Симбиоз.

Мы одно целое. Мы — симбиоз созвучных душ. Каждый раз, когда плохо мне, страдаешь и ты тоже. Мы вместе падаем вместе поднимаемся. Качаясь на волнах саморазрушения и, вряд ли, самопознания. Каков же бред, блять. Марат сжимает чужую шею, напориство и развратно целуя второго, пока тот лишь стонет в поцелуй, перекладывая руки на чужие плечи. Он спускается губами ниже, обводя выпирающий кадык языком, заставляя откинуть голову, рвано выдыхая. Разум затуманивается возбуждением, а в штанах становится слишком тесно, чтобы думать о морали. В помещении почти невесомо пахнет электричеством, обволакивая. Когда вдыхаешь, оно разливается по твоему телу, заставляя сердце пропустить один удар, из-за разряда тока. Приглушённый свет голубых ламп, серебром отливается на металлических шкафах, а кровь, сочащаяся из укуса на губе, отдаёт металлическим вкусом во рту Шабельникова. Рядом валяется лонгслив Марата и чёрная футболка Ильи. Первый жмёт второго к столешнице, растягивая прелюдию, целуя то чужие губы, то спускаясь ниже: к шее и ключицам. Тягуче. Шабельников растекается лужей по пространству, расщепляясь на атомы. Он впивается пальцами в металлическую поверхность, подставляясь под ласки, выгибаясь, пока Марат, широко улыбаясь, наслаждается стонами. — Ты, сука, — Шепчет Илья, прирываясь, когда Мингазов всасывает кожу на шее, оставляя багровый засос. Слышится, тихое, почти мурчащее: «М?», когда Марат поднимает на него глаза, спуская руки к чужим джинсам. — Блять, я не могу так. Мингазов усмехается, смешно, когда человек выстанывающий твоё имя четыре раза в неделю, пытается выдавить из себя оскорбление. — Надеюсь «сука» было обращением. Иначе, ты совсем облажался. — Шабельников раздражённо выдыхает, когда слышится громкий звук растегивания бляшки собственного ремня. – Расслабься. Мы не гонимся друг за другом. Нам нет смысла цепляться, не за себя, не за других. Я не утверждаю, но ты остаёшься. Ты знаешь, что нам так лучше. Я придам этому форму, я сформирую фигуру, вылеплю из глины абсолютно уникальную статуэтку, которую поставлю в белый шкаф с чёрными, округлыми ручками, когда та будет готова. Ты у меня в голове, ты всегда там был. Ты знаешь каждую извилину и каждый закаулок, ты знаешь всё вдоль и поперёк, как аксакал знает каждого члена племени. Ты знаешь, когда мне плохо и знаешь, что именно не так. Ты не скажешь и не спросишь лишнего, ты всегда попадёшь точно в цель. Ты всё знаешь. Ебаная, похотливая скотина. Илья приходит в себя, когда опуская голову видит Марата сидящего между его ног, с застежкой от чужой ширинки во рту. Его чёрные очки, как-то слишком по-блядски хорошо слетели на кончик носа, длинные ресницы слишком хорошо очерчивают жадные глаза, а губы слишком сильно плывут в улыбке, когда Илья моргает, разрешая расстегнуть. Слишком просто затащить Шабельникова в постель, сложнее сделать так, чтобы тот хотел этого. Стягивая бельё и джинсы до колен, Мингазов большим пальцем распределяет чужой предэякулят по вставшему члену. Илья сильнее вжимается в край круглого стола, тяжело выдыхая. Он хочет отвернуться, хочет перестать смотреть, но чужие глаза так хорошо ловят его взгляд, размашистыми движениями руки, хваля за это, что сил хватает только на смирение и типичное, рядовое унижение. Марату очень нравится, когда сам Сатир, приподнося его чуть выше других, краснеет, смотря на него между ног. Пока ещё без лишних слов, Мингазов сменяет свою руку губами. Он втягивает щёки, заглатывая примерно на половину. Собственные руки впиваются в чужие бёдра, а взгляд скользит всё выше, начиная с торса, заканчивая чужим острым профилем. Шабельников всё же отвернулся, не смог, не удержался. Слишком тяжело смотреть человеку в глаза, стонать и совмещать это с тем, что этот человек, столь жадно любящий, Марат Сквозь Баб. Последний, для