Живой свет

***

Первый день «новой» недели для Чонгука ничем не отличался от предыдущих семисот тридцати. Солнце, пробивающееся сквозь плотные шторы, казалось личным оскорблением. Он не проверял почту уже месяц — там висели уведомления об увольнении и бесконечные сообщения от родителей, которые он помечал как «прочитанные», даже не открывая. Для него мир перестал существовать в ту секунду, когда на шоссе погас свет в глазах Сохи. Он сидел на полу в гостиной, прислонившись спиной к холодной стене, и просто смотрел в одну точку. В голове титром крутилась одна и та же мысль: «Это должен был быть я». Тихий, вежливый стук в дверь повторился трижды, прежде чем Чонгук заставил себя подняться. На пороге стоял Сокджин. В руках он держал поднос с чем-то ароматным, а в глазах — ту невыносимую доброту, от которой Чонгуку хотелось закричать. — Опять не ел, — это был не вопрос, а констатация факта. Джин по-хозяйски прошел на кухню, отодвигая в сторону пустые стаканы. — Чонгук-а, посмотри на меня. Чонгук поднял тяжелый, пустой взгляд. 28 лет, а он чувствовал себя глубоким стариком, чей путь окончен. — Зачем ты это делаешь, хён? — голос охрип от долгого молчания. — Оставь меня. Я просто жду, когда всё это закончится. Работа, обязательства... мне плевать. Я хочу к ней. Сокджин остановился, его плечи на миг дрогнули, но он быстро взял себя в руки. Он подошел ближе и положил ладонь на плечо альфы. Хватка была мягкой, но надежной. — Я знаю, что сейчас тебе кажется, будто ты стоишь в центре пожара, — тихо произнес Джин. — Но послушай меня: это пройдет. Не завтра, и не через месяц. Но наступит день, когда ты проснешься и первым делом вспомнишь не аварию, а её улыбку. И в этот день ты начнешь дышать снова. Чонгук горько усмехнулся, отводя взгляд, но Джин не убирал руки. — Это пройдет, Чонгук. Просто позволь нам быть рядом, пока ты в темноте.

***

Вечером того же дня, когда сумерки начали медленно заполнять квартиру, в дверь снова постучали. На этот раз это был не мягкий стук Джина, а более уверенный и тяжелый. На пороге стоял Намджун. В руках у него был небольшой ящик с инструментами. — В коридоре перегорела лампочка, — просто сказал он, проходя внутрь без приглашения. — И я слышал, как у тебя капает кран в ванной через стенку. Раздражает, правда? Чонгук, сидевший на диване в той же позе, в которой его оставил Джин, лишь неопределенно пожал плечами. Ему было всё равно. Пусть хоть потоп — это было бы даже логичным завершением его бессмысленного существования. Намджун не ждал ответа. Он прошел в ванную, и вскоре оттуда донесся приглушенный лязг металла. Чонгук слушал эти звуки — звуки нормальной, живой жизни — и чувствовал странное покалывание в груди. Намджун вышел через десять минут, вытирая руки ветошью. — Родители звонили мне сегодня, — Намджун присел на край кресла, не нарушая личного пространства Чонгука. — Они волнуются. Я сказал им, что ты приболел, но скоро поправишься. — Зачем ты врешь им? — глухо спросил Чонгук. — Ты же видишь, я не «приболел». Я сломался, хён. И я не хочу чиниться. Намджун внимательно посмотрел на него. Его взгляд был спокойным, как глубокое озеро. — Знаешь, Чонгук, иногда, чтобы построить что-то новое, нужно сначала полностью разрушиться. Но ты не должен делать это в одиночку. Работа подождет, мир не рухнет без твоего отчета. Но твои родители... и мы с Джином... мы просто хотим, чтобы ты остался. Намджун встал и, проходя мимо, на мгновение сжал плечо Чонгука своей огромной ладонью. — Завтра утром я пойду на пробежку. Если захочешь просто подышать воздухом — дверь будет открыта.

***

Когда за Намджуном закрылась дверь, Чонгук сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Его трясло от глухой, иррациональной злости. Он ненавидел этот запах домашней еды, который приносил Джин. Ненавидел этот спокойный, уверенный тон Намджуна. «Почему вы не оставите меня в покое?» — кричало всё внутри. — «Почему вы заставляете меня чувствовать, что я всё ещё человек, а не просто пустая оболочка?» Их доброта была самой изощренной пыткой. Она вытягивала его из уютного оцепенения, заставляя нервные окончания снова пульсировать от боли. Он хотел бы ненавидеть их, накричать, захлопнуть дверь перед их носом… но не мог. Потому что глубоко внутри, под слоями горя, он знал: они — единственная нить, которая не дает ему окончательно сорваться в пропасть. На следующее утро, ведомый каким-то странным импульсом, он всё же вышел на ту самую пробежку. Ноги были ватными, легкие жгло от непривычно свежего воздуха, но он бежал, пока перед глазами не поплыли круги. На обратном пути его перехватили соседи. — Чонгук-а! Живой! — Сокджин буквально сиял, его улыбка была такой широкой, что, казалось, освещала всю лестничную площадку. — Никаких возражений, сегодня ужин у нас. Намджун уже всё решил! Чонгук хотел отказаться, но Джин уже тащил его за рукав толстовки в свою квартиру. Внутри было до боли уютно. Намджун, заметив состояние младшего, мягко спросил: — Ты в порядке? Выглядишь так, будто увидел привидение. Чонгук только открыл рот, чтобы ответить, но Джин перебил его, всплеснув руками. Его глаза блестели от слез счастья. — Он просто не знает нашей новости! Намджун-а, представляешь, наше дитя… наш любимый сын возвращается! Он летит из Италии! — Джин вдруг всхлипнул, закрывая лицо ладонями. — Я не могу дождаться. Я буду обнимать его вечно, я так безумно соскучился по своему единственному мальчику… Чонгук замер, застигнутый врасплох этой вспышкой чистых эмоций. — Я… я не знал, что у вас есть сын, — тихо произнес он, чувствуя себя неловко в центре этого семейного триумфа. — Да, наш сын — омега, — с гордой и теплой улыбкой ответил Намджун. — Он с детства рос у бабушки в деревне, там природа, свежий воздух… Ему всегда было там привычнее и удобнее, он очень привязан к ней. Но теперь он возвращается к нам. — И сколько ему? — спросил Чонгук, пытаясь отвлечься от собственной пустоты. — Чимину двадцать два, — Джин вытер слезы и мечтательно улыбнулся, глядя куда-то сквозь стену. — И он… он самый прекрасный. Правда. У него такая чистая, светлая душа, Чонгук. Вот увидишь, он как маленькое солнце. Чонгук опустил взгляд в свою тарелку. «Чимин». Имя прозвучало как что-то очень мягкое и хрупкое. В мире, где сам Чонгук привык видеть только тени и смерть, появление кого-то с «чистой душой» казалось чем-то невозможным. Чонгук смотрел на сияющее лицо Джина, на то, как Намджун нежно приобнимает мужа за плечи, и чувствовал, как внутри всё сжимается. Это счастье было настоящим, осязаемым, и оно так резко контрастировало с его собственной выжженной пустыней, что становилось трудно дышать. Он медленно отодвинул нетронутую тарелку и встал. — Я… я пойду, — его голос прозвучал глухо, почти беззвучно. — Чонгук-а, ты же почти не поел! — Джин встрепенулся, его радостное возбуждение на миг сменилось беспокойством. — Останься, мы еще не обсудили десерт… — Нет, хён, спасибо, — Чонгук покачал головой, не поднимая глаз. — У вас праздник. Сын возвращается. Это ваше семейное… я только буду мешать. Не хочу быть тенью на вашем ужине. — Ты никогда не мешаешь, ты же знаешь, — мягко вставил Намджун, внимательно изучая поникшую фигуру младшего. — Сегодня — мешаю, — отрезал Чонгук. — Поздравляю вас. Правда. Чимин… звучит как кто-то, кого действительно стоит ждать. Он почти выбежал из их квартиры, чувствуя, как за дверью его снова накрывает привычная, липкая тишина коридора. Своя квартира встретила его запахом застоявшегося воздуха и пустоты. Чонгук не зажигал свет. Он просто подошел к окну и прижался лбом к холодному стеклу. «У них есть сын. У них есть будущее. У них есть ради кого дышать», — думал он, сжимая челюсти. — «А у меня осталась только память, которая медленно меня убивает». Он снова винил себя. За то, что не смог сберечь Сохи. За то, что сейчас, вместо того чтобы искренне радоваться за единственных людей, которые протянули ему руку, он чувствует лишь острую, несправедливую зависть к их целостности. Чонгук не знал, сколько просидел в темноте, глядя на огни ночного города. Но образ этого «солнечного» Чимина из Италии, о котором с такой любовью говорил Джин, не выходил у него из головы. Это был кто-то из другого мира — мира, где нет аварий, вины и желания поскорее дойти до конца.

***

Намджун и Джин буквально умоляли Чонгука. У Намджуна возникли срочные дела в министерстве, а у Джина в ресторане случился форс-мажор, и Чонгук, не сумев отказать этим добрым людям, стоял на перроне, сжимая в кармане ключи от машины. Он чувствовал себя лишним в этой толпе встречающих. Его серый худи и низко надвинутая кепка были его броней. Поезд из аэропорта прибыл с шумным свистом. Чонгук искал глазами кого-то, кто подошел бы под описание «солнечного мальчика». — Эй! Осторожнее! — звонкий, возмущенный голос заставил Чонгука обернуться. Прямо перед ним стоял омега. Светлые, почти платиновые волосы, объемное кашемировое пальто песочного цвета и два огромных чемодана, один из которых только что наехал Чонгуку на кроссовок. — Вы могли бы и подвинуться, а не стоять как памятник посреди дороги, — парень вскинул подбородок, поправляя на носу стильные очки. От него пахло дорогим парфюмом, цитрусами и чем-то неуловимо «заграничным». Чонгук нахмурился. Он привык, что люди вокруг смотрят на него с жалостью или опаской, а этот незнакомец смотрел с явным раздражением. — Я Чонгук. Сосед твоих родителей. Они просили меня тебя забрать, — холодно произнес альфа, не делая попытки помочь с багажом. Чимин — а это был именно он — замер на секунду, оглядывая Чонгука с ног до головы. Его взгляд задержался на хмуром лице альфы, но в нем не было сочувствия. Только любопытство. — А, «угрюмый сосед», о котором папа Джин говорил? — Чимин вдруг усмехнулся, и его глаза превратились в узкие щелочки. — Я думал, ты будешь старше. Ладно, Чонгук-щи, раз уж ты здесь — бери вот этот чемодан, он самый тяжелый. В Италии я привык, что альфы более галантны. Чонгук опешил от такой наглости. Он два года жил в вакууме, где никто не смел ему указывать. А этот мальчишка вел себя так, будто мир вращается вокруг него. — Я тебе не носильщик, — буркнул Чонгук, но всё же перехватил ручку чемодана, просто чтобы быстрее закончить этот фарс. — Ты просто очень мило злишься, — бросил Чимин через плечо, направляясь к выходу с вокзала легкой, почти танцующей походкой. — И, кстати, тебе идет этот хмурый вид, но улыбка подошла бы больше. У тебя ведь есть зубы, Чонгук-щи? Или ты их тоже дома забыл вместе с хорошим настроением? Чонгук шел сзади, чувствуя, как внутри закипает что-то давно забытое. Это была не та черная тоска, к которой он привык. Это было живое, колючее раздражение. Чимин не жалел его. Он не видел в нем вдовца, потерявшего любовь. Он видел в нем просто симпатичного, но невыносимо ворчливого парня.

***

Эта поездка в машине стала для Чонгука настоящим испытанием. Как только они сели в салон, Чимин, не спрашивая разрешения, подключил свой телефон к аудиосистеме. Салон заполнила ритмичная, дерзкая итальянская музыка, которая совершенно не вязалась с мрачным настроением альфы. Чимин не умолкал ни на минуту. Он рассказывал о залитых солнцем улочках Рима, о вредных профессорах в академии и о том, как сильно ему не хватало корейской еды. Чонгук крепко сжимал руль, глядя только на дорогу. Его раздражала эта легкость, эта беззаботность, которая буквально сочилась из соседа. Но в то же время он ловил себя на мысли, что этот голос — живой и звонкий — не дает ему провалиться в привычные мысли о Сохи. Когда они наконец подъехали к дому и поднялись на этаж, дверь квартиры Кимов распахнулась еще до того, как они успели нажать на звонок. — Мой малыш! Моё сердце! — Джин практически вылетел в коридор, заключая Чимина в такие крепкие объятия, что у того едва не перехватило дыхание. Намджун стоял чуть позади, его лицо светилось от спокойного, глубокого счастья. Чимин, который только что в машине казался капризным и заносчивым, вдруг преобразился. Он уткнулся носом в плечо Джина, и по его щекам потекли слезы. — Папа... отец... — всхлипывал омега, поочередно обнимая родителей. — Простите меня. Простите, что я так долго пропадал там, в этой Италии. Я так виноват перед вами. Он отстранился, вытирая глаза рукавом своего дорогого пальто, и нежно улыбнулся, глядя на родителей с какой-то странной, почти жертвенной преданностью. — Теперь я здесь. Я больше никуда не уеду. Я буду с вами до самой своей смерти, обещаю. Я посвящу всё свое время вам. Джин резко вздрогнул и несильно, любя, хлопнул сына по руке. — Что за глупости ты говоришь, Чимин-а! — возмутился он, хотя в глазах всё еще стояли слезы. — Чтобы я больше не слышал таких слов! «До смерти»... Ты молодой, красивый, ты будешь жить долго и счастливо, путешествовать, влюбляться! О чем ты только думаешь? Чимин лишь кротко и нежно улыбнулся в ответ. В этой улыбке было что-то такое, чего Чонгук не смог разгадать — какая-то скрытая печаль или тайна, которая на мгновение сделала 22-летнего парня похожим на мудрого старика. — Конечно, папа. Как скажешь, — тихо ответил Чимин, переводя взгляд на замершего у двери Чонгука. Чонгук стоял с чемоданом в руках, чувствуя себя неловким свидетелем этой интимной сцены. Слова Чимина «до самой смерти» больно резанули его по живому. Он-то знал, что смерть не спрашивает разрешения и не ждет старости. Но в исполнении Чимина это прозвучало не как угроза, а как обет верности. — Чонгук-а, проходи, не стой на пороге! — Намджун первым заметил его замешательство. — Спасибо тебе огромное, что выручил. Оставайся на чай, Чимин привез какие-то особенные сладости. — Нет, я... — Чонгук поставил чемодан и сделал шаг назад в коридор. — Я пойду. Вам нужно побыть вместе. С возвращением, Чимин. Чимин посмотрел на него — на этот раз внимательно, без капризов и подначек. Его взгляд словно пытался прощупать ту броню, за которой прятался альфа. — Спасибо, что довез, Чонгук-щи. И за музыку... извини. Я знаю, что она тебе не понравилась, — Чимин подмигнул ему, и в этот момент он снова стал тем самым дерзким парнем с вокзала. — Увидимся завтра. Я уверен, тебе понадобится помощь с твоим «кислым» лицом. Чонгук ничего не ответил. Он быстро ушел к себе, закрыл дверь на все замки и прислонился к ней спиной. В ушах всё еще звучал смех Чимина и его странное обещание остаться навсегда. Впервые за два года его мысли были заняты не прошлым, а этим странным, «солнечным» соседом, который привез с собой запах Италии и какую-то необъяснимую тревогу.

***

На следующее утро Чонгук надеялся, что жизнь вернется в свое привычное, серое русло. Он привык к тишине, нарушаемой только тиканьем часов и его собственным тяжелым дыханием. Но стоило ему заварить себе крепкий кофе, как в дверь постучали. Это не был деликатный стук Джина. Это был настойчивый, ритмичный звук, напоминающий мелодию. Когда Чонгук открыл дверь, он увидел Чимина. Омега выглядел еще ярче, чем вчера: на нем был объемный белый свитер, который делал его похожим на облако, и теплая улыбка. В руках он держал небольшую коробку с итальянским десертом. — Доброе утро, угрюмый сосед! — Чимин без приглашения скользнул мимо него в квартиру. — Я решил, что вчерашнее знакомство было слишком… сухим. А сахар, как известно, размягчает даже самые черствые сердца. Чонгук замер, держась за ручку двери. Он смотрел, как Чимин бесцеремонно осматривает его полутемную гостиную, задернутые шторы и пустые полки. — У тебя здесь… специфическая атмосфера, — Чимин обернулся, его взгляд на мгновение стал серьезным, когда он заметил одинокую фоторамку на комоде, повернутую экраном вниз. — Как в склепе. Ты что, вампир, Чонгук-щи? — Тебе не говорили, что входить без приглашения — вежливо? — огрызнулся Чонгук, но его голос прозвучал скорее устало, чем зло. — Говорили. Но я из Италии, там все очень эмоциональные и открытые, — Чимин поставил коробку на стол и подошел к окну, резко дернув штору. Солнечный свет ударил Чонгуку по глазам. — Слушай, мои родители так много о тебе пеклись, пока меня не было. Я подумал, что теперь моя очередь. Чонгук подошел ближе, его аура альфы стала тяжелее. — Мне не нужна нянька, Чимин. И жалость мне твоя не нужна. Уходи. Чимин не дрогнул. Он сократил расстояние между ними, встав почти вплотную. От него пахло весной и чем-то сладким. Он заглянул Чонгуку прямо в глаза, и в этом взгляде не было ни капли жалости — только странное, пронзительное понимание. — Жалость? — Чимин усмехнулся. — Ты ошибаешься. У меня нет на неё времени. Я просто не люблю, когда красивые люди тратят свою жизнь на то, чтобы медленно умирать в темноте. Это неэстетично. Он легонько коснулся пальцем груди Чонгука, прямо там, где бешено застучало сердце. — Я же сказал вчера папе: я буду здесь до самой смерти. А это значит, что у нас впереди много времени. И я не позволю тебе провести его в этом «склепе». Чонгук почувствовал, как его привычная броня дает трещину. Этот 22-летний мальчишка, который только что вернулся из Европы, говорил о жизни и смерти так легко, будто знал о них что-то, чего не знал сам Чонгук. — Почему ты это делаешь? — тихо спросил альфа. Чимин пожал плечами и снова улыбнулся той самой нежной, немного грустной улыбкой, которую Чонгук заметил вчера. — Потому что мир слишком велик, чтобы смотреть только под ноги. Давай, пей свой кофе, и пошли. Намджун сказал, что тебе нужно в магазин за продуктами, а я хочу мороженое. Когда они вышли на улицу, Чонгук намеренно зашагал быстро, надеясь, что омега отстанет. Но Чимин, несмотря на свои небольшие шаги, умудрялся не только поспевать за ним, но и без умолку рассказывать о том, какая в Италии невкусная корейская лапша в коробочках. — Ты вообще меня слушаешь? — Чимин бесцеремонно дернул Чонгука за рукав куртки, заставляя остановиться прямо посреди тротуара. — Я говорю, что нам нужно зайти в ту кондитерскую на углу. Там пахнет точь-в-точь как в пекарне у моего дома в Риме. — Чимин, отцепись, — Чонгук резко вырвал руку, его голос дрожал от сдерживаемого раздражения. — Я иду за продуктами, а не на экскурсию. Иди домой к папам, они тебя два года ждали. Хватит таскаться за мной. Чимин замер. На секунду его лицо стало непривычно серьезным, а в глазах мелькнуло что-то острое, как сталь. Но через мгновение он снова улыбнулся — той самой вызывающей, солнечной улыбкой. — О, так ты умеешь говорить предложениями длиннее пяти слов? Прогресс! — он сложил руки на груди. — И нет, я не отцеплюсь. Мой отец Намджун говорит, что упрямство — это семейная черта Кимов. Так что привыкай, Чонгук-щи. Я теперь твоя личная тень. — Тебе делать нечего? Тебе 22 года, иди развлекайся с друзьями, найди себе альфу, — Чонгук развернулся и пошел дальше, надеясь, что его грубость наконец подействует. — Друзья в Италии, — легко отозвался Чимин, снова пристраиваясь рядом. — А альфы… знаешь, они все такие предсказуемые. А ты — нет. Ты как закрытая книга, у которой вырвали середину. Мне интересно, чем там всё закончилось. Или началось. Чонгук резко остановился и повернулся к нему. Он был выше, шире в плечах, и его аура сейчас буквально подавляла. — В моей книге нет ничего интересного, Чимин. Там только пепел. Ты хочешь испачкаться? Хочешь смотреть, как кто-то медленно гниет заживо? Тебе это кажется забавным? Чимин не отступил ни на шаг. Он поднял голову, глядя Чонгуку прямо в глаза. В этот момент он не выглядел как избалованный мальчишка из Европы. В его взгляде была пугающая глубина. — Ты думаешь, ты единственный, кто знает, что такое пепел? — тихо, почти шепотом спросил Чимин. — Чонгук, я приехал сюда не для того, чтобы развлекаться. Я приехал жить. Каждую секунду. А ты стоишь на месте и ждешь конца. Это скучно. Пошли за мороженым, это приказ. Чонгук открыл рот, чтобы ответить что-то резкое, но слова застряли в горле. Его поразило то, как Чимин произнес слово «жить» — так, будто это было величайшим сокровищем, которое можно потерять в любой момент. — Ладно, — выдохнул Чонгук, сдаваясь под этим невыносимым напором. — Но только мороженое. И потом ты идешь домой. — Договорились! — Чимин снова просиял и, прежде чем Чонгук успел среагировать, схватил его под руку. — Кстати, тебе нужно сменить парфюм. Твой пахнет грустью и старым шкафом. Я выберу тебе что-нибудь цитрусовое. Чонгук закатил глаза, но руку убирать не стал. Впервые за два года в его жизни появилось что-то, что он не мог контролировать, и это раздражающее, шумное «что-то» в белом свитере неожиданно делало мир вокруг чуточку менее серым. Кондитерская встретила их звоном колокольчика и густым, обволакивающим запахом карамели. Чимин вел себя так, будто он здесь хозяин: он быстро выбрал самый яркий десерт — лимонный тарт с горой белоснежной меренги. — Открой рот, Чонгук-щи, — Чимин поднес ложку с куском пирога прямо к губам альфы. — Не спорь, это вкус Италии. Одна ложка, и ты поймешь, ради чего стоит просыпаться по утрам. Чонгук хотел оттолкнуть его руку, но в глазах Чимина было столько настойчивого блеска, что он сдался. Яркий, взрывной вкус лимона и нежная сладость крема на мгновение вытеснили из его головы всё: серые мысли, вину, бесконечные «почему». Сахар ударил в кровь, и Чонгук замер, прислушиваясь к этому забытому ощущению удовольствия. Но идиллия длилась недолго. Когда они вышли на улицу и подошли к переходу, прямо перед ними с оглушительным визгом затормозила черная машина. Звук трущейся об асфальт резины был точь-в-точь как в ту роковую ночь. Мир Чонгука мгновенно рухнул. Звук тормозов вонзился в уши, как раскаленное железо. Перед глазами всё поплыло: яркий день сменился дождем и светом фар. Чонгук замер, его дыхание перехватило, сердце забилось в горло, выбивая рваный ритм. Он не видел улицы, он видел разбитое лобовое стекло и кровь Сохи. Пальцы онемели, а в ушах стоял невыносимый звон. Чимин, не знающий причины этого оцепенения, среагировал мгновенно, но совсем не так, как ожидал Чонгук. Он не испугался — он пришел в бешенство. — Ты что творишь, придурок?! — Чимин с силой ударил ладонью по капоту остановившейся машины. — У тебя глаза где? В багажнике?! Веди нормально, урод! Окно машины опустилось, и оттуда высунулся крупный альфа с перекошенным от злости лицом. — Свали с дороги, мелочь, пока я тебе ноги не переломал! — рявкнул водитель, выходя из машины. — Ты на кого рот открываешь? Жить надоело? Угроза в сторону Чимина подействовала на Чонгука как удар током. Паника мгновенно сменилась первобытной, ослепляющей яростью. Кто-то посмел угрожать этому «солнечному» мальчишке, который только что кормил его сладостями? Кто-то посмел говорить о смерти рядом с Чимином? Чонгук сделал шаг вперед, заслоняя Чимина собой. Его взгляд, еще секунду назад потерянный, теперь стал смертоносным. Аура альфы, тяжелая и темная, буквально придавила водителя к дверце машины. — Повтори, что ты ему сделаешь, — голос Чонгука был тихим, но от него веяло холодом могильной плиты. — Повтори еще раз. Водитель, только что собиравшийся распустить руки, вдруг побледнел. Он увидел перед собой не просто соседа, а человека, которому нечего терять. В глазах Чонгука было столько ярости и подавленного горя, что мужчина попятился. — Да ладно, парень... я просто... — он запнулся, быстро залез обратно в машину и, резко рванув с места, скрылся за поворотом. Чонгук стоял посреди дороги, тяжело дыша. Кулаки всё еще были сжаты до белизны суставов. Гнев медленно уходил, оставляя после себя пустоту и возвращающийся тремор в руках. Чимин подошел сбоку. Он не выглядел испуганным. Он внимательно смотрел на Чонгука — на его дрожащие руки, на испарину на лбу. Он мягко, почти невесомо, положил свою ладонь на кулак Чонгука. — Эй, — тихо позвал Чимин. — Он уехал. Ты его прогнал. Дыши, Чонгук-щи. Просто дыши вместе со мной. Чимин не спрашивал, что это было. Он не спрашивал про аварию. Но в его глазах Чонгук впервые увидел не только упрямство, но и глубокую печаль, как будто Чимин знал о приступах паники гораздо больше, чем хотел показать. — Пойдем домой, — прошептал Чимин, не отпуская его руки. — Хватит на сегодня «приключений».

***

Этот вечер стал переломным. В квартире Чонгука впервые за два года горел не тусклый ночник, а яркий свет на кухне. Чимин, как ни в чем не бывало, заваривал чай, пока Чонгук сидел напротив, пытаясь унять остатки дрожи в пальцах. Тишина больше не давила — она была заполнена присутствием этого невозможного омеги. — Слушай, — Чонгук поднял глаза, и в них впервые за долгое время светилось не горе, а искреннее недоумение. — Ты хоть понимаешь, что тот водитель мог тебя просто... раздавить? Ты зачем на рожон лезешь? Мало того, что материшься как сапожник, так еще и по капоту бьешь. У тебя инстинкт самосохранения в Италии украли? Чимин обернулся, держа в руках две дымящиеся кружки. Он хитро прищурился и, поставив чай на стол, принял «боевую» стойку, которая выглядела комично в его огромном белом свитере. — А ты не суди по обложке, Чонгук-щи! — Чимин сделал пару резких выпадов руками в воздухе. — Мой бывший в Италии был профессиональным боксером. Он меня многому научил. Например, как не бояться крупных монстров и куда именно нужно бить, чтобы такой «шкаф», как тот водитель, сложился пополам. Так что я вполне могу за себя постоять! Чонгук посмотрел на эти маленькие кулачки, на серьезное, сосредоточенное лицо Чимина и на его пушистый свитер. Представить этого нежного омегу, дающего отпор боксерам, было выше его сил. Сначала в груди Чонгука зародился тихий звук, похожий на кашель, а потом… он прорвался. Чонгук запрокинул голову и рассмеялся. Это был громкий, искренний, почти до слез смех, который заполнил всю квартиру, выметая из углов остатки вековой пыли и тоски. — Ты? — сквозь смех выдавил Чонгук. — Боксер? Чимин, ты же выглядишь так, будто тебя ветром может унести! Ты хоть знаешь, что я в спортзале пропадал ежедневно? Я видел настоящих тяжеловесов, и поверь — твой «бокс» против того парня закончился бы очень быстро, если бы я не вмешался. — Эй! Не смейся над моими навыками! — Чимин картинно надул губы, но в его глазах прыгали чертики радости. — Зато я заставил тебя смеяться. А это покруче любого нокаута. В этот момент в дверях, которые Чимин предусмотрительно оставил приоткрытыми, показались Намджун и Джин. Они замерли на пороге, боясь пошевелиться. Джин прижал ладонь к губам, а в глазах Намджуна блеснули слезы облегчения. Они не слышали смеха Чонгука два бесконечных года. Этот звук был для них лучшей музыкой на свете. Чонгук заметил соседей и на мгновение смутился, но не замолчал, а лишь тепло улыбнулся им. — Ваш сын — сумасшедший, — сказал он, вытирая выступившую слезу. — Но, кажется, именно такой сумасшедший мне и был нужен. Чимин победно вскинул подбородок и протянул Чонгуку кружку. — Вот именно. Пей свой чай, «спортсмен». Завтра пойдем в зал, будешь показывать свои мышцы, раз уж так хвастаешься. Чонгук впервые за долгое время почувствовал, что завтрашний день — это не приговор, а возможность.

***

На следующее утро Чонгук обнаружил, что Чимин слов на ветер не бросает. Ровно в девять утра в дверь постучали — ритмично и требовательно. Когда Чонгук открыл, он увидел Чимина в стильном спортивном костюме, с волосами, собранными в крошечный хвостик, и с самым серьезным выражением лица, на которое тот был способен. — К бою готов, тренер? — Чимин поправил лямку спортивной сумки. — Надеюсь, ты не передумал, увидев мои «опасные» кулаки? Чонгук усмехнулся. Впервые за два года он надел свои старые тренировочные вещи. Ткань плотно облегала его мышцы, которые, несмотря на перерыв, всё еще хранили былую мощь. Глядя на себя в зеркало, он едва узнавал того хмурого затворника, которым был еще вчера. Спортзал встретил их запахом железа и глухими ударами о груши. Чонгук чувствовал себя здесь как дома, в своей стихии. Он подошел к стойке с весами, разминая плечи, и краем глаза заметил, как Чимин с интересом разглядывает тренажеры. — Ну что, «боксер», покажешь мастер-класс? — подколол его Чонгук, указывая на свободную грушу. — Или сразу перейдем к тяжелым весам? Чимин не ответил. Он подошел к мешку, встал в стойку и нанес серию быстрых, четких ударов. Его движения были легкими, почти танцующими, но в них чувствовалась техника. Чонгук замер. Он не ожидал, что этот хрупкий на вид омега действительно что-то умеет. — Неплохо, — честно признал Чонгук, подходя ближе. — Но центр тяжести заваливаешь. Смотри. Он встал сзади Чимина, чтобы поправить его стойку. Его руки коснулись талии омеги, и в этот момент по залу словно прошел электрический разряд. Чонгук замер, ощущая тепло чужого тела и тонкий аромат цитрусов, который не перебивал даже запах спортзала. Чимин тоже затих, его дыхание участилось. — Вот так... — хрипло прошептал Чонгук, мягко направляя плечо Чимина. — Так удар будет сильнее. Чимин медленно обернулся. Его лицо было совсем рядом. В его глазах больше не было дерзости — только странная, щемящая нежность. — Ты сильный, Чонгук-щи, — тихо сказал Чимин. — Но твоя главная сила не в мышцах. А в том, что ты всё еще умеешь чувствовать. Даже если очень стараешься это скрыть. Чонгук быстро отстранился, чувствуя, как его броня снова начинает плавиться. Чтобы скрыть смущение, он подошел к штанге и начал тренировку с таким ожесточением, будто пытался выжать из себя все оставшиеся капли боли.

***

После тренировки они сидели в раздевалке, тяжело дыша. Чонгук вытирал лицо полотенцем, когда заметил, что Чимин как-то странно затих. Омега смотрел на свои руки, и его пальцы слегка дрожали. — Ты в порядке? — спросил Чонгук, его голос снова стал тревожным. — Перетрудился? Чимин поднял голову и улыбнулся своей «фирменной» улыбкой, но на этот раз она не достигла глаз. — Всё отлично. Просто... иногда я забываю, что у меня не так много сил, как мне хочется думать, — Чимин встал и начал собирать вещи. — Но это не важно. Главное, что сегодня ты не думал о прошлом ни одной минуты. Ведь так? Чонгук замер. Он осознал, что Чимин прав. Весь час в зале он думал только о технике удара, о тепле рук Чимина и о том, как красиво падает свет на его светлые волосы. Прошлое отступило, испугавшись этого яркого, живого присутствия. — Почему ты так заботишься об этом, Чимин? — Чонгук встал и преградил ему путь к выходу. — Ты приехал из Италии, у тебя вся жизнь впереди, а ты тратишь время на сломленного соседа. Почему? Чимин посмотрел на него снизу вверх. В его взгляде мелькнуло что-то пугающе взрослое, лишенное всякого кокетства. — Потому что «впереди» — это очень относительное понятие, Чонгук, — тихо произнес он. — Иногда «сейчас» — это всё, что у нас есть. И я хочу, чтобы твое «сейчас» было наполнено жизнью, а не пеплом. Он легонько коснулся щеки Чонгука и быстро вышел из раздевалки, оставив альфу в полном замешательстве.

***

Этот месяц пролетел для Чонгука как в тумане, но это был первый светлый туман за последние два года. Боксерские спарринги, шумные ужины у Кимов, где Намджун вечно что-то ломал, а Джин со смехом его журил, совместные прогулки — всё это медленно вытесняло из его мыслей серые тени прошлого. Имя «Сохи» больше не отдавалось в груди острой болью, оно стало тихим эхом, которое постепенно затихало под звонкий смех Чимина. Ночной город проплывал за окнами автомобиля неоновыми всполохами. Чонгук уверенно держал руль, чувствуя себя спокойным и — впервые — по-настоящему живым. Чимин сидел рядом, откинув голову на сиденье, и внимательно, почти не мигая, наблюдал за профилем альфы. — Чонгук-а, — негромко позвал омега. Его голос в тишине салона прозвучал непривычно серьезно, без тени обычной иронии. Чонгук мельком взглянул на него и снова сосредоточился на дороге. — М-м? Что такое? Чимин помедлил, а затем произнес слова, которые ударили по Чонгуку сильнее, чем любой профессиональный боксерский хук: — Не влюбляйся в меня, ладно? Пообещай. Чонгук почувствовал, как пальцы на руле непроизвольно сжались. Сердце пропустило удар. — С чего ты это взял? — попытался отшутиться он, но голос предательски дрогнул. — Я вижу, как ты смотришь, — Чимин не улыбался. Он смотрел прямо перед собой, в лобовое стекло, на бесконечную ленту асфальта. — Просто не надо. Это... это окончательно всех раздавит. И тебя, и моих родителей. И меня. В машине повисла тяжелая, удушающая тишина. Чонгук молчал. Он не мог дать ответ, потому что внутри него всё кричало об обратном. Он боялся признаться даже самому себе, что Сохи больше не была центром его вселенной. Центром стал этот невозможный, дерзкий и хрупкий омега в белом свитере. — Почему ты это говоришь? — наконец выдавил Чонгук, остановившись на красном сигнале светофора. Он повернулся к Чимину, пытаясь найти в его лице хоть тень шутки. Но Чимин лишь нежно, с какой-то вселенской грустью коснулся ладони Чонгука, лежащей на рычаге передач. — Потому что я хочу, чтобы ты жил, Чонгук. По-настоящему. А любовь ко мне... она может стать для тебя еще одной аварией. Только на этот раз ты можешь не выжить. Светофор переключился на зеленый, но Чонгук не тронулся с места. Он смотрел на Чимина и понимал: за этой солнечной улыбкой и рассказами об Италии скрывается что-то темное и неизбежное, о чем родители молчат, а Чимин лишь намекает.

***

Эта неделя стала для Чонгука персональным кругом ада, который он выстроил сам. Он понимал: предупреждение Чимина опоздало. Он уже влюблен. Влюблен в то, как Чимин щурится на солнце, влюблен в его дерзость, в его смех, который вытащил Чонгука из могилы. Но слова «это окончательно всех раздавит» эхом отдавались в голове. Чонгук боялся. Он только-только начал дышать, и мысль о том, что новая любовь может принести еще большие разрушения, парализовала его. Чонгук закрылся. Он перестал открывать дверь на знакомый ритмичный стук. Он уходил на пробежку в четыре утра, когда весь дом еще спал, и возвращался поздно ночью, лишь бы не столкнуться с Чимином в коридоре. Он видел в глазок, как Чимин пару раз подходил к его двери. Омега не стучал долго — он просто стоял там минуту, прислонившись лбом к холодному дереву, а потом уходил, понурив плечи. И каждый раз Чонгуку хотелось сорвать замки, прижать его к себе и никогда не отпускать. Но страх был сильнее. «Если я прикоснусь к нему, я его погублю. Или он погубит меня», — думал Чонгук, сидя в темноте своей гостиной. — «Почему он так уверен в катастрофе?» На шестой день молчания Чонгук не выдержал. Он столкнулся на лестнице с Намджуном. Старший альфа выглядел постаревшим на десять лет. В руках он нес пакет с лекарствами, которые пытался спрятать за спину, увидев соседа. — Чонгук-а... — Намджун вздохнул, и в этом вздохе было столько усталости. — Ты совсем пропал. Чимин... он очень расстроен. Он думает, что обидел тебя чем-то в ту ночь в машине. — Нет, хён, — Чонгук опустил взгляд на аптечный пакет. — Он не обидел. Он просто... сказал правду, которую я не хочу слышать. Намджун промолчал, но его рука, лежащая на перилах, заметно дрогнула. — Чимин — это подарок, который нам дали на время, Чонгук. И он это знает лучше всех нас. Не злись на него за прямоту. Он просто хочет уберечь тебя от того, через что мы с Джином проходим каждый день. Чонгуку казалось, что он поступает правильно, выстраивая стену молчания. Он убеждал себя, что так будет лучше для всех: если он не будет видеть Чимина, чувства утихнут, а «катастрофа», о которой предупреждал омега, не случится. Но на седьмой день его одиночество прервал Сокджин. Джин постучал не в дверь, а просто тихо зашел, когда Чонгук возвращался с очередной ночной прогулки. В руках у старшего омеги была тарелка с домашним печеньем, но на лице не было привычной радостной улыбки. — Чонгук-а, — мягко позвал Джин, присаживаясь за стол. — Ты уже неделю как призрак. Я вижу, что ты избегаешь Чимина. И я вижу, как он увядает без твоего общества. Расскажи мне, что произошло в ту ночь в машине? Почему вы поссорились? Чонгук долго молчал, глядя в окно на пустую улицу. — Он сказал мне не влюбляться в него, хён, — глухо ответил альфа. — Сказал, что это всех раздавит. Я не понимаю, почему он так говорит. Он ведет себя так, будто наше счастье — это преступление. Я испугался... испугался, что снова принесу кому-то боль, как это было с Сохи. Джин тяжело вздохнул и накрыл ладонь Чонгука своей. Его рука была теплой и дрожала от скрытого волнения. — Мой мальчик... — Джин замолчал на мгновение, подбирая слова. — Чимин очень сложный. Он вырос вдали от нас, у бабушки, и он привык справляться со всем сам. В Италии он столкнулся с чем-то, что его сильно ранило — не физически, а душевно. Он боится привязываться, потому что думает, что он «сломанный» и не заслуживает простого счастья. Чонгук нахмурился, вслушиваясь в каждое слово. — Он не хочет, чтобы ты страдал, — продолжал Джин. — Но он не понимает, что его отсутствие причиняет тебе гораздо больше боли, чем его присутствие. Пожалуйста, Чонгук-а... будьте дружными. Не нужно сразу «влюбляться» или «обещать вечность», если ты боишься. Просто будь рядом. Ему так нужен друг, который не будет смотреть на него как на «хрупкую вазу», а будет спорить, тренироваться и смеяться вместе с ним. Чонгук посмотрел на Джина и увидел в его глазах немую просьбу. Родительское сердце чувствовало, что только Чонгук может вернуть Чимину тот свет, который начал гаснуть в его глазах за эту неделю. — Я не хочу, чтобы вы враждовали, — прошептал Джин. — Вы оба через многое прошли. Помогите друг другу. Пожалуйста. Вечером того же дня Чонгук долго стоял перед дверью Кимов. В голове крутились слова Джина. «Просто будь рядом». Это звучало так просто и так невыносимо сложно одновременно. Он нажал на звонок. Дверь открыл Чимин. На нем была огромная домашняя футболка, волосы были растрепаны, а под глазами залегли тени. Увидев Чонгука, он замер, и в его взгляде смешались надежда и страх. — Я пришел сказать, что я плохой слушатель, — первым нарушил тишину Чонгук. — Ты просил не влюбляться, но я не умею следовать инструкциям. Но я обещаю другое: я больше не буду убегать. Чимин закусил губу, его пальцы вцепились в дверной косяк. — Чонгук... я же серьезно говорил. Это опасно. — Жить вообще опасно, Чимин-а, — Чонгук сделал шаг вперед, сокращая расстояние. — Ты сам меня этому учил целый месяц. Пошли завтра в зал? Нам нужно отработать твой «боксерский» удар, а то ты за неделю совсем расслабился. Чимин шмыгнул носом, и на его губах наконец появилась слабая, но настоящая улыбка. — Ты невыносим, Чонгук-щи. — Я знаю. Так что, в девять утра? Чимин кивнул, и в этот момент напряжение, висевшее между ними неделю, наконец лопнуло. Они еще не знали, что ждет их впереди, но Чонгук решил: он больше не позволит страху лишать его того тепла, которое принес в его жизнь этот омега. Зал в этот утренний час был почти пуст, наполнен лишь глухим эхом их шагов и ритмичным звуком работающих кондиционеров. Воздух казался наэлектризованным — неделя молчания всё еще вибрировала между ними, как натянутая струна. Чимин старательно колотил по боксерскому мешку, но его удары были непривычно слабыми, лишенными той задорной энергии, что была месяц назад. Чонгук стоял позади, наблюдая за каждым его движением, пока наконец не выдержал. Он сделал шаг вперед и, вместо того чтобы поправить стойку, просто обхватил Чимина со спины, заключая его в крепкое, собственническое объятие. — Хватит мучить мешок, — выдохнул Чонгук ему в макушку. Его голос был низким и слегка вибрировал от волнения. — Почему ты убегаешь, Чимин-а? Почему ставишь эти барьеры, когда мы только начали дышать? Чимин замер в его руках, выронив боксерские перчатки на пол. Он не пытался вырваться, напротив, на мгновение расслабился, прижимаясь спиной к широкой груди альфы. — Я не убегаю... я просто боюсь, что ты разобьешься об меня, — прошептал омега. — За этот месяц ты сделал то, что не удавалось никому, — Чонгук уткнулся носом в его шею, вдыхая родной запах цитрусов. — Ты вытащил меня из бездны. Я два года заживо съедал себя из-за Сохи, тонул в вине, а ты... ты просто пришел и заставил меня смеяться. Ты очистил моё прошлое, Чимин. Почти полностью. Не заставляй меня снова возвращаться в ту темноту. Чимин медленно повернулся в его объятиях, глядя Чонгуку прямо в глаза. Его взгляд был пытливым и полным какой-то скрытой боли. — Раз ты заговорил об этом... — Чимин запнулся, его пальцы несмело коснулись плеча альфы. — Чонгук-а, как это случилось? Та авария... что произошло на самом деле? Лицо Чонгука мгновенно изменилось. Взгляд остекленел, а руки, только что нежно сжимавшие омегу, заметно напряглись. Тень прошлого, которую он так старательно выжигал весь месяц, на секунду снова промелькнула в его глазах. — Не лезь туда, Чимин, — отрезал Чонгук, отстраняясь и разрывая контакт. Его голос стал холодным и плоским, как лезвие ножа. — Не надо трогать то, что уже похоронено. Это прошлое, и оно не имеет значения для того, что происходит между нами сейчас. Он отвернулся к стойке с гантелями, давая понять, что разговор окончен. В зале снова воцарилась тишина, но теперь она была другой — тяжелой от недосказанности. Чонгук не хотел признаваться даже себе, что рассказ об аварии значил бы снова пережить ту ночь, а он слишком дорожил тем хрупким миром, который Чимин построил вокруг него. Чимин смотрел на его напряженную спину и понимал: Чонгук не просто «не хочет говорить». Он всё еще хранит внутри осколки той ночи, и эти осколки могут в любой момент ранить их обоих.

***

Три месяца пролетели как один день. Чонгук начал по-настоящему оживать: в его смехе больше не было горечи, а в движениях появилась былая уверенность. Чимин стал для него не просто соседом, а кислородом, которым он дышал каждую секунду. Но прошлое, которое он так старательно заталкивал в самые темные углы сознания, решило нанести ответный удар. Последнюю неделю Чонгука изводили кошмары. Каждую ночь он снова оказывался на том мокром шоссе, слышал визг тормозов и видел лицо Сохи. Этой ночью крик Чонгука был настолько отчаянным, что прорезал тишину пустой квартиры и донесся до Чимина через стенку. Омега, не раздумывая, бросился к соседу, открыв дверь своим запасным ключом. В спальне Чонгука царил хаос. Простыни были скомканы, а сам альфа метался по кровати, захлебываясь в собственном крике. — Сохи! Нет! Прости меня... не уходи! Пожалуйста, только не сейчас! — срывающийся голос Чонгука был полон такой невыносимой муки, что у Чимина сжалось сердце. Чимин подбежал к кровати и схватил Чонгука за плечи, пытаясь вытащить его из этого липкого кошмара. — Чонгук! Проснись! Это просто сон, Чонгук-а, открой глаза! — Чимин тряс его, почти плача от страха за него. — Я здесь! Слышишь? Я рядом! Чонгук резко вскинулся с диким криком, его глаза широко распахнулись, но в них еще стоял ужас той аварии. От неожиданности и силы его движения Чимин качнулся назад, теряя равновесие, и едва не упал на пол. Но реакция Чонгука была мгновенной. Он перехватил Чимина за руку, сильным рывком притянул к себе, усаживая прямо перед собой на кровать. В комнате повисла тяжелая тишина, нарушаемая только рваным дыханием альфы. Чонгук был полностью обнажен до пояса, его горячая кожа блестела от пота, а мышцы перекатывались под кожей от остаточного напряжения. Он уткнулся носом в изгиб шеи Чимина, жадно, почти судорожно вдыхая его запах — тот самый цитрус и свежесть, которые возвращали его в реальность. — Дыши... просто дыши... — шептал Чимин, чувствуя, как его собственные щеки начинают гореть. Он был так близко к обнаженному телу Чонгука, чувствовал его жар и силу, и это смущение мешалось с огромным желанием защитить этого сильного мужчину от его собственных демонов. Чонгук сжимал его так крепко, словно Чимин был единственным якорем, не дающим ему окончательно утонуть в прошлом. — Ты здесь... — глухо прохрипел Чонгук, не отрываясь от его шеи. — Пожалуйста, не уходи. Твой запах... он вытесняет запах гари и дождя. Побудь со мной. Чимин осторожно положил ладонь на влажную спину Чонгука, чувствуя, как бешено колотится сердце альфы под его пальцами. Смущение никуда не делось, но сейчас оно было вторичным. Главным было то, что Чонгук впервые позволил Чимину увидеть свою самую уязвимую сторону. Тишина в комнате стала осязаемой, густой и лечебной. Чонгук так и не отпустил Чимина, продолжая прижиматься к нему, словно впитывая саму жизнь через кожу омеги. Его горячее дыхание постепенно выравнивалось, а бешено колотившееся сердце замедляло свой бег, подстраиваясь под спокойный ритм Чимина. Они просидели так до самого рассвета. Чимин не задавал вопросов, он просто был рядом, перебирая пальцами отросшие волосы на затылке Чонгука, а альфа впервые за два года спал без сновидений, уткнувшись носом в плечо омеги. Это физическое единение — кожа к коже, тепло к теплу — связало их крепче любых клятв. Когда первые лучи солнца робко пробились сквозь шторы, Чонгук отстранился. Его взгляд был уставшим, но на удивление ясным. — Собирайся, Чимин-а, — тихо, но твердо сказал он. — Пора.

***

Кладбище встретило их звенящей тишиной и запахом мокрой хвои. Чонгук уверенно шел по знакомым тропинкам, крепко сжимая руку Чимина. Он больше не прятался. Они остановились у надгробия с именем «Сохи». Чонгук долго смотрел на фотографию улыбающейся девушки, а затем заговорил — глухо, выплескивая всё, что копилось внутри. — Мы ссорились в ту ночь, — начал он, и его голос дрогнул. — Я был злым, я давил на газ, хотел что-то доказать... Она просила меня притормозить, смеялась, пыталась успокоить. А я не слушал. Я просто хотел быть правым. А потом — свет фар, визг... и тишина. Я выжил, а она — нет. Потому что я был идиотом, Чимин. Я убил её своим упрямством. Он закрыл глаза, ожидая, что привычная бездна снова поглотит его. Но вместо этого он почувствовал, как Чимин обхватил его ладонь обеими руками, прижимая к своему сердцу. — Посмотри на меня, Чонгук, — голос Чимина был полон такой силы, которой альфа в нем и не подозревал. — Ты не Бог, чтобы распоряжаться жизнями. Ты совершил ошибку, страшную, непоправимую... но ты наказал себя на два года одиночества. Хватит. Сохи любила тебя, и я уверен — она бы меньше всего хотела видеть тебя таким: мертвым при жизни. Чимин шагнул ближе к надгробию, не отпуская руки Чонгука. — Прости его, Сохи-я, — прошептал омега, глядя на фото. — Отпусти его. Теперь я буду о нем заботиться. Я вытащу его, обещаю. Чонгук посмотрел на Чимина — хрупкого, бледного, но стоящего между ним и его прошлым как несокрушимая стена. В этот момент бездна, которая тянула его вниз столько лет, начала осыпаться. На её месте не осталось пустоты — там был Чимин. — Спасибо, — прошептал Чонгук, впервые за долгое время по-настоящему вдыхая воздух полной грудью. — Спасибо, что не побоялся испачкаться в моем пепле. Чимин нежно улыбнулся и потянул его к выходу с кладбища. — Пошли домой, Чонгук-а. У нас впереди еще много дел. И начни наконец улыбаться — тебе это идет гораздо больше, чем твоя «мрачная броня». Чонгук в последний раз обернулся к могиле, мысленно попрощавшись. Он уходил не один. Он уходил в жизнь, которую ему подарил этот невозможный омега из Италии.

***

Чонгук стоял у окна в гостиной Кимов, глядя на заходящее солнце. Чимин только что ушел в свою комнату, уставший, но улыбающийся. В душе альфы бушевал океан чувств. Он закрыл глаза и прошептал, не заметив, что Намджун и Джин зашли в прихожую: — Спасибо тебе, Чимин-а... Ты вытащил меня из ада. Я люблю тебя так сильно, как никогда не любил Сохи. Я буду беречь тебя каждой каплей своей крови. Ты — мой весь мир. Он произнес это с такой фанатичной преданностью, что по спине Джина пробежал холодок. Старшие Кимов переглянулись и молча ушли в свою спальню, плотно закрыв дверь. В спальне воцарилась тяжелая тишина. Джин присел на край кровати, его плечи поникли. — Ты слышал его, Джун-и? — голос Джина дрожал. — Он любит его. По-настоящему. Больше жизни. Намджун тяжело вздохнул, снимая очки и потирая переносицу. Его лицо казалось каменным. — Слышал. И это именно то, чего я боялся больше всего. Мы хотели вытащить Чонгука из бездны, и мы это сделали. Но мы не можем позволить им быть вместе. — Но почему?! — Джин поднял на мужа полные слез глаза. — Они так счастливы! Чонгук стал другим человеком! — Именно поэтому, Джин-и, — Намджун сел рядом и взял мужа за руку. — Чонгук уже один раз сломался. Если он привяжется к Чимину как к мужу, если они станут одной плотью, а потом... потом случится неизбежное... Чонгук просто не выживет. Второй раз он не соберет себя по кускам. Мы поддерживаем его, мы любим его как сына, но мы должны остановить это. Джин всхлипнул, закрывая лицо руками. — Значит, только дружба? — Только дружба, — твердо отрезал Намджун. — Никаких отношений, никакой свадьбы. Мы не позволим им пожениться. Мы должны уберечь Чонгука от новой трагедии, даже если ради этого нам придется разбить сердца им обоим. Чимин скоро... он уйдет, а Чонгук должен остаться жить. Сокджин зашел в комнату сына, чтобы позвать его к обеду, но через мгновение коридор пронзил его полный ужаса крик: — Чимин! Чимин-а! Боже, Намджун! Чонгук, чей слух теперь был настроен на каждое движение в этом доме, первым ворвался в комнату. Он увидел Чимина, лежащего на полу — бледного, как мрамор, и пугающе неподвижного. Сердце альфы пропустило удар, а затем забилось с утроенной силой, ведомое инстинктом защиты. Он упал на колени, в мгновение ока подхватывая Чимина на руки и прижимая к своей широкой груди. — Чимин-а... малыш, открой глаза, — шептал Чонгук, его голос дрожал от нежности и паники. — Я здесь, я рядом, любовь моя... Пожалуйста, дыши. Намджун, вбежавший следом, замер на пороге. Вид Чонгука, так собственнически и отчаянно сжимающего его сына, вызвал в нем не сочувствие, а глухую, защитную ярость. Он вспомнил свой ночной разговор с Джином и их решение уберечь Чонгука от неизбежной боли. — Отойди от него! — выкрикнул Намджун, и в его голосе слышалась почти ненависть. — Не смей его касаться, Чонгук! Положи его сейчас же! Чонгук вздрогнул от этого окрика, но рук не разжал. В этот момент Чимин слабо застонал и медленно открыл глаза. Он выглядел растерянным, глядя на побледневшего Чонгука и разъяренного отца. — Чонгук-а?.. Папа?.. — прошептал Чимин, пытаясь сфокусировать взгляд. — Что случилось? У меня просто... голова закружилась. Кажется, я слишком долго не ел, я просто проголодался... Напряжение в комнате немного спало, но тяжелый взгляд Намджуна всё еще был прикован к рукам Чонгука, которые всё никак не отпускали омегу. — Я сейчас! — Чонгук, словно очнувшись, осторожно опустил Чимина на кровать. — Я мигом. Чимин-а, я куплю те самые итальянские сладости, которые ты любишь, и те лимонные тарты. Жди меня! Он выбежал из квартиры, едва не сбив дверь с петель, готовый скупить весь город, лишь бы на щеках Чимина снова появился румянец. Когда дверь за ним захлопнулась, Намджун повернулся к Джину. В комнате повисла тяжелая тишина. — Ты видел это? — тихо спросил Намджун. — Он назвал его «любовь моя». Джин, мы опоздали. Он прирос к нему душой, а мы знаем, чем это закончится. Нам нужно действовать жестче, иначе мы погубим их обоих. Чимин, лежа на подушках, слышал их шепот, и его сердце сжалось. Он знал, что его «голод» был лишь прикрытием, и понимал, что время, которое он так хотел провести с Чонгуком, начинает стремительно утекать.

***

Чонгук летел по лестнице, перепрыгивая через ступеньки. В руках он сжимал крафтовые пакеты, от которых пахло свежей лимонной цедрой и ванилью — всё самое лучшее, самое сладкое, что только можно было найти в округе. Сердце колотилось от одной мысли: «Только бы ему стало лучше, только бы он улыбнулся». Он ворвался в квартиру Кимов, запыхавшийся, с горящими глазами, и сразу направился к комнате Чимина. Но на пороге, словно каменная стена, вырос Намджун. Его взгляд был холодным и колючим, каким Чонгук не видел его никогда за все два года их соседства. — Стой где стоишь, — глухо произнес Намджун, не давая Чонгуку сделать и шага. — Хён, я принес... там лимонные тарты, как он любит, — Чонгук попытался обойти его, но Намджун жестко уперся ладонью ему в грудь. — Я сказал — хватит. Ты больше не подойдешь к Чимину, Чонгук. И не смей называть его «любовью». Никогда. Чонгук замер, чувствуя, как пакеты в руках начинают дрожать. — О чем ты говоришь, хён? Я просто хочу помочь... — Помочь? — Намджун горько усмехнулся, и в его голосе прорезалась ядовитая сталь. — Ты уже «помог» одной омеге, Чонгук. Ты погубил Сохи. Мы вытаскивали тебя из бездны два года, мы сочувствовали тебе, мы были рядом... Но я не позволю тебе сделать то же самое с моим сыном. Твоя любовь — это черная метка. Рядом с тобой люди ломаются и умирают. Я не допущу, чтобы с Чимином случилось нечто подобное. Эти слова ударили Чонгука в самое сердце, сильнее, чем любая авария. Пакет со сладостями выскользнул из его пальцев и с глухим звуком упал на пол. Нежная меренга смялась, лимонный крем испачкал бумагу, но Чонгук этого не заметил. Ему было безумно, невыносимо обидно. Человек, который два года был ему вместо отца, который подставлял плечо, когда Чонгук не мог стоять на ногах, теперь использовал его самую страшную рану как оружие. Намджун ударил в самое больное место — в его вину перед Сохи. — Ты... ты правда так думаешь? — прошептал Чонгук, и его голос надломился. — Ты считаешь меня проклятым? После всего, что мы прошли? — Я думаю о безопасности своего сына, — отрезал Намджун, хотя в глубине его глаз мелькнула тень сожаления. — Уходи, Чонгук. Оставь нас в покое. Твое присутствие в этой семье больше не желательно. Из комнаты послышался слабый голос Чимина, зовущий Чонгука, но Намджун захлопнул дверь перед самым носом альфы. Чонгук остался стоять в пустом коридоре, глядя на раздавленные сладости на полу. Внутри него снова начала разрастаться та самая ледяная пустота, от которой Чимин его так долго лечил. Только на этот раз она была еще страшнее, потому что ее породили те, кому он доверял больше всего. Слова Намджуна стали для Чонгука финальным приговором. Весь тот свет, который Чимин по крупицам собирал в его душе три месяца, в одно мгновение выгорел, оставив лишь едкий пепел вины. «Твоя любовь — это черная метка». Эти слова бились в его мозгу в такт шагам, когда он, не оглядываясь, выходил из их дома. Он не зашел к себе. Он просто сел в машину и поехал прочь из города, чувствуя, что каждое мгновение рядом с Чимином теперь превращается в яд. Он поверил. Поверил, что он — проклятие, и единственный способ спасти Чимина — это исчезнуть. В квартире Кимов стояла звенящая, мертвая тишина, которую внезапно прорезал отчаянный всхлип. Чимин, собрав последние силы, выполз из комнаты и замер в коридоре, глядя на раздавленные лимонные сладости на полу. Пакеты, которые Чонгук выбирал с такой любовью, теперь выглядели как символ их разрушенного счастья. — Он ушел? — голос Чимина сорвался на крик. — Папа, он правда уехал?! Джин бросился к сыну, пытаясь подхватить его под руки, но Чимин оттолкнул его, оседая на пол прямо рядом с испачканной кремом бумагой. Слезы градом катились по его бледным щекам. — Как он мог... — задыхаясь от плача, шептал Чимин. — Я ведь говорил, что люблю его. Я вытаскивал его из бездны, я отдавал ему всё свое время, все свои силы! А он... стоило возникнуть первой проблеме, стоило отцу прикрикнуть — и он сбежал! Сбежал, как трус! Джин прижал сына к себе, гладя его по волосам, сам едва сдерживая слезы. Намджун стоял в тени коридора, его лицо было серым, а в глазах читалось тяжелое осознание того, какую рану он нанес обоим. — Папа, я полюбил его! — Чимин вцепился в домашнюю кофту Джина, захлебываясь от рыданий. — Плевать мне на запреты, плевать на всё! Я хотел прожить свои дни с ним! А он... Наверное, его любовь к Сохи всё-таки сильнее, чем ко мне. Вина перед ней для него важнее, чем жизнь со мной. Он не смог выбрать меня. Он выбрал свое прошлое. Чимин спрятал лицо в ладонях, и его плач стал тихим, надрывным, от которого у Джина разрывалось сердце. — Он просто сдался, — прошептал Чимин сквозь зубы. — Он оставил меня умирать в этой тишине в одиночку. В это время Чонгук гнал машину по ночному шоссе, а по его лицу текли злые, горькие слезы. Он ненавидел себя. Ненавидел за то, что слаб, за то, что поверил Намджуну. Но в его голове пульсировала только одна мысль: «Если я останусь — он погибнет. Если я уеду — он будет жить. Пусть он ненавидит меня, пусть считает предателем, но он должен дышать». Он не знал, что своим уходом он нанес Чимину удар гораздо более страшный, чем любая авария.

***

Месяц в загородном доме превратил Чонгука в тень того человека, которым он когда-то был. Стены его добровольной тюрьмы были буквально заклеены фотографиями Чимина — случайными кадрами, которые по его заказу делали нанятые люди. Чонгук сидел на полу в окружении этого бумажного алтаря. В руках он сжимал большой портрет Чимина, на котором тот смеялся, щуря глаза на солнце. Чонгук медленно провел пальцами по глянцевой бумаге, а затем прижался к ней губами, оставляя на портрете след своего отчаяния. — Прости меня, мой маленький... — шептал он в пустоту комнаты. — Я трус. Я испугался слов твоего отца, испугался, что я — яд. Но без тебя я не просто умираю... я уже мертв. На столе стояла открытая коробка тех самых лимонных сладостей. Чонгук механически откусил кусочек, чувствуя на языке кислинку, которая теперь казалась ему вкусом самой жизни. Он ел их каждый день, словно это было единственное причастие, связывающее его с тем коротким летом, когда он был счастлив. В какой-то момент Чонгук понял: его жизнь в этом доме — это не спасение Чимина, это медленное самоубийство обоих. Он посмотрел на свои руки, которые всё еще помнили тепло Чимина в ту ночь после кошмара. — Я люблю тебя безумно, — признался он портрету, и в его голосе впервые за месяц прозвучала сталь. — Да, я боюсь. Боюсь, что обожгусь снова. Боюсь, что Намджун прав, и я приношу беду. Но я больше не могу дышать этим холодным воздухом в одиночестве. Он встал, сбрасывая с себя оцепенение. Он больше не позволит чужим страхам диктовать ему, как любить. Чонгук быстро собрал вещи, бережно уложив в сумку тот самый большой портрет. Его сердце бешено колотилось — он возвращался. Безответственно, безумно, наперекор всем запретам. Когда Чонгук подъехал к их дому, было уже темно. Он поднялся на знакомый этаж, чувствуя, как внутри всё сжимается от предвкушения и ужаса. Что, если Чимин не захочет его видеть? Что, если Намджун просто не пустит его на порог? Он подошел к двери Кимов и замер. Из-за двери не доносилось ни смеха, ни звуков телевизора — только тишина, которая казалась болезненно тяжелой. Чонгук поднял руку и постучал. Не осторожно, как раньше, а требовательно и громко. — Чимин! — крикнул он, прижимаясь лбом к двери. — Чимин, это я! Открой, пожалуйста! Я знаю, что я поступил как последний подонок, что я сбежал... Но я вернулся! Я больше никуда не уйду, слышишь?! Плевать на проклятия, плевать на всё! Я люблю тебя больше своей жизни! За дверью послышались торопливые шаги. Замок щелкнул, и дверь распахнулась. На пороге стоял Чимин — он выглядел таким хрупким и бледным, что у Чонгука перехватило дыхание. В глазах омеги застыли слезы, которые он даже не пытался вытереть. — Ты... — прошептал Чимин, не веря своим глазам. — Ты вернулся? Чонгук не стал ждать ответа. Он шагнул вперед, подхватил Чимина на руки и прижал к себе так крепко, словно боялся, что тот сейчас растает, как морок. — Я здесь, малыш. Прости меня. Я никогда больше не оставлю тебя. Никогда. Взгляд Чимина был пустым. В нем не было ни ярости, ни облегчения — только выжженная пустыня. Он не пытался вырваться, но его тело в руках Чонгука казалось безжизненным, словно сделанным из холодного мрамора. — Отпусти, — негромко произнес Чимин. Его голос звучал ровно, пугающе спокойно. — Ты всё сделал правильно месяц назад, Чонгук. Ты ушел. Ты избавил себя от обузы, а меня — от иллюзий. Мы чужие люди. Оставь меня в покое и больше не появляйся здесь. Чонгук вздрогнул, словно от пощечины. Эта безэмоциональность ранила больнее, чем если бы Чимин кричал или бил его в грудь. Но альфа не разжал пальцев. Напротив, он перехватил тонкое запястье омеги крепче, чувствуя под кожей его слабый, прерывистый пульс. — Нет, — твердо отрезал Чонгук, делая шаг вглубь квартиры, буквально заставляя Чимина смотреть на него. — Я совершил самую большую ошибку в жизни, когда послушал твоего отца. Я позволил чужому страху отравить нас. Но больше этого не будет. Чимин горько усмехнулся, глядя куда-то в сторону. — Поздно. Ты уже всё разрушил. Уходи к своим призракам, Чонгук. — Я не уйду! — Чонгук резко притянул его к себе, заставляя уткнуться носом в свою шею, туда, где бешено билась жилка. — Собирай вещи, Чимин. Мы уезжаем. Прямо сейчас. В Италию, в Рим, куда угодно. Туда, где нет твоего отца с его запретами и моего прошлого с его тенями. Я заберу тебя, и мы будем жить только друг для друга. Чимин замер. Слово «Италия» отозвалось в нем острой судорогой. Он вспомнил залитые солнцем улицы, которые он покинул, чтобы умереть дома, рядом с родителями. — В Италию? — переспросил он, и в его голосе впервые прорезалась живая боль. — Ты хоть понимаешь, что ты предлагаешь? Ты хочешь сбежать от реальности? — Я хочу спасти нас! — воскликнул Чонгук, его глаза горели лихорадочным блеском. — Там ты был счастлив, там ты смеялся на тех фото, что мне присылали. Я создам для тебя мир, в котором никто не посмеет сказать, что наша любовь — это проклятие. В этот момент в коридоре появился Намджун. Он выглядел постаревшим на десятилетие, его рука тяжело опиралась на косяк двери. Напряжение в прихожей достигло предела, воздух буквально вибрировал от невысказанных слов и старой боли. Намджун, чье лицо исказилось от гнева, шагнул вперед, пытаясь оттеснить Чонгука от двери. — Ты не слышал?! — прорычал Намджун, его голос сорвался на хрип. — Пошел вон! Провались сквозь землю, исчезни, как исчез месяц назад! Не смей мучить моего сына своими сказками об Италии. Ты уже показал, чего стоит твоя «любовь», когда поджал хвост и сбежал. Уходи, пока я не вызвал полицию! Чонгук не шелохнулся, его пальцы всё еще крепко сжимали запястье Чимина. — Я никуда не уйду без него, — упрямо повторил он, глядя Намджуну прямо в глаза. Но в этот момент из глубины квартиры послышались уверенные шаги. Высокий, атлетично сложенный альфа с холодным взглядом и безупречной осанкой вышел в коридор. Это был Крис — тот самый бывший из Италии, о котором Чимин в шутку рассказывал в спортзале. Но сейчас его присутствие не казалось шуткой. Крис подошел к Чимину и по-хозяйски положил руку ему на плечо, заставляя Чонгука невольно ослабить хватку. — Довольно, — голос Криса был ровным, с легким иностранным акцентом. Он притянул Чимина к себе, обнимая за талию. — Перестань мучить себя надеждой, Чимин-а. Ты же сам звал меня, помнишь? Тебе нужен кто-то надежный, а не тот, кто бросает тебя в трудную минуту. Крис перевел взгляд на Чонгука, и в его глазах блеснула откровенная насмешка. — Он — мой омега. Мы возвращаемся к тому, с чего начали. Уходи, парень. Ты здесь лишний. Внутри Чонгука что-то окончательно оборвалось. Вся боль последнего месяца, вся вина перед Сохи и вся безумная любовь к Чимину превратились в одну ослепляющую вспышку ярости. Увидеть чужие руки на талии своего Чимина было выше его сил. — Твой? — прошипел Чонгук. — Повтори еще раз. Не дожидаясь ответа, Чонгук резко рванулся вперед. Удар пришелся Крису прямо в челюсть, отбросив его к стене. Чимин вскрикнул, отпрянув в сторону, а Намджун попытался их разнять, но было поздно. Крис, будучи опытным бойцом, мгновенно сгруппировался. Он вытер кровь с разбитой губы и с хищной улыбкой бросился на Чонгука. Это не было похоже на спортивный спарринг в зале. Это была грязная, жестокая драка двух альф, готовых разорвать друг друга за право обладания. Глухие удары о стены, звон разбитой вазы в прихожей, тяжелое дыхание и рык. Чонгук дрался как одержимый, вкладывая в каждый удар всю свою ненависть к самому себе и к этому «идеальному» прошлому Чимина. — Прекратите! — кричал Чимин, закрывая лицо руками, его голос дрожал от ужаса. — Чонгук, остановись! Крис, хватит! Они повалились на пол, снося вешалку с одеждой. Чонгук подмял Криса под себя, нанося удар за ударом. — Он не твой! — рычал Чонгук, его костяшки были разбиты в кровь. — Ты больше к нему не прикоснешься! Намджун и выбежавший на шум Джин наконец сумели вцепиться в Чонгука, оттаскивая его в сторону. — С ума сошел?! — кричал Джин, пытаясь удержать разъяренного альфу. Крис тяжело поднялся, сплевывая кровь на ковер. Его лицо было в кровоподтеках, но он продолжал смотреть на Чонгука с превосходством. — Ты просто дикое животное, — выдохнул он. — Чимину не нужен убийца и психопат. Ему нужен покой. Чонгук рвался из рук Намджуна, его грудь тяжело вздымалась, а взгляд был прикован к Чимину. Омега стоял у стены, дрожа всем телом, и в его глазах, полных слез, Чонгук не видел поддержки — только глубокий, бесконечный испуг. — Посмотри на него, — тихо сказал Намджун, удерживая Чонгука. — Ты снова принес в этот дом только насилие и страх. Уходи. Пока ты не разрушил его окончательно.

***

Прошел год. Год, который превратил Чонгука в тень, преследующую Чимина по пятам. Он выполнил приказ Намджуна и ушел из их дома, но он не ушел из жизни Чимина. Чонгук стал невидимым хранителем. Он всегда был рядом: в машине за углом, когда Чимин шел на работу; в тени деревьев в парке; за соседним столиком в кафе, скрытый козырьком кепки. Он жил ради этих коротких мгновений, когда мог видеть профиль Чимина. Каждую неделю у порога квартиры Кимов появлялись пакеты. Дорогие украшения от Dior, эксклюзивные часы, редкие коллекционные книги и сладости, которые привозили из самой Италии. Чонгук тратил целые состояния, пытаясь выкупить свое прощение. Но Чимин оставался непоколебим. Он не открыл ни одной коробки. Пакеты скапливались в прихожей, а затем Намджун молча выносил их обратно или отдавал на благотворительность. Для Чимина эти подарки были лишь болезненным напоминанием о человеке, который бросил его, а затем вернулся с кулаками. Чимину исполнилось 23. Он стал еще изящнее, но в его глазах навсегда поселилась холодная меланхолия. Чонгуку исполнилось 29. Он осунулся, в его черных волосах появилась первая седина, а взгляд стал тяжелым, полным накопленной боли. Однажды вечером, когда Чимин возвращался домой под проливным дождем, Чонгук больше не смог прятаться. Он преградил ему путь прямо у подъезда. Он был весь промокший, без зонта, в одной тонкой рубашке. — Чимин... — его голос прозвучал как надломленный стон. — Пожалуйста. Просто один взгляд. Чимин остановился, крепче сжимая ручку зонта. Он смотрел на Чонгука как на незнакомца, хотя сердце в груди предательски заныло. — Мы всё сказали друг другу год назад, Чонгук-щи. Уходи. Чонгук рухнул на колени прямо в лужу, хватая Чимина за полы пальто. Это было зрелище, от которого сжималось сердце: сильный, гордый альфа умолял о прощении, стоя в грязи. — Я совершил ошибку! Я был идиотом, я испугался... Но этот год... этот год без тебя был хуже смерти! — Чонгук рыдал, не скрывая слез, которые смешивались с дождем. — Прости меня. Позволь мне просто быть твоей тенью. Я не прошу любви, я прошу шанса искупить вину. Я люблю тебя так сильно, что это меня убивает! Намджун и Джин, услышав шум, вышли на балкон. Они сверху наблюдали за этой сценой: их бывший сосед, которого они считали угрозой, теперь валялся в ногах у их сына, буквально вымаливая крохи внимания. Джин прикрыл рот рукой, чувствуя, как по щекам текут слезы. — Боже мой, Намджун... Посмотри на него. Прошел целый год, а он не отступил ни на шаг. Намджун молчал, его челюсти были крепко сжаты, но в глазах больше не было прежней ненависти. Только глубокое, тяжелое потрясение. — Его любовь к нашему сыну... она слишком большая, Джин-и, — тихо произнес Намджун. — Она за гранью разумного. Я думал, он забудет через месяц, но он сгорает заживо прямо у нас на глазах. Никто никогда не будет любить Чимина так, как этот сумасшедший. Чимин смотрел сверху вниз на дрожащие руки Чонгука. Он видел разбитые костяшки, видел отчаяние в глазах человека, который когда-то был его целым миром. — Ты опоздал на целую жизнь, Чонгук, — прошептал Чимин, но его голос дрогнул. — Мы уже чужие. — Мы не чужие, — Чонгук поднял голову, и его взгляд встретился со взглядом Чимина. — Пока я дышу, ты — часть меня. Я не уйду. Даже если пройдет еще десять лет. Я буду ждать здесь, под твоим окном, пока ты не позволишь мне хотя бы просто называть тебя по имени. Чимин ничего не ответил. Он осторожно высвободил край пальто из рук Чонгука и зашел в подъезд, оставив альфу стоять под дождем. Но, поднявшись к себе, он впервые за год не закрыл шторы, а долго стоял у окна, глядя на темный силуэт внизу.

***

Ресторан сиял хрусталем и приглушенным светом, но для Чимина всё это было лишь декорацией к затянувшейся драме. Крис сидел напротив, рассуждая о планах на их совместное будущее, но Чимин почти не слышал его — он кожей чувствовал присутствие Чонгука, который, как и весь этот год, был где-то в тени. Когда Чимин извинился и отошел в сторону уборных, тяжелая рука перехватила его в коридоре. Прежде чем он успел вскрикнуть, Чонгук затащил его в кабинку и запер замок. В тесном пространстве запах Чонгука — терпкий, смешанный с дождем и отчаянием — заполнил всё легкие Чимина. — Ты с ума сошел? — прошептал Чимин, пытаясь оттолкнуть Чонгука. — Крис ждет меня там! Уходи! — Пусть ждет, — голос Чонгука был низким, вибрирующим от подавленных эмоций. Он прижал Чимина к двери, не давая пошевелиться. — Я видел, как ты смотрел на него. В твоих глазах нет жизни, Чимин. Зачем ты мучаешь нас обоих? Я знаю, ты всё еще любишь меня. Твоё тело помнит меня, твоё сердце бьется в такт моему. Чимин изо всех сил уперся ладонями в его твердую грудь, пытаясь создать хоть какую-то дистанцию. Но Чонгук за этот год стал как скала — холодным, непоколебимым и не сокрушимым. Его не пугали толчки, его не пугал гнев омеги. — Давай сбежим, — лихорадочно шептал Чонгук, обжигая дыханием ухо Чимина. — Прямо сейчас. Через черный ход. У меня есть всё: деньги, машина, билеты. Я сделаю для тебя невозможное, я построю для тебя новый мир. Только не возвращайся к нему. — Нет, Чонгук... поздно... — выдохнул Чимин, но его сопротивление слабело. Чонгук больше не мог сдерживаться. Год воздержания, год преследования и год немого обожания вырвались наружу. Он накрыл губы Чимина своими в жестком, властном поцелуе. Это было почти насилие над чувствами — поцелуй, полный собственничества и накопленной боли. Чимин дернулся, пытаясь отвернуться, но Чонгук крепко зажал его лицо ладонями, углубляя поцелуй. И когда знакомый вкус Чонгука коснулся языка Чимина, все его барьеры рухнули. Против воли из горла омеги вырвался тихий, надрывный стон — смесь протеста и долгожданного облегчения. Он так долго запрещал себе чувствовать, что теперь эта волна страсти почти сбила его с ног. Чонгук отстранился лишь на миллиметр, тяжело дыша, глядя в затуманенные, полные слез глаза Чимина. Его пальцы нежно очертили припухшие губы омеги. — Ты прекрасен, — прохрипел Чонгук, его взгляд был полон обожания и одержимости. — Мой... только мой. Ты чувствуешь? Ты не сможешь уйти обратно к нему. Ты принадлежишь мне, даже если будешь отрицать это вечность. Чимин стоял, прижатый к двери, его дыхание было рваным, а коленки дрожали. В этот момент он понял, что его «спокойная» жизнь с Крисом и родителями окончательно рассыпалась в прах под напором этой безумной любви. Чимин тяжело дышал, его губы все еще горели от этого властного, отчаянного поцелуя, а сердце в груди совершало безумные кульбиты. Но страх и обида за прожитый в одиночестве год оказались сильнее мимолетной слабости. Он собрал всю свою волю в кулак и с силой толкнул Чонгука в грудь, на этот раз заставив того пошатнуться. — Хватит! — выдохнул Чимин, поправляя смятый воротник рубашки. Его голос дрожал, но взгляд стал ледяным. — Ты не имеешь права так врываться. Я люблю Криса. Он был рядом, когда ты струсил. Он держал меня за руку, пока я плакал из-за твоих подарков, которые мне не были нужны. Уходи, Чонгук. Между нами всё кончено. Чонгук замер, его глаза потемнели от боли и осознания того, какую ложь он сейчас слышит. Он сделал шаг вперед, снова сокращая дистанцию, и его голос зазвучал пугающе убежденно: — Ложь, Чимин. Каждое твоё слово — яд, которым ты пытаешься заглушить правду. Ты не любишь его. Ты остаешься с ним только ради того, чтобы наказать меня. Чтобы я каждый день видел тебя с другим и медленно умирал от ревности и вины. Ты используешь его как щит, как живое напоминание о моей ошибке. Чонгук перехватил взгляд Чимина, не давая ему отвернуться. — Ты мучаешь себя, чтобы мучить меня. Это твоя месть. Но разве это жизнь? Разве ты счастлив в его объятиях так, как был со мной в тот месяц? Твоё тело только что ответило мне, Чимин. Оно не лжет, в отличие от твоих слов. Чимин на мгновение зажмурился, чувствуя, как слова Чонгука попадают точно в цель, вскрывая старые раны. Он не мог это слушать. Он не хотел признавать, что Чонгук видит его насквозь. — Ты сумасшедший, — прошептал Чимин, дергая ручку двери кабинки. — Оставь меня в покое. Моё «наказание» для тебя — это моё отсутствие в твоей жизни. Привыкай к нему. Чимин выскочил из туалета, почти бегом направляясь обратно в зал, где его ждал Крис. Он шел, не оглядываясь, чувствуя на своей спине тяжелый, обжигающий взгляд Чонгука. Альфа остался стоять в тесной кабинке, сжимая кулаки так, что костяшки снова начали кровоточить. Он знал, что Чимин лжет. И он знал, что не остановится, пока не сорвет эту маску благополучия с лица омеги, даже если для этого придется разрушить всё вокруг.

***

Ночной клуб пульсировал неоновыми огнями и тяжелыми басами, от которых у Чимина начинала болеть голова. В этой душной, потной толпе он чувствовал себя лишним. Крис, который весь вечер обещал «особое внимание», быстро переключился на компанию смеющихся омег у барной стойки. Чимин отошел в сторону, чтобы просто выпить воды и перевести дух, но когда он обернулся, то увидел, как Крис в открытую флиртует, наклоняясь слишком близко к одному из парней и что-то шепча ему на ухо. В этот момент внутри Чимина что-то окончательно оборвалось. Весь этот год фальши, попыток «заменить» Чонгука и притвориться счастливым рухнул. — Крис, нам пора расстаться, — тихо, но отчетливо произнес Чимин, подойдя к нему. — Дальше некуда. Это конец. Он не стал дожидаться ответа и почти бегом бросился к выходу. Прохладный ночной воздух ударил в лицо, принося мимолетное облегчение, но уже через секунду тяжелые шаги за спиной заставили его вздрогнуть. — Чимин! Стой! — Крис выскочил на улицу, его лицо было красным от гнева и алкоголя. — Что это за сцена? Ты всегда так поступаешь! Год я терпел твои капризы, твои холодные взгляды, твоего сумасшедшего соседа под окнами! Он грубо схватил Чимина за плечи и начал трясти его, вжимая в холодную стену здания. — Я люблю тебя безумно! Я бросил всё в Италии ради тебя! А ты ведешь себя так, будто я пустое место! Почему ты не можешь просто забыть его и быть моим?! — Отпусти меня! — Чимин пытался вырваться, его плечи ныли от железной хватки Криса. — Ты не любишь меня, Крис. Тебе просто нравится обладать тем, что хочет другой. Иди к остальным омегам в клубе, они оценят твой «флирт». А меня оставь в покое. Между нами никогда ничего не было, кроме моей попытки сбежать от самой себя. Крис замахнулся, его глаза сверкнули опасным огнем. — Ты никуда не пойдешь, пока я не закончу... В этот момент из тени припаркованных машин бесшумно, как хищник, вышел Чонгук. Он не сводил глаз с рук Криса, которые сжимали плечи Чимина. Весь этот год он ждал момента, когда маска «идеального парня» соскользнет с лица Криса. — Руки, — негромко, но с такой угрозой произнес Чонгук, что воздух вокруг, казалось, похолодал на десять градусов. — Убери от него свои грязные руки, пока я их тебе не вырвал. Чимин замер, глядя на Чонгука. Он знал, что тот где-то рядом. Всегда рядом. И в этот раз в его взгляде не было страха — только отчаянная мольба о спасении, которую он больше не мог скрывать. Голос Чонгука прозвучал как смертный приговор, отрезая всякий путь к отступлению. Крис, ошарашенный внезапным появлением соперника, на секунду замешкался, но затем, словно опомнившись, резко дернул Чимина на себя. Он обхватил омегу поперек талии, практически закрывая его собой от Чонгука. — Ты опоздал, боксер, — выплюнул Крис, в его глазах вспыхнула отчаянная злоба. — Уходи! Ты здесь лишний. Мы с моим омегой сами решим свои проблемы. Не смей вмешиваться. Эти слова — «моим омегой» — стали той самой искрой, которая взорвала пороховую бочку внутри Чонгука. Гнев, который он копил целый год, наблюдая за ними из тени, вырвался наружу неудержимой лавой. Лицо альфы исказилось, в глазах полыхнул первобытный огонь. — Твоим?! — взревел Чонгук. Прежде чем Крис успел хотя бы моргнуть, Чонгук рванулся вперед. Удар, точный, сокрушительный, нанесенный со всей силой профессионального боксера, пришелся Крису прямо в челюсть. Звук удара — сухой, костяной треск — эхом разнесся по пустой улице. Крис, не удержавшись на ногах, рухнул на асфальт, увлекая за собой Чимина. Омега вскрикнул, больно ударившись коленом, но Чонгук мгновенно оказался рядом, оттаскивая его в сторону от поверженного соперника. — Закрой свой рот! — прорычал Чонгук, нависая над Крисом, который пытался подняться, отплевываясь кровью. — Чимин — только мой омега! Мой муж! Папа моих будущих детей! Ты — ничто! Пустое место! Ошибка, которую я сейчас исправлю! Чимин замер у стены, прижав ладони к губам. В его глазах застыл первобытный ужас. Он никогда не видел Чонгука таким. В зале тот был техничным, собранным, контролирующим каждый удар. А сейчас перед ним стоял зверь, одержимый яростью и собственническим инстинктом. «Боже... — пронеслось в голове Чимина, — он же реально... крутой боксер. Один удар — и Крис выключился». В этом гневе, в этой пугающей силе было что-то, что заставляло сердце Чимина биться чаще — смесь страха и... дикого, неосознанного восхищения. Но Чонгук не остановился. Он схватил Криса за шиворот, поднимая его и снова нанося удары. Это не было боем. Это было избиение. Чонгук вкладывал в каждый удар всю свою боль, всю ревность, всю ненависть за этот год одиночества. — Чонгук! Хватит! Ты убьешь его! — закричал Чимин, бросаясь вперед и хватая альфу за руку. Только прикосновение Чимина заставило Чонгука остановиться. Он тяжело дышал, его костяшки были разбиты, а лицо покрыто потом и чужой кровью. Крис лежал на асфальте, не подавая признаков жизни, хрипя и захлебываясь. Чонгук медленно повернул голову к Чимину. Его взгляд, еще минуту назад полный убийственной ярости, теперь был направлен на омегу. В нем читалась усталость, горечь и бесконечная, мучительная любовь. — Ради этого... — выдохнул Чонгук, указывая на окровавленное тело Криса, — ради этого никчемного куска дерьма ты отшивала меня целый полгода, Чимин? Ради человека, который флиртует с другими прямо у тебя на глазах, а потом смеет называть тебя «своим»? В голосе Чонгука было столько боли, что Чимин невольно отступил на шаг. Он стоял перед ним, разбитый, грязный, но в то же время пугающе честный в своей одержимости. — Я... — Чимин не знал, что сказать. — Я просто хотела... наказать тебя... — Ты наказала нас обоих, — тихо произнес Чонгук. Он сделал шаг ближе, и Чимин не пошевелился. — Посмотри на меня, Чимин-а. Посмотри в мои глаза. Ты действительно хочешь, чтобы этот год повторился? Ты действительно готова снова сбежать от меня к кому-то, кто никогда не будет любить тебя даже на сотую долю так, как я? Ярость Чонгука не угасла, она лишь трансформировалась в тяжелую, темную одержимость. Он тяжело дышал, глядя на Чимина, который все еще мелко дрожал, оглядываясь на хрипящее тело Криса на асфальте. — Чонгук... ему... ему нужна помощь, — прошептал Чимин, делая неосторожный шаг в сторону поверженного альфы. — Мы не можем его так оставить, он же... Это стало последней каплей. Чонгук в мгновение ока сократил расстояние и, не обращая внимания на слабый протест, подхватил Чимина на руки, закидывая его на плечо, как добычу. — Заткнись, Чимин! — рыкнул Чонгук. Его голос был низким, животным, лишенным всякого терпения. — Просто закрой свой рот, если не хочешь, чтобы я потерял остатки контроля. Он уверенно зашагал в сторону своей машины, припаркованной в тени деревьев. Чимин пытался брыкаться, колотил кулаками по его каменной спине, но для Чонгука, профессионального боксера, это были лишь детские ласки. — Пусти! Ты сошел с ума! — кричал Чимин, задыхаясь от возмущения и страха. — Куда ты меня тащишь?! Чонгук резко остановился у двери автомобиля и с силой прижал Чимина к металлическому корпусу. Его лицо было в нескольких сантиметрах от лица омеги, а в глазах полыхало такое безумие, какого Чимин не видел даже во время драки. — Еще одно слово о нем, Чимин, и я клянусь... — Чонгук перехватил его запястья одной рукой, вжимая их над головой омеги. — Я помечу тебя прямо здесь. Прямо на этом капоте. Я возьму тебя так жестко и глубоко, что ты забудешь, как дышать, не то что как произносить его имя. И поверь мне, — он оскалился, — никто в этом чертовом городе не рискнет подойти и помочь тебе, когда увидит, что я творю со своим омегой. Чимин замер, его зрачки расширились от ужаса и внезапного, предательского жара, разлившегося по низу живота. Угроза Чонгука не была пустой — от него исходила такая мощная, сокрушительная альфа-энергия, что воздух вокруг казался густым, как смола. — Ты... ты не посмеешь, — выдохнул Чимин, но его голос надломился. — Попробуй меня, — прошептал Чонгук, вжимаясь своим телом в его бедра, давая почувствовать, насколько он сейчас заведен и опасен. — Один звук, одна попытка вырваться — и я поставлю на тебе клеймо, которое никто не сотрет. Ты целый год испытывал мое терпение, Чимин. Оно закончилось сегодня. Чонгук рывком открыл дверь машины и буквально забросил Чимина на переднее сиденье. Прежде чем омега успел опомниться, альфа заблокировал двери и сел за руль. Мотор взревел, и машина сорвалась с места, оставляя позади и ночной клуб, и избитого Криса, и всю ту ложь, которой они жили последний год. Чимин сидел, вжавшись в кресло, глядя на напряженный профиль Чонгука и его разбитые в кровь руки на руле. Он понимал: этот Чонгук больше не будет умолять на коленях. Он пришел забирать свое.

***

Ночной загородный дом встретил их оглушительной тишиной. Чонгук буквально занес Чимина внутрь, не давая его ногам коснуться холодного пола, и осторожно опустил на край своей огромной кровати. В комнате горел лишь тусклый свет ночника, выхватывая из темноты те самые фотографии на стенах — сотни лиц Чимина, которые были единственными собеседниками альфы этот долгий год. Чимин сидел неподвижно, его дыхание всё еще было рваным. Он смотрел на свои руки, которые мелко дрожали. И вдруг Чонгук, этот яростный зверь, который только что готов был растерзать человека, рухнул перед ним на колени. Он схватил ладони Чимина, прижимая их к своим горячим губам, к разбитым костяшкам, к мокрому от слез лицу. — Прости... Прости меня, мой маленький, — голос Чонгука надломился, превращаясь в тихий, надрывный скулящий звук. — Я сошел с ума. Этот год... я не жил, Чимин. Я просто считал секунды до того, как снова увижу твою тень. Я дышать не могу, если в легких нет твоего запаха. Каждое утро я просыпаюсь и ищу тебя рукой на пустой простыне, а потом вспоминаю, что я сам всё разрушил. Чонгук плакал открыто, не скрывая своего лица. Он целовал каждый пальчик Чимина, каждую косточку на запястье, словно это были священные реликвии. Его слезы обжигали кожу омеги. — Я люблю тебя так сильно, что это пугает меня, — шептал Чонгук, поднимая на него покрасневшие глаза. — Я готов сгореть в этом аду, лишь бы ты был рядом. Пожалуйста... не отталкивай. Убей меня, если хочешь, но не уходи. Чимин смотрел на него сверху вниз, и его сердце, которое он так долго пыталось превратить в камень, окончательно дало трещину. Он видел перед собой не «крутого боксера» и не «опасного сталкера», а израненную душу, которая приползла к нему за исцелением. «Только не его любовь... — мысленно шептал Чимин, и по его щекам тоже покатились слезы. — Господи, только не такая огромная любовь, иначе я окончательно убьюсь об нее. Я не вынесу, если мы снова потеряем друг друга». Чимин медленно протянул руку и коснулся влажной щеки Чонгука. Это было молчаливое прощение, капитуляция перед этой безумной стихией. Чонгук, почувствовав ответное прикосновение, приподнялся и нежно, почти невесомо, коснулся губ Чимина. На этот раз в поцелуе не было насилия — только горькая сладость искупления. Чимин прикрыл глаза и ответил. Сначала робко, а затем с той же отчаянной жаждой, которая сжигала альфу. Им стало всё равно на Криса, на Намджуна, на прошлое и на пугающее будущее. В этой комнате, среди сотен запечатленных мгновений, существовали только они двое — две половины одного целого, которые спустя год боли наконец-то нашли путь домой. В комнате, где стены были немыми свидетелями годовой тоски Чонгука, наконец воцарился живой жар. Поцелуи стали глубже, отчаяннее, словно они пытались выпить друг друга до капли, восполняя каждый потерянный день. Чонгук дрожащими пальцами начал расстегивать пуговицы на рубашке Чимина. Его движения были лихорадочными, но полными благоговения. Чимин помогал ему, срывая с плеч альфы его одежду, пока между ними не осталось ни одной преграды. В свете ночника кожа Чимина казалась жемчужной, хрупкой и невероятно манящей. Чонгук замер на мгновение, глядя на обнаженного омегу, лежащего перед ним. — Ты прекрасен... — выдохнул он, и в его голосе было столько обожания, что у Чимина перехватило дыхание. — Самое прекрасное, что я видел в своей жизни. Альфа начал медленно, почти ритуально покрывать поцелуями каждый сантиметр его тела. Он спускался от шеи к груди, задерживаясь на ключицах, переходил к животу и ниже, к бедрам. Чимин выгибался под его губами, зарываясь пальцами в темные волосы Чонгука, и его сдавленные стоны наполняли комнату, вытесняя тишину одиночества. Когда напряжение достигло предела, Чонгук навис сверху, разводя колени Чимина. Его взгляд был темным, полным первобытной страсти, смешанной с нежностью. — Посмотри на меня, Чимин-а, — прошептал он, медленно и осторожно начиная входить. Чимин резко выдохнул, его пальцы впились в плечи Чонгука, оставляя красные следы на его натренированных мышцах. Это было одновременно и больно, и невыносимо сладко. Вхождение было плотным, заполняющим всё его существо. — Чонгук... — простонал Чимин, запрокидывая голову, его глаза затуманились от наслаждения. — Боже... он слишком большой... я не смогу... слишком много... Чонгук на секунду замер, давая телу омеги привыкнуть к себе. На его губах появилась слабая, торжествующая и в то же время нежная улыбка. Он наклонился к самому уху Чимина, обжигая его горячим дыханием. — Мы совместимы, малыш, — прохрипел он, начиная двигаться — сначала осторожно, а затем всё более уверенно и грубо, задавая тот ритм, который требовало его изголодавшееся сердце. — Мы созданы друг для друга. Каждая твоя клетка знает это. Ты мой. Навсегда мой. Чимин стонал, утопая в этом ритме, чувствуя, как его личность стирается, растворяясь в Чонгуке. В этот момент не существовало прошлого, не было страха перед будущим. Было только это сокрушительное единство двух тел и душ, которые наконец-то нашли свой покой в этом безумном шторме страсти. Нежность, длившаяся первый час, постепенно сменилась чем-то более темным и первобытным. Год воздержания, год преследования и год подавленной ярости вырвались наружу, превращая любовь Чонгука в сокрушительный шторм. Его движения стали резкими, почти животными. Он перестал сдерживаться, вкладывая в каждый толчок всю ту жажду, которая выжигала его изнутри. Старая деревянная кровать в загородном доме начала надрывно скрипеть в такт его тяжелым, грубым движениям. Чонгук низко стонал, его голос напоминал рык раненого зверя. Он буквально вжимал Чимина в матрас, не давая ему ни секунды передышки. — Чонгук... ах... пожалуйста... — Чимин задыхался, его пальцы судорожно цеплялись за простыни. — Аккуратнее... медленнее... мне больно... Но Чонгук, казалось, перестал слышать. Он навис над ним, его глаза были затуманены темной пеленой одержимости. Он перехватил запястья Чимина, прижимая их к подушке, и прохрипел прямо в его губы: — Я голодал по тебе год, Чимин-а. Ты заставил меня страдать каждый божий день. Ты думаешь, я смогу сейчас остановиться? Он вошел еще глубже, заставляя Чимина выгнуться дугой и вскрикнуть. Это была сладкая пытка. Чонгук забирал свое с такой жестокостью, словно хотел оставить свой отпечаток на каждой косточке, в каждой клеточке омеги. — Нас никто не найдет, — шептал Чонгук, его пот капал на грудь Чимина. — Мы здесь одни. Весь мир перестал существовать. Есть только ты и мой голод, который я буду утолять еще очень долго. Чимин вскинул голову, и его взгляд упал на стены. В слабом свете луны на него смотрели сотни его собственных лиц — улыбающихся, грустных, случайных. Фотографии, которые Чонгук собирал по крупицам, пока сходил по нему с ума. — Ты... ты безумен... — выдохнул Чимин, глядя на этот алтарь одержимости. — Ты одержимый психопат, Чонгук... — Да, — выдохнул альфа, увеличивая темп до предела. — Я безумен из-за тебя. И ты это любишь. Чимин, доведенный до предела этой грубой страстью и осознанием того, насколько сильно Чонгук в нем растворился, вскрикнул и с силой впился ногтями в широкую спину альфы. Он царапал его кожу до крови, оставляя длинные красные борозды, словно пытаясь оставить на нем такой же вечный след, какой Чонгук оставлял внутри него. Боль в спине только подстегнула Чонгука. Он стонал от этого острого ощущения, еще яростнее вбиваясь в податливое тело омеги. В эту ночь в загородном доме не было места нежности — только два израненных сердца, которые исцеляли друг друга через боль, крики и кровь, окончательно сливаясь в одно безумное целое.

***

Солнечный свет заливал комнату, безжалостно высвечивая беспорядок на простынях и капли крови на спине Чонгука, которые уже успели подсохнуть. Часы на стене показывали полдень — они проспали почти до обеда, вымотанные этой безумной ночью, которая больше походила на сражение, чем на свидание. Чимин пошевелился и тут же издал болезненный стон, даже не открывая глаз. Тело ломило так, будто по нему проехал грузовик. Каждое движение отзывалось тупой болью в мышцах и в самом низу живота. — Боже... — прохрипел Чимин, чувствуя, как внутри него всё еще находится горячая тяжесть альфы. — Ты... ты даже во сне не выходил из меня? Ты с ума сошел, Чонгук... Чонгук, который уже давно не спал, а лишь наблюдал за размеренным дыханием омеги, расплылся в довольной, почти хищной улыбке. Он прижался лбом к плечу Чимина, вдыхая его запах, смешанный с запахом секса и пота. — Я слишком сильно скучал, — прошептал Чонгук, его голос был низким и хриплым от долгого молчания. — Я год спал один в этой огромной кровати, глядя на твои фото. Ты думаешь, я отпущу тебя хоть на миллиметр теперь, когда ты здесь? Он медленно, почти лениво качнул бедрами, заставляя Чимина снова вскрикнуть и вцепиться в подушку. — Чонгук! Хватит... остановись, — простонал Чимин, пытаясь оттолкнуть его, но сил не было совсем. — Мне... мне пора домой. Родители с ума сойдут. Крис... боже, что с Крисом? Мне нужно идти. Чонгук резко замер, и его улыбка на мгновение стала жесткой. Он приподнялся на локтях, нависая над Чимином и блокируя любые пути к отступлению. — Забудь, — отрезал он, и в его глазах снова вспыхнул тот самый огонек одержимости. — Забудь про дом, про Намджуна и уж тем более про этого никчемного куска дерьма. Ты никуда не пойдешь. Он снова начал двигаться, на этот раз более глубоко и властно, заставляя Чимина зайтись в рваном стоне. — Ты здесь, со мной, — шептал Чонгук, обжигая дыханием ухо омеги. — И ты официально принадлежишь мне. Ты дал на это добро в ту секунду, когда позволил мне войти в тебя вчера. Ты впустил меня не только в свою постель, но и в свою жизнь. Теперь ты мой, Чимин. И я скорее сожгу этот дом вместе с нами, чем позволю тебе снова переступить этот порог в сторону «старой» жизни. Чимин смотрел на него снизу вверх, видя в его глазах бездну, в которую он добровольно прыгнул этой ночью. Он понимал, что Чонгук прав: обратного пути больше не существует. Он сам разрушил все мосты, когда ответил на тот поцелуй в ресторане и когда позволил альфе увезти себя сюда. — Ты сумасшедший, Чонгук... — выдохнул Чимин, глядя в его горящие глаза. В этом шепоте не было обвинения, только признание того, что они оба окончательно потеряли рассудок в этой любви. — Всё, хватит. Пойдем смывать с себя этот безумный вечер. Чонгук не дал ему даже коснуться ногами пола. Он бережно, словно величайшую ценность, подхватил Чимина на руки. Тело омеги отозвалось слабой болью, и он невольно уткнулся носом в шею альфы, вдыхая его родной запах. Чонгук донес его до ванной комнаты, где уже клубился пар от горячей воды. Вскоре они оба оказались в глубокой ванне, наполненной мягкой пеной. Чимин сидел спиной к Чонгуку, полностью расслабившись и откинув голову на его широкую, исцарапанную грудь. Горячая вода снимала мышечное напряжение, а сильные руки альфы, которые еще час назад были такими грубыми, теперь осторожно омывали его плечи. Чонгук прижался губами к макушке Чимина, вдыхая аромат его волос. — Ты мой ангел, Чимин-а... — прошептал он, и его голос вибрировал прямо в грудной клетке, которую чувствовал омега. — Ты даже не представляешь, как я благодарен судьбе за то, что она позволила нам встретиться. Даже через ту боль, через аварию, через всё... Если бы мне пришлось пройти через это снова, чтобы оказаться здесь, с тобой в этой ванне — я бы сделал это не задумываясь. Чимин прикрыл глаза, чувствуя, как по телу разливается истома. Весь страх, весь гнев на Намджуна и Криса — всё это казалось таким далеким и неважным. — Ты правда больше не уйдешь? — тихо спросил Чимин, накрывая ладонь Чонгука своей. — Никогда, — Чонгук сжал его руку, переплетая их пальцы. — Я не отпущу тебя. Даже если весь мир будет против. Ты — мой дом. Моя жизнь. Я буду охранять твой сон, я буду твоей тенью, твоим щитом. Ты теперь навсегда под моей защитой. В этой влажной, наполненной паром тишине они наконец-то нашли свой мир. Маленький загородный дом стал их крепостью, где не было места запретам. Чонгук продолжал осыпать поцелуями плечи и шею Чимина, обещая делом и словом, что этот год одиночества был последним в их жизни.

***

Этот месяц в загородном доме стал для них временем, стершим границы реальности. Весь мир перестал существовать — остались только стены, обклеенные фотографиями, и их тела, которые не могли насытиться друг другом ни на минуту. Не было ни дня, чтобы Чонгук не брал Чимина, словно пытаясь наверстать каждый час того невыносимого года разлуки. Вечер опустился на дом тяжелым синим бархатом. В спальне горела лишь одна свеча, отбрасывая длинные, пляшущие тени на стены. Чонгук, охваченный очередным приступом властной страсти, прижал Чимина к матрасу, нависая над ним всей своей мощью. Он вошел резко, грубо, выбивая из легких омеги рваный стон. В ту же секунду Чонгук впился зубами в нежную кожу на шее Чимина, оставляя глубокую, багровую метку — клеймо, которое заявляло всему миру: «Занят. Мой. Навсегда». — Ты — моя жизнь, Чимин-а... — прохрипел Чонгук, его голос вибрировал от неконтролируемых эмоций. — Слышишь? Даже Сохи... я никогда не любил её так, как тебя. Это было другое. А ты... ты сжег меня дотла и собрал заново. Он двигался мощно, задавая темп, от которого у Чимина кружилась голова. С каждым толчком Чонгук становился всё более одержимым, его пальцы до боли впивались в бедра омеги. — Я люблю тебя так сильно, что мне страшно, — шептал альфа, обжигая губы Чимина своим дыханием. — С каждой секундой эта одержимость только растет. Если ты уйдешь из моего поля зрения хоть на миг — я перестаю чувствовать, что живу. Я задохнусь без тебя, Чимин. Ты — мой воздух, мой личный наркотик. Чимин, чей разум давно затуманился от наслаждения и этой всепоглощающей ауры Чонгука, больше не пытался бороться. Он сам подался навстречу, обхватывая ногами талию альфы, подстраиваясь под его ритм, принимая каждую крупицу этой безумной любви. — Я тоже... — простонал Чимин, запрокидывая голову, пока по его щекам катились слезы облегчения. — Я чувствую то же самое, Чонгук-а. Я умирал без тебя этот год... Я принадлежу тебе. Делай со мной что хочешь, только не отпускай. Больше никогда не отпускай! В этом признании, в этом яростном сплетении тел на скрипучей кровати, они окончательно признали: их любовь — это болезнь, это безумие, от которого нет лекарства. И им обоим это было жизненно необходимо. В ту ночь в загородном доме не осталось места для призраков прошлого — была только эта дикая, первобытная связь, которая сделала их единым целым.

***

Солнечные лучи пробивались сквозь шторы, подсвечивая пылинки, танцующие в воздухе загородного дома. Чонгук спал глубоким, тяжелым сном — сказывался месяц бесконечной страсти и бессонных ночей, когда он просто не мог заставить себя закрыть глаза, боясь, что Чимин исчезнет. Чимин проснулся первым. Тело приятно ныло, напоминая о вчерашней грубости и метках на шее. Посмотрев на умиротворенное лицо спящего альфы, Чимин почувствовал прилив ответной одержимости. Он осторожно перекинул ногу, усаживаясь сверху, и медленно, с тихим выдохом, начал насаживаться на его плоть. — Ах... Господи... — сорвалось с губ Чимина. Он начал двигаться в такт собственному сердцебиению, и его громкие, несдержанные стоны заполнили комнату. Чонгук проснулся мгновенно. Его зрачки расширились, когда он увидел Чимина сверху — растрепанного, с затуманенным взглядом, полностью поглощенного процессом. — Малыш... — прохрипел Чонгук, его голос был совсем низким со сна. Он тут же обхватил бедра Чимина своими сильными, разбитыми руками, помогая ему двигаться быстрее, задавая тот самый глубокий и жесткий ритм, к которому они привыкли за этот месяц. Чимин прижался лбом к его плечу, задыхаясь от удовольствия. — Чонгук-а... — прошептал Чимин между стонами. — Мне... мне было так страшно ночью. Эта темнота в доме... Она словно хотела забрать меня обратно в тот год одиночества. Это мой самый большой страх — снова остаться в этой тьме без тебя. Чонгук резко замер на секунду, притянул Чимина к себе и крепко прижал к своей груди, не прекращая плавных, властных движений. — Посмотри на меня, — приказал он, и Чимин поднял на него полные слез и страсти глаза. — Клянусь тебе, ты никогда больше не будешь во тьме. Слышишь? Даже если весь мир погаснет, я буду твоим светом. Я буду рядом с тобой в самой кромешной тьме, буду держать тебя так крепко, что никакие страхи не посмеют коснуться тебя. Чонгук перевернул его под себя, нависая сверху, и его взгляд стал пугающе серьезным и преданным. — Я выжгу любую тень, которая попытается встать между нами. Ты — мой, Чимин. И во тьме, и на свету. Мы теперь одно целое, и я никогда не позволю тебе снова бояться одиночества. Чимин вскрикнул, когда Чонгук закончил внутри него, заполняя его до краев своим теплом и этой безумной, защищающей любовью. Они лежали, сплетясь телами, и Чимин знал: пока Чонгук дышит рядом, никакой тьмы больше не существует.

***

В воздухе загородного дома все еще витал тяжелый аромат их страсти, когда тишину разорвал яростный, требовательный стук в дверь. Чимин подскочил на кровати, его глаза расширились от ужаса. Прошлый год приучил его ждать удара в любой момент, и сейчас сердце забилось в самом горле. — Боже, Чонгук... это они! Папа... Намджун... — Чимин лихорадочно пытался натянуть одежду, его руки дрожали. — Мне нужно одеться, спрятаться... Чонгук, чье лицо за секунду превратилось в каменную маску собственника, перехватил его руки. — Успокойся, — его голос был низким и вибрирующим. — Тебе не нужно прятаться. Ты дома. Чонгук неспешно натянул черные спортивные штаны, оставаясь с голым торсом. Его мощное тело было буквально расписано метками: шея в багровых засосах, а широкая спина — в длинных, заживающих царапинах от ногтей Чимина. Он выглядел как хищник, который только что закончил охоту и не намерен отдавать добычу. Когда он открыл дверь, на пороге стоял бледный Сокджин. Увидев внешний вид Чонгука — его растрепанные волосы и явные следы бурной ночи — Джин едва не задохнулся от возмущения и страха. — Где мой сын?! — выкрикнул Джин, пытаясь заглянуть за плечо альфы. — Чонгук, немедленно верни его домой! Пока Намджун не вычислил это место, заклинаю тебя... Если он увидит это, будет поздно. Он уничтожит тебя! — Чимин — мой, — отрезал Чонгук, не двигаясь ни на сантиметр. Его голос звучал как рык. — И он останется со мной. Вы больше не будете решать за него. В этот момент из-за спины Джина вышел Крис. Его лицо всё еще хранило следы побоев — желтоватые синяки на скулах и челюсти напоминали о силе боксера. — Передай Чимину, что я жду его, — холодно произнес Крис, глядя на Чонгука с нескрываемой ненавистью. — Он просто запутался, он вернется ко мне в Италию, как мы и планировали. Но тут за спиной Чонгука послышались мягкие шаги. Чимин вышел в коридор, накинув лишь белую рубашку Чонгука, которая едва прикрывала середину бедра. Он выглядел заспанным, зацелованным и абсолютно принадлежащим этому дому. На его шее, прямо под челюстью, красовалась свежая, яркая метка от зубов Чонгука. — Я никуда не пойду, — твердо сказал Чимин, обхватывая Чонгука со спины и прижимаясь к его исцарапанной лопатке. — Я остаюсь со своим альфой. Навсегда. — Нет! — в один голос выкрикнули Джин и Крис, их лица исказились от шока и неприятия увиденного. Для них это выглядело как грехопадение, как безумие, которое нужно немедленно прекратить. Чонгук почувствовал, как пальцы Чимина сжимают его кожу, и на его губах появилась наглая, торжествующая усмешка. Он обнял Чимина за талию, притягивая ближе, демонстрируя всем их неразрывную связь. — Вы слышали своего омегу, — бросил Чонгук, и в его взгляде вспыхнуло опасное превосходство. — Он сделал выбор. А теперь вам пора уйти с моей территории, пока я не вспомнил, как сильно вы заставили его страдать этот год. Дверь закрыта для вас. Чонгук с грохотом захлопнул дверь прямо перед их носами, проворачивая замок. Он развернулся к Чимину, подхватил его под бедра и прижал к двери, впиваясь в его губы властным поцелуем. — Теперь они знают, — прошептал Чонгук. — Теперь весь мир знает, чей ты. — Что это за вид?! — прорычал Чонгук в самые губы Чимина, отстранившись лишь на миллиметр. Его глаза потемнели от ревности. — Почему ты вышел к ним в одной рубашке? Ты хоть понимаешь, что этот ублюдок смотрел на твои ноги? Где твои штаны?! Чимин, тяжело дыша и обхватывая шею альфы руками, прижался к нему всем телом. — Я... я надел первое, что нашел под рукой, Чонгук-а... Я испугался... Чонгук не стал слушать оправданий. Он подхватил Чимина под бедра, заставляя того обвить его талию ногами, и в несколько размашистых шагов донес до кухни. Он практически швырнул его на холодную поверхность стола, сметая рукой какую-то посуду, которая с грохотом полетела на пол. — Он видел тебя... — Чонгук вошел в него резко, без предупреждения, выбивая из Чимина громкий, надрывный стон. — Он смотрел на тебя и хотел забрать! Я был готов убить его прямо там, на пороге! Выколоть ему глаза, чтобы он никогда больше не смел даже представлять тебя! Чонгук двигался в бешеном, яростном ритме. Кухонный стол вибрировал под их телами, а металлическая ножка противно скрежетала по плитке. — Ты самый ревнивый мужчина в мире... — простонал Чимин, закидывая голову назад. Его тело выгибалось дугой от этой грубой, почти болезненной страсти. — Боже, Чонгук, потише... — Кто еще?! — Чонгук перехватил его подбородок, заставляя смотреть прямо в свои безумные глаза. — Кто еще из альф видел тебя так близко за этот год? Кого ты подпускал к себе, пока я гнил заживо под твоими окнами? Говори! Я сделаю так, чтобы ты забыл каждое имя, каждое прикосновение! В твоей голове должен остаться только я! Он входил так глубоко и мощно, что Чимин едва мог вздохнуть. Ревность Чонгука была осязаемой, она заполнила всё пространство кухни, смешиваясь с запахом кофе и секса. — Никого... только ты... — Чимин зарылся пальцами в его широкие плечи, вновь впиваясь ногтями в исцарапанную спину, оставляя новые багровые следы поверх старых. — Аах! Чонгук! Только ты мой альфа! Чимин царапал его до крови, отвечая на его ярость своей собственной одержимостью. Он чувствовал, как Чонгук буквально забирает его себе, стирает всё его прошлое этими грубыми толчками. В этот момент, на кухонном столе, под прицелом сотен глаз с фотографий на стенах, они окончательно закрепили свой союз — кровавый, безумный и неразрывный.

***

Ночь накрыла загородный дом тяжелым саваном. Чонгук, измотанный днями бесконечной страсти и охраны своего сокровища, на мгновение поддался усталости и провалился в тревожный сон. Этого короткого окна хватило Крису. Одержимый желанием вернуть «свое» и отомстить боксеру, он пробрался в дом тише тени. Крис не собирался драться честно. Он подошел к спящему Чимину и вонзил иглу со снотворным в его плечо. Чимин лишь слабо вскрикнул во сне и окончательно обмяк, погрузившись в беспробудную тьму. Крис подхватил его на руки и бросился к машине, мечтая лишь об одном — довезти его до частного аэродрома и навсегда спрятать в Италии. Но инстинкты Чонгука сработали быстрее любого будильника. Пустота на кровати обожгла его холодом. Чонгук нагнал внедорожник Криса на полпути к городу, подрезав его на лесной трассе. Машины столкнулись с оглушительным скрежетом металла. Чонгук выскочил из салона, его глаза горели потусторонним, безумным огнем. Он вырвал дверь машины Криса вместе с петлями. — Я предупреждал тебя, — прорычал Чонгук, вытаскивая Криса за горло на асфальт. Это не был бой. Это была казнь. Чонгук бил его с сокрушительной силой, превращая лицо соперника в кровавое месиво. Каждый удар был местью за каждую секунду страха Чимина, за каждую попытку разлучить их. Когда Крис перестал хрипеть и превратился в изломанную куклу, Чонгук не остановился. Он достал пистолет, который хранил под сиденьем на крайний случай. Ствол коснулся лба Криса. — Никто. Не смеет. Забирать его. Из моей жизни, — голос Чонгука был мертвенно спокойным, что пугало сильнее любого крика. — Я только начал жить благодаря ему. Ты — пыль под моими ногами. Ночная тишина взорвалась и тут же поглотила звук. Крис навсегда остался лежать на обочине этой безымянной дороги. Чимин лежал на заднем сиденье машины, бледный и неподвижный под действием препарата. Чонгук подошел к нему, его руки всё еще дрожали от адреналина и остатков ярости, но когда он коснулся щеки омеги, его жесты стали невероятно нежными. Он аккуратно поднял Чимина на руки, прижимая его голову к своему плечу. — Всё закончилось, мой ангел, — прошептал Чонгук, целуя его в висок. — Больше нет никаких преград. Никаких бывших, никакой Италии. Только ты и я. Чонгук сел в свою машину, бережно уложив Чимина рядом, и поехал обратно в их убежище. Он занес его в спальню, где на стенах висели сотни фотографий — свидетельств его одержимости. — Я никому тебя не отдам, — повторил он, укладываясь рядом и крепко обнимая спящего омегу. — Даже смерти придется подождать, если она придет за тобой.

***

Новость о смерти Криса разнеслась по городу как лесной пожар, достигнув дома Кимов ранним утром. Джин, едва услышав подробности ночной расправы на трассе, впал в настоящую истерику. Он метался по гостиной, заламывая руки, а его лицо было белым от ужаса. — Он убийца, Намджун! — кричал Джин, захлебываясь слезами. — Мы отдали нашего сына в руки чудовищу! Он хладнокровно застрелил человека! Чимин в смертельной опасности, мы должны вызвать спецназ, мы должны вытащить его из этого логова, пока Чонгук не сорвался на нем! Намджун сидел в кресле, тяжело опустив голову на руки. Он долго молчал, переваривая услышанное, но когда поднял взгляд, в нем не было паники — только глубокая, горькая фаталистичность. — Успокойся, Джин, — глухо произнес Намджун. — Сядь. — Как я могу успокоиться?! Наш сын с психопатом! — Крис был идиотом, — жестко отрезал Намджун. — Он был самовлюбленным дураком, который не хотел делить Чимина ни с кем. Все эти его итальянские замашки, попытки доказать свою власть... Он полез в клетку к разъяренному льву, думая, что он дрессировщик. Намджун встал и подошел к окну, глядя на пустую улицу. — Чонгук убил его не потому, что он бандит. Он убил его, потому что он болен Чимином. Ты же видел его глаза, когда он стоял на пороге того дома? Он любит нашего сына сильнее, чем когда-либо любил Сохи. Убийство — это страшное, кровавое доказательство того, что для него Чимин — это и есть сама жизнь. Если кто-то попытается их разлучить, Чонгук сожжет этот мир дотла. И самое пугающее, Джин... что Чимин принимает эту любовь с радостью. Он сам выбрал этот огонь. Джин закрыл лицо руками, продолжая всхлипывать. — Что же нам делать? Мы не можем просто сидеть и ждать, когда прольется еще больше крови! Намджун подошел к мужу и тяжело положил руку ему на плечо. — Я видел, как Чонгук смотрел на него с самых первых дней, еще когда они были просто соседями. В том взгляде уже тогда была предрешенность. От этого нельзя было сбежать. Чимин — взрослый, умный мальчик. Он наш сын, и если он решил, что его место рядом с этим безумцем, мы должны ему доверять. Намджун тяжело вздохнул, и в его голосе прозвучала покорность судьбе. — Мы будем ждать. Мы не пойдем туда с войной, потому что Чонгук не отдаст его живым. Мы просто будем ждать, когда они сами придут к нам. Если любовь Чонгука — это клетка, то Чимин сам запер её изнутри.Намджун сидел в кресле, тяжело опустив голову на руки. Он долго молчал, переваривая услышанное, но когда поднял взгляд, в нем не было паники — только глубокая, горькая фаталистичность. — Успокойся, Джин, — глухо произнес Намджун. — Сядь. — Как я могу успокоиться?! Наш сын с психопатом! — Крис был идиотом, — жестко отрезал Намджун. — Он был самовлюбленным дураком, который не хотел делить Чимина ни с кем. Все эти его итальянские замашки, попытки доказать свою власть... Он полез в клетку к разъяренному льву, думая, что он дрессировщик. Намджун встал и подошел к окну, глядя на пустую улицу. — Чонгук убил его не потому, что он бандит. Он убил его, потому что он болен Чимином. Ты же видел его глаза, когда он стоял на пороге того дома? Он любит нашего сына сильнее, чем когда-либо любил Сохи. Убийство — это страшное, кровавое доказательство того, что для него Чимин — это и есть сама жизнь. Если кто-то попытается их разлучить, Чонгук сожжет этот мир дотла. И самое пугающее, Джин... что Чимин принимает эту любовь с радостью. Он сам выбрал этот огонь. Джин закрыл лицо руками, продолжая всхлипывать. — Что же нам делать? Мы не можем просто сидеть и ждать, когда прольется еще больше крови! Намджун подошел к мужу и тяжело положил руку ему на плечо. — Я видел, как Чонгук смотрел на него с самых первых дней, еще когда они были просто соседями. В том взгляде уже тогда была предрешенность. От этого нельзя было сбежать. Чимин — взрослый, умный мальчик. Он наш сын, и если он решил, что его место рядом с этим безумцем, мы должны ему доверять. Намджун тяжело вздохнул, и в его голосе прозвучала покорность судьбе. — Мы будем ждать. Мы не пойдем туда с войной, потому что Чонгук не отдаст его живым. Мы просто будем ждать, когда они сами придут к нам. Если любовь Чонгука — это клетка, то Чимин сам запер её изнутри.

***

Прошла неделя в их уединенном убежище. Загородный дом стал для них целым миром, где время измерялось не часами, а прикосновениями и шепотом. Чонгук практически не отходил от Чимина ни на шаг, его бдительность граничила с паранойей. Он проверял каждый замок, каждое окно, а когда они были в комнате, его взгляд постоянно сканировал лицо омеги. — Ты под моей защитой, Чимин-а, — тихо произнес Чонгук, прижимая его к себе и вдыхая запах его волос. — Ни одна душа, ни один враг больше не коснется тебя. Я твой главный охранник, твой щит. Если кто-то посмотрит в твою сторону не так — он перестанет существовать. Чимин, чувствуя себя в безопасности в этих сильных руках, лишь слабо улыбнулся и крепче обнял альфу за талию. — Я знаю, Чонгук-и. С тобой мне ничего не страшно. Но когда Чонгук слегка отстранился, чтобы заглянуть Чимину в глаза, его брови тревожно сошлись на переносице. В ярком дневном свете он отчетливо увидел, насколько бледным стал омега. Под глазами залегли легкие тени, а ключицы казались слишком острыми под тонкой тканью домашней футболки. — Постой... — Чонгук коснулся пальцами его скулы. — Почему ты такой бледный? У тебя что-то болит? Ты почти ничего не ел со вчерашнего дня. Чонгук начал лихорадочно осматривать его руки, проверяя пульс. В его глазах вспыхнуло чувство вины. — Боже, я что, настолько плохо о тебе забочусь? Я так увлекся тем, чтобы спрятать тебя от мира, что забыл... ты совсем исхудал за этот месяц. Мы немедленно едем в город. Тебе нужен нормальный обед, свежий воздух и нормальная еда, а не сухие пайки из моих запасов. Чимин попытался возразить, но Чонгук был непреклонен. Он быстро помог Чимину одеться, выбрал для него самую теплую и уютную одежду и, усадив в машину, направился к самому лучшему ресторану в центре. Они заняли отдельный столик в самом тихом углу, где их никто не мог побеспокоить. Чонгук заказал для Чимина всё самое питательное и дорогое: стейки, свежие морепродукты, витаминные салаты. Он сам нарезал мясо в тарелке Чимина, поднося кусочки к его губам. — Ешь, малыш. Пожалуйста, — шептал Чонгук, не сводя с него глаз. — Если ты заболеешь, я сойду с ума. Я не прощу себе, если с твоего лица исчезнет этот румянец. Чимин послушно принимал еду из его рук, чувствуя, как тепло разливается по телу. Но в какой-то момент, когда аромат пряных трав стал слишком резким, Чимин вдруг побледнел еще сильнее и прикрыл рот ладонью. — Чимин? — Чонгук мгновенно вскочил со своего места, пересаживаясь к нему и обнимая за плечи. — Что такое? Тебе плохо? Тебя тошнит? Чимин тяжело задышал, пытаясь справиться с внезапным приступом дурноты. — Я... я не знаю, Чонгук-а. Просто голова закружилась от запахов. Наверное, я просто слишком долго был взаперти... Чонгук сжал его руку, и в его голове промелькнула внезапная, безумная мысль. Он вспомнил их ночи, полную одержимость и то, как он ни разу не выходил из него за этот месяц. — Чимин... — голос Чонгука дрогнул от смеси страха и надежды. — А когда у тебя в последний раз был цикл? Чонгук не сводил с Чимина встревоженного взгляда, пока тот пытался отдышаться. Каждое бледное пятнышко на лице омеги отзывалось в сердце альфы острым чувством вины. — Это просто... я правда почти не ел, Чонгук-а, — прошептал Чимин, слабо улыбаясь. — Организм отвык от нормальной еды, вот и кружится голова. Не нагнетай. — Нет, Чимин. «Просто» ничего не бывает, — голос Чонгука был твердым, не терпящим возражений. Он тут же отставил тарелку в сторону. — Если ты отравился или подхватил вирус, я себе этого не прощу. Мы едем в больницу. Прямо сейчас. Несмотря на протесты Чимина, Чонгук буквально на руках донес его до машины. Он вел автомобиль так, словно на кону была вся его жизнь, постоянно перехватывая руку омеги и проверяя пульс. Белые коридоры клиники давили своей стерильностью. Чонгук ни на шаг не отходил от Чимина, игнорируя косые взгляды персонала на свои забинтованные руки и тяжелую ауру. Он заставил врачей провести все возможные экспресс-тесты. Спустя час ожидания, который показался Чонгуку вечностью, к ним вышел врач. — Ну, что я могу сказать, — доктор поправил очки, глядя в результаты анализов. — Никакого криминала или серьезного отравления. У вашего омеги банальное истощение и сильное недомогание на фоне стресса и отсутствия полноценного питания. Врач строго посмотрел на Чонгука. — Он почти ничего не ел последние дни, а нагрузки на организм, судя по всему, были... значительными. Организм просто включил режим экономии энергии. Ему нужен покой, капельница с глюкозой и строгий режим питания. Никаких стрессов и никакой «голодовки». Чонгук выдохнул, чувствуя, как гора свалилась с плеч, но тут же обернулся к Чимину с укором. — Слышал? — он сел рядом с кушеткой, сжимая ладонь омеги. — Я так сильно берег тебя от внешнего мира, что чуть не погубил сам. Больше никакого «забыл поесть». Я лично буду следить за каждой ложкой. Чимин виновато опустил глаза, чувствуя, как по телу разливается приятная слабость от капельницы. — Прости... я просто не чувствовал голода, когда ты был рядом. — А теперь будешь чувствовать всё, — Чонгук прижался лбом к его руке. — Я обещал быть твоим охранником, Чимин-а. И я буду охранять тебя даже от твоей собственной слабости. Чонгук сорвался с места прежде, чем врач успел договорить. Его охватила лихорадочная деятельность: он готов был скупить все лучшие продукты в округе, лишь бы на щеках Чимина снова появился румянец. Как только звук его поспешных шагов затих в коридоре, атмосфера в кабинете мгновенно изменилась. Стерильный воздух клиники стал тяжелым от невысказанной боли. Ким Тэхен, лучший друг детства Чимина, медленно подошел к двери и повернул замок. Щелчок прозвучал как выстрел. Тэхен снял очки, и в его глазах, обычно профессионально спокойных, отразилось чистое отчаяние. — Почему ты заставляешь меня врать ему про «недомогание», Чимин-а? — Тэхен подошел к кушетке и сел на край, глядя на друга с нескрываемой скорбью. — Ты ведь знаешь, что это не от еды. Мы оба знаем, что твой организм медленно сгорает. Болезнь не отступила, она съедает тебя изнутри, пока ты пытаешься казаться счастливым. Чимин отвел взгляд, рассматривая капельницу. Его пальцы, тонкие и почти прозрачные, подрагивали. — Он ничего не знает, Тэ... — прошептал Чимин, и его голос надломился. — И не должен узнать. У меня осталось совсем немного... от силы пять месяцев. Я хочу провести их в его руках, а не в больничных палатах, окруженный жалостью. Я уйду навсегда, и пусть в его памяти я останусь живым и любимым, а не умирающим. Тэхен сжал кулаки, чувствуя, как бессильная ярость закипает в груди. — Ты видел его глаза? Чимин, этот альфа... он не просто любит тебя. Он одержим тобой. Ты думаешь, он просто поплачет на похоронах и пойдет дальше? — Тэхен покачал головой, вспоминая безумный взгляд Чонгука. — Он заберет тебя с собой, Чимин. Если ты умрешь, он не проживет и дня. Я вижу это по тому, как он дышит рядом с тобой. Он убьет себя прямо на твоей могиле или сойдет с ума окончательно. Чимин закрыл глаза, и одинокая слеза скатилась по его бледной щеке. — Я знаю... Я вижу, насколько сильно он меня любит. И это — самое страшное. Моя любовь станет его концом. Но я не могу его оттолкнуть, Тэ. Я слишком долго его ждал. В коридоре послышались торопливые шаги — Чонгук возвращался с пакетами, полными еды, надеясь спасти своего ангела, даже не подозревая, что врага, который засел внутри Чимина, невозможно победить кулаками боксера.

***

В больничной палате повисла тяжелая, но наполненная нежностью тишина. Когда Чонгук вернулся с охапкой пакетов, Тэхен уже успел надеть маску профессионального спокойствия и открыть дверь. Вскоре в клинику приехали и Джин с Намджуном — известие о недомогании сына заставило их забыть о гордости и обидах. Чимин, бледный, но с решимостью в глазах, обвел взглядом всех присутствующих. Он чувствовал, как время утекает сквозь пальцы, и вина перед родителями за год разлуки жгла его изнутри сильнее болезни. — Я хочу провести эти месяцы с вами, — тихо произнес Чимин, протягивая руку к отцу. — Я чувствую себя виноватым за всё, что произошло. Пожалуйста... давайте жить вместе. В большом доме. Я хочу, чтобы мы снова были семьей. Чтобы Чонгук был рядом, и вы были рядом. Джин, чье сердце разрывалось от вида исхудавшего сына, первым бросился к нему. Он крепко обнял Чимина, пряча слезы в его плече. — Глупый ты мой мальчик... — прошептал Джин, целуя его в висок. — Конечно. Мы примем кого угодно, если это сделает тебя счастливым. Мы даже Криса были готовы терпеть, хотя, видит бог, он нам никогда не нравился. Главное, чтобы ты был дома. Намджун подошел следом, его большая ладонь легла на макушку сына. Он молча кивнул, соглашаясь на это условие. Ради Чимина он был готов примириться даже с тем фактом, что его зятем стал одержимый боксер с кровью на руках. Чонгук, стоявший у окна, резко обернулся. Его скулы заходили ходуном при упоминании имени убитого соперника. — Хватит, — отрезал он, и его голос прозвучал как удар хлыста. — Хватит говорить о прошлом. Крис исчез. Его больше нет в этой вселенной. Теперь я — твоя единственная реальность, Чимин. Забудьте это имя. Джин, не удержавшись, издал короткий, нервный смешок, переходящий в издевательский хохот. Он вытер слезы и ехидно посмотрел на Чонгука. — Посмотрите-ка на него! «Забудьте прошлое»! А сам-то? Кто тут страдал и сходил по стенам с ума из-за Сохи столько времени? Кто нам жизни не давал своими истериками? Ты первый, кто живет в прошлом, Чонгук! Намджун мягко, но настойчиво перехватил взгляд Джина, качая головой. — Джин, довольно. Ты переборщил. Давайте не будем ворошить то, что уже сгорело. Сегодня мы начинаем заново. Намджун снова обнял Чимина, целуя его в макушку. — Ты здесь, ты с нами. Это всё, что имеет значение. — Простите меня... — прошептал Чимин, закрывая глаза и утыкаясь в грудь отца. — Пожалуйста, простите за всё. Он плакал, зная то, чего не знали они: этот семейный ужин в большом доме будет длиться не вечно. Тэхен стоял в тени у двери, сжимая в кармане медицинскую карту, и смотрел на Чонгука. Он видел, как тот сжимает кулаки, готовый убить любого, кто посмеет омрачить покой Чимина, и понимал — когда правда вскроется, этот дом станет местом самой великой трагедии.

***

началом странного, напряженного перемирия. Чонгук искренне старался быть «идеальным зятем»: он первым просыпался, чтобы помочь Джину с завтраком, приносил тяжелые сумки и даже пытался вежливо поддерживать беседы о бизнесе с Намджуном. Но его природа хищника и фанатичная одержимость Чимином постоянно прорывались наружу, создавая в доме атмосферу натянутой струны. Намджун, привыкший быть главой семьи, то и дело сталкивался с глухим рычанием Чонгука. Стоило Намджуну зайти в комнату сына без стука или попытаться увести Чимина на прогулку в сад одного, как Чонгук тут же оказывался рядом, буквально вырастая из тени. — Он устал, Намджун-ши, — ледяным тоном произносил Чонгук, преграждая путь тестю. — Ему нужно поспать. Я сам прослежу за его отдыхом. Намджун сжимал челюсти, чувствуя, как внутри закипает гнев. — Это мой сын, Чонгук. Я знаю его двадцать пять лет, а ты ведешь себя так, будто он твоя собственность, запертая в сейфе. — Он — моя жизнь, — чеканил Чонгук, и в его глазах вспыхивал тот самый безумный огонек ревности. — И я не доверяю его безопасность никому. Даже вам. Вечера проходили в обманчивом спокойствии. Джин старался разрядить обстановку шутками, но стоило Чимину случайно закашляться или побледнеть, как Чонгук бросал приборы и впивался в него взглядом, полным паники. — Ты в порядке? Что болит? — он хватал руку Чимина прямо за столом, игнорируя этикет. — Джин-ши, чем вы его кормили? Почему он такой слабый? Джин закатывал глаза, пытаясь сдержать едкое замечание. — Чонгук, я готовил это блюдо Чимину с детства. Успокойся, ты его сейчас просто задушишь своей опекой. Намджун смотрел на эту сцену, и в его голове билась одна мысль: «Он не просто любит его, он им дышит. Если с Чимином что-то случится, этот парень разнесет наш дом по кирпичику». Сам Чимин сидел между ними, чувствуя себя хрупким мостом над пропастью. Он видел, как Намджун из последних сил сдерживается, чтобы не выставить Чонгука за дверь, и как Чонгук борется с желанием схватить Чимина и утащить обратно в их загородное убежище, подальше от всех. — Папа, Чонгук-а... пожалуйста, — шептал Чимин, накрывая их руки своими. — Давайте просто поужинаем вместе. Ради меня. И они замолкали. Ради него Намджун проглатывал оскорбления, а Чонгук заталкивал свою ревность поглубже в глотку. Они оба были готовы терпеть присутствие друг друга, лишь бы видеть слабую улыбку на лице Чимина. Они не знали, что Чимин каждый вечер тайно встречается с Тэхеном в саду, чтобы получить очередную дозу обезболивающего, и что эти пять месяцев, о которых он просил, тают, как мартовский снег под палящим солнцем.

***

Когда дом погрузился в дневную тишину — Намджун уехал в офис, Джин отправился за покупками, а Чонгук на час отлучился в спортзал, чтобы выплеснуть накопившуюся агрессию, — Чимин решился на самый отчаянный поступок в своей жизни. Он пригласил Лису. Когда-то они были неразлучны, и Лиса была единственной, кто знал о его чувствах к Чонгуку еще до аварии. Она вошла в гостиную, яркая, дерзкая, с тем самым холодным блеском в глазах, который когда-то сводил с ума полкурса. — Ты выглядишь... неважно, Чимин-а, — Лиса присела в кресло напротив, внимательно изучая его бледное лицо. — Зачем ты меня звал? Мы не общались вечность. Чимин сжал край рубашки пальцами. Его голос дрожал, но взгляд был твердым. — Лиса... мне нужно, чтобы ты сделала кое-что для меня. Самое сложное. Я хочу, чтобы ты соблазнила Чонгука. Чтобы ты увела его у меня. Лиса замерла с чашкой чая в руках. Секунда тишины, а затем она разразилась громким, почти истерическим смехом. — Ты с ума сошел? — она вытерла выступившую слезу. — Чимин, весь город знает, что Чонгук превратился в цепного пса, который перегрызет горло любому за твой взгляд. Ты предлагаешь мне пойти на суицид? — Ты похожа на Сохи, — тихо перебил её Чимин. — Чертами лица, манерами... Ты знаешь, как зацепить мужчину. Чонгук... он горяч, он сказочно богат, он влиятелен. Многие женщины и омеги мечтают оказаться на моем месте. Тебе не составит труда привлечь его внимание. Лиса замолчала, прищурившись. Она присмотрелась к своему отражению в зеркале. — Похожа на Сохи, говоришь? — она задумчиво прикусила губу. — Чон Чонгук действительно чертовски горячий мужчина. И богатый. Любая на моем месте ухватилась бы за такой шанс. Но зачем тебе это, Чимин? Ты же дышать без него не можешь. Чимин почувствовал, как сердце пропустил удар. Дикая, обжигающая ревность на мгновение захлестнула его — представить Лису в объятиях Чонгука, видеть, как его альфа целует другую, было выше его сил. Но он вспомнил слова Тэхена: «Он убьет себя на твоей могиле». — Так будет лучше для всех, — прошептал Чимин, глядя в окно. — Особенно для него. Ему нужен кто-то живой. Кто-то, кто не исчезнет через пять месяцев. Если он влюбится в тебя, если ты станешь его новой одержимостью... он выживет, когда меня не станет. Лиса встала и подошла к нему, положив руку на его хрупкое плечо. — Ты совершаешь либо самый благородный, либо самый глупый поступок в истории, — серьезно сказала она. — Но я попробую. Если ты так этого хочешь... я заставлю его посмотреть на меня. Чимин кивнул, чувствуя, как внутри всё умирает. Он верил, что это единственный способ спасти Чонгука от него самого. Он не знал, что Чонгук уже стоял за дверью, вернувшись раньше, и слышал последние фразы их разговора, а его пальцы до хруста сжимали дверную ручку, оставляя на ней вмятины.

***

Прошел месяц этой мучительной игры. Лиса, чувствуя азарт и власть, развернула настоящую охоту на Чонгука. Она копировала жесты Сохи, использовала тот же парфюм и постоянно оказывалась рядом, когда Чимин якобы «отдыхал». Чонгук, чье сердце разрывалось от осознания того, что его собственный омега пытается «пристроить» его в чужие руки, решил наказать Чимина. Его ревность превратилась в холодную ярость. Он решил показать Чимину, каково это — видеть любимого человека с другим. В полумраке элитного бара играла приглушенная музыка. Они сидели за центральным столиком: Чонгук в центре, Лиса, прильнувшая к его плечу, и Чимин напротив, чье лицо с каждым днем становилось всё прозрачнее. Лиса, почувствовав, что Чонгук сегодня на удивление податлив, осмелела. Она потянулась к нему и нежно, с расстановкой, поцеловала его в щеку, задержавшись губами у самого уголка рта. — Ты сегодня такой задумчивый, Гук-и, — промурлыкала она, поправляя его воротник. Чонгук не отстранился. Напротив, он приобнял её за талию, глядя прямо в глаза Чимину. В этом взгляде была неприкрытая жестокость: «Смотри, Чимин. Это то, чего ты хотел? Ты этого добивался?» Чимин почувствовал, как в груди всё сжалось от невыносимой, физической боли. Ревность душила его, хотелось закричать, оттолкнуть Лису и заявить на Чонгука свои права. Но он лишь заставил свои губы растянуться в бледной, почти святой улыбке. «Сработало... — пронеслось в его голове. — Он привыкает к ней. Теперь я могу уйти со спокойной душой. Он не убьет себя. Он выживет». Чимин поднялся, чтобы дойти до уборной — ноги его едва держали. В узком коридоре, ведущем к дамским комнатам, он случайно столкнулся с высоким мужчиной в дорогом итальянском костюме. От незнакомца пахло терпким табаком и знакомым парфюмом, от которого у Чимина похолодели пальцы. Мужчина придержал его за локоть, не давая упасть. — Осторожнее, Чимин-а, — голос был удивительно похож на голос Криса, но более низкий и властный. Чимин поднял глаза и замер. Перед ним стоял Педро — старший брат Криса. Тот самый человек, который в Италии смотрел на Чимина так, будто хотел присвоить его себе еще до того, как Крис начал свои ухаживания. — Педро? — выдохнул Чимин, чувствуя, как страх закрадывается в сердце. — Что ты здесь делаешь? Педро скользнул взглядом по его бледному лицу, задержавшись на тонкой шее. — Я приехал за ответами, Чимин. Мой брат исчез, и все ниточки ведут к твоему боксеру, — он сделал шаг ближе, вторгаясь в личное пространство. — Но увидев тебя сейчас... я понял, что Крис всегда был неудачником. Он не смог оценить такой редкий бриллиант. Ты стал еще прекраснее в своей хрупкости. Педро наклонился к его уху, игнорируя тот факт, что за дверью сидит самый опасный человек в этом городе. — Твой альфа сейчас занят другой женщиной, я видел. Может, пришло время сменить защитника? Я предлагаю тебе настоящую Италию, а не ту подделку, которую обещал мой брат. Чонгук в зале внезапно замер. Его звериное чутье взвыло: запах Чимина в коридоре смешался с чужим, опасным мужским запахом. Запах дорогого итальянского одеколона смешался с ароматом страха, когда Педро, не обращая внимания на окружающих, медленно пропустил сквозь пальцы светлую прядь волос Чимина. Его взгляд был липким, оценивающим, полным застарелой страсти. — Ты всегда был моим любимым блондином, Чимин-а, — прошептал Педро, склоняясь к его лицу. — Крис был слишком груб с тобой, он не умел ценить искусство. А ты — искусство. В следующую секунду воздух в коридоре взорвался от низкого, утробного рыка. Чонгук не шел — он летел, сметая стулья и случайных прохожих. Его лицо превратилось в маску ярости, а вены на шее вздулись от прилива крови. — Убери. От него. Руки, — прохрипел Чонгук, хватая Педро за запястье с такой силой, что послышался отчетливый хруст. Педро, несмотря на боль, лишь нагло усмехнулся, глядя Чонгуку прямо в глаза. — Расслабься, боксер. Сейчас 21-й век. Чимин — свободный человек, он не твоя вещь. Если он захочет уйти со мной, ты ничего не сделаешь. Твои кулаки не заменят ему свободы. Лиса, прибежавшая на шум, застыла в ужасе, прикрыв рот ладонью. Она видела, как Чонгук одним резким движением рванул ворот своей рубашки, пуговицы с треском разлетелись по полу. Он больше не был «идеальным зятем» или человеком, пытающимся играть в игры. Он был зверем. Драка началась мгновенно. Это не был спортивный поединок — это была бойня на смерть. Чонгук бил Педро с остервенением, вкладывая в каждый удар всю свою ревность, всю боль за прожитый год и весь страх потерять Чимина. Кровь брызнула на стены, Педро пытался отбиваться, но против ярости Чонгука у него не было шансов. Когда итальянец упал, Чонгук продолжил бить его, пока тот не перестал закрываться. Лиса, не выдержав вида этой жестокости, вскрикнула и бросилась прочь из бара, исчезая в ночной темноте. — Остановись! — закричал Чимин, хватая Чонгука за плечи, пытаясь оттащить его от окровавленного тела. — Чонгук, хватит! Ты убьешь его! Иди... иди за Лисой! Догони её, она испугалась! Чонгук резко замер. Он медленно обернулся к Чимину, и его взгляд был настолько диким, что Чимин невольно отступил на шаг. Тяжело дыша, с окровавленными костяшками пальцев, Чонгук рывком сократил дистанцию и с силой прижал Чимина к углу стены, блокируя его своим телом. — За Лисой?! — выплюнул Чонгук, и его голос сорвался на крик. — Ты хочешь, чтобы я бежал за ней? Ты поэтому ей заплатил?! Он ударил кулаком в стену прямо над ухом Чимина, заставляя того вздрогнуть. — Ты спланировал это, да? Нашел мне замену, подложил её в мою постель, чтобы я отвлекся и не заметил, как ты сбежишь с этим итальянским ублюдком?! Ты продал меня, Чимин! Продал нашу любовь за его обещания?! Пока я сходил с ума от страха за тебя, ты просто ждал момента, чтобы выкинуть меня из своей жизни! Глаза Чонгука наполнились слезами ярости и невыносимой боли. Он не видел болезни, не видел жертвы Чимина — в этот момент он видел только предательство человека, который был его единственным смыслом существования. Глаза Чимина были сухими и пустыми, хотя внутри него в этот момент обрушивался целