пошло не так… Кайя вздохнул. Снег жалобно издал что-то похожее на предсмертный хрип под сапогами. Это был его последний шаг. Ноги подводят и он падает. Теперь он чувствовал себя так же, как и Глаз Бога Дилюка — истлевшим угольком. Внутреннее пламя перегорело, оставив после себя лишь чернильную сажу. Плотные слои снега всё же прогнулись под тяжестью тела. Лицо уже не чувствовало, как его беспощадно жалит снег. Кайя считал, что ничто не сможет остановить его, пока он хотя бы мельком не увидит Дилюка, живого. Ему просто нужно было убедиться, что его сердце всё ещё бьётся, что в этом мире осталось то, что способно его согреть. И казалось, что действительно ничто не сможет его остановить. Но, упав среди бескрайних белых снегов, так хотелось закрыть глаза и немного поспать… Веки тяжелели, жуткий гул вьюги медленно отступал куда-то вдаль. Он должен был продолжать свой путь, ради Дилюка, но мысли волнами уносило в самые дальние уголки сознания. Вспоминалась лазурь мондштадтских вод и то, как красиво бликовало солнце на их поверхности. Горячий песок под босыми ногами, нагретый летним солнцем. На губах ощутился вкус сочного сладкого винограда с полей винокурни. Лёгкие наполнились свежим воздухом, принесенным с одуванчиковых полей, а кончик носа чесался от летящего пуха. На коленях лежала тяжёлая коробка с недавно добытыми ракушками. Рубашка всё ещё не успела высохнуть после купания и липла к спине. Зарывшись ладонями в песок и подняв голову к небу, рассматривая пушистые облака, он думал, что совсем не хочет никуда идти. Он и вправду был бы не против остаться здесь. Хотя совсем скоро нужно будет вернуться домой. Аделинда обещала приготовить на обед его любимый пирог, стоит прийти пораньше и... За спиной послышался звонкий смех, такой лучезарный, тёплый. Так смеяться мог только Дилюк. Ох... Верно. Дилюк. Кайя резко ощутил обжигающий и такой родной жар. Пейзажи Мондштадта размылись. Перед глазами всё поблекло и потемнело. Тело покинула лёгкость. Постепенно возвращался шум ветра. Тяжело разлепив веки, он увидел яркое алое сияние в своей ладони. Настолько яркое, что тепло нежно касалось кончика носа и щёк. Это было так приятно ощутить вновь. Но, видимо, для него этого тепла уже было недостаточно. В сиреневых глазах всё белым бело и лишь отблеск красного дразниться переливаясь. И всё же как хорошо. Может, он и не смог увидеть Дилюка своими глазами, но теперь точно знал, что тот жив. С каждой секундой тело остывало. Ощущения будто он медленно уходил на дно ледяного водоёма. Больше не было ни пейзажей Мондштадта, ни белых просторов Снежной. Всё окончательно стихло. Не осталось ни боли, ни жара, ни холода. Ничего. В эту холодную ночь среди белоснежных сугробов Кайя Альберих больше не дышал. Его тело укрыло покрывалом из снега, лазурь ресниц покрылась инеем, а сияющая бронза превратилась в серебро. Теперь он стал частью этой земли. И лишь сияющий алым Глаз Бога выбивался из этой картины, ярко переливаясь, словно раскалённая магма. Забавно однако вышло. Однажды обжигающий холод спас ему жизнь, защитив от яростного огня феникса. А теперь этот же холод её и забрал. Всё же долги нужно возвращать. Спустя два месяца Дилюк Рагнвиндр вернётся в Мондштадт.