получения внимания, освобождает член изо рта, заставляя вернуть раскрасневшиеся глаза к объекту обожания. — Ты как на трауре, тебе точно нравится? — Илья выжидает паузу, пытаясь собрать мысли в кучу. Собственный член пульсирует, а возбуждение забирает весь кислород, что попадает в организм, чуть ли не вызывая асфиксию. — Вполне. — Попытка сохранить самообладание и достоинство, расходящиеся по швам. Илья опускает руку в чужие волосы, но Марат не поддаётся, упорно сопротивляясь попытке насадить себя на чужой член. — Что, прости? Я не расслышал. Мне прекратить? — Илья хочет сказать, что-то по типу «Прекрати ебать мне мозг», но на деле Шабельников матерится себе под нос, а Мингазов невозмутимо целует чужую внутреннюю сторону бёдер, чувствуя, что хватка чужой руки совсем немного ослабевает. Илья изо всех сил пытается отстоять свой авторитет в ситуации, где он заведомо проиграл. — Нравится, очень нравится, блять. — Марат оставляет засос и на внутренней части бедра, помечая. — И верни свой рот на мой член. Мингазов улыбается, поддаваясь чужой руке, позволяя двигаться так, как хочет Шабельников. Свой язык скользит по чужому члену, по-особенному хорошо, выводя каждую венку, то и дело заглядывая в чужие глаза. Илья пытается стонать тише, пытается показаться чуть более влиятельным, но они оба знают, что его рука не руководит процессом, а перебирает отросшие прядки, лишь играя роль доминантности. Каждый раз, когда я вру тебе, я вру себе, потому что ты смотришь на меня глазами полными сахара, а у меня диабет второго типа. Я вижу своё отражения в зеркалах твоей души и не могу не высказать всё, что подло образовывает кольцо вокруг шеи. Ты не отступишь. ты можешь ударить, накричать, начать скандалить; ты бесконечно можешь собирать меня заново и мы оба знаем это. Тебе нравится процесс: итог — вряд ли. Я не такой, я бы давно ушёл, но я остаюсь, потому что пока ещё не достаточно насладился этим. Да я бы легко бросил, просто сейчас не хочу. Кажется, что Марата сейчас ничто не сможет возмутить. Он глубоко насаживается, игнорируя попытки Ильи предупредить о скорой разрядке. Комнату заполняют слишком непристойные, откровенные стоны и чавкающие звуки. Мингазов улыбается, чувствуя, как чужие, худощавые колени немного подрагивают. Их глаза сталкиваются друг с другом и Шабельников поджимает губы, до белых костяшек сжимая проклятую столешницу. Марат поднимает брови, подначивая. Мингазов глотает всё до последней капли, по-свойски облизывая губы, а Илья громко дышит, почти растекаясь в пространстве. Марат, не обращая внимания на боль в коленях, поднимается, рассыпая поцелуи по животу, груди и шее, наконец доходя до губ, сталкиваясь с чужими. Их языки сплетаются, а Илья жмётся совсем немного ближе, обвивая чужое тело руками. — Твоё молчание очень красноречиво сегодня, передай ему, что я польщён. — Эта интонация. Издевка, усмешка, Илья не разобрался, но он знает её. — Ты лимит ответов потратил на выстанывания моего имени? — Мингазов отстраняется, исподлобья заглядывая в глаза, давая второму возможность отдышаться. Марат знает, что Шабельников эту интонацию ненавидит. Он видит, чувствует, ощущает всем телом, что Сатир на грани потери своего самоконтроля, и он очень хочет, чтобы тот сорвался, сказал что-то. Илья знает про это, упорно держась, откидывая голову назад, громко дыша. — Заткнись. — Звучит почти ласково, а для Марата уж тем более, как комплимент. Звенит бляшка ремня. Делая одно, мы не замечаем, как упустили другое, ещё более важное. Мы осознаем это потом и это гложит нас ещё долго, мы слишком много думаем об упущенной возможности. Ты можешь меня раздражать, я могу считать, что ненавижу тебя, но я не выпущу тебя из своих рук. Даже если у тебя появятся шипы, как у розы. Пока твои глаза смотрят на меня, я не смогу отказаться от тебя, если у тебя не будет глаз, то другие будут смотреть на меня, а я, боясь их взглядов, буду возвращаться и ухаживать за тобой, я пленён, но жизнь и есть замкнутый круг, как белые ручки на том черном шкафе. Ты всегда любил поиздеваться надо мной. Мингазов игнорирует, разворачивая Илью, покрывая его спину поцелуями, одной рукой спускаясь ниже, начиная надрачивать чужой член. – Ну-же, скажи, как ненавидишь меня. Соври, что я тебя раздражаю. – Марат, второй рукой сжимает чужую шею, одновременно с этим растирая свою слюну по чужой промежности. В комнате очень душно, а всё электричество буквально накаляется, ослепляя глаза. Кажется, Сатир готов заплакать от того, насколько ему хорошо. – Просто иди нахуй, ебаный извращенец. – Шабельников, как пластилин в чужих руках, поддаётся ближе, поворачивая голову, целуя Мингазова, они даже не пытаются скрыть улыбку. – Сделай уже хотя бы что-то, блять. – На выдохе, почти чересчур жалко, именно так, как хочет Марат, но Сатир упорно не поддаётся, помня об этом. Марат – это сахарная кома для Ильи, тот настолько сладко толкает свои речи и так бархатно на ухо вышептывает издёвки, что Шабельников готов позорно кончить только лишь от этого. – Так хочешь стонать моё имя или тебе просто нравится, когда над тобой издеваются? – У Сатира проскакивает мысль, отвесить Мингазову пощёчину. Он злится, фактически, сам на себя, потому что Марат читает его, как открытую книгу, а это бесит больше всего. Чужой член наполовину толкается внутрь, заставляя поток мыслей остановиться, дыханию сбиться, а гортани издать слишком откровенный стон. Мингазову нравится, Илья затылком чувствует, как тот бесстыдно улыбается, толкаясь ещё и ещё раз, заставляя стонам повториться. Сатир, вдалбливыемый в проклятую столешницу, цепляется за неё пальцами, пытаясь удержать равновесие. Он чуть сильнее прогинается в пояснице, выпячивая задницу назад, получая по ней одобрительный шлепок, и громко стонет, когда Марат входит полностью, делая движения чуть более размашистыми. Пытка – это не жизнь с тобой. Пытка – это штиль – это отсутствие тебя, это липосакция для дистрофика или пыльца для аллергика Сатир тянется рукой к собственному члену, в желании побыстрее получить столь желанную разрядку. Его руку перехватывают, кладя на стол, накрывая своей . Марат недовольно шипит на чужое ухо, даже не думая сбавить темп или хотя бы перестать загонять по самые яйца. – Прошу, Марат. Разреши мне. – Илья скулит, от скорой разрядки. Из его глаз капает пару слёз, а в голосе звучит удовольствие вперемешку с мольбой. То, чего Мингазов так долго ждал. – Блять, ты невыносим. – Сатир знает, что младший улыбается. Рука последнего перестаёт сжимать вторую, прижатую к столу, и Илья перекладывает руку на свой член, начиная дрочить. – На самом деле ты любишь, когда тебя унижают. Ты сам напрашиваешься, чтобы тебя унижали. – Мингазов наслаждается тем, как Илья выстанывает его имя, делая движения рукой в такт движениям Марата. Липкое семя пачкает живот Шабельникова, когда он громко кончает, обмякая в руках Мингазова. Последний кончает за ним, вытаскивая свой член и поддерживая Илью за талию. – Я люблю тебя. – Марат почти в самые губы шепчет: «Я тебя тоже», в последний раз целуя. В тебе чувства тонкой грани неразрушимости, как во мне опоясывающего бездействия. Опоясывающего, потому что даже, если я попытаюсь уйти, ты всё равно окажешься на выходе, опередив меня. Ты взглянешь на меня своими глазами и я опять сдамся, поддамся губами, чувствами, мыслями. Странно, что в нашем доме никогда не было никаких фигурок Мне всегда казалось, что мы что-то коллекционировали Может это были моменты штиля?

Тут ни к чему знак вопроса

Тебе приснилось что-то наверное

Иди спи, Илюш

Находясь рядом с тобой я хочу только растворяться и тлеть-тлеть-тлеть, концентрируясь в атмосфере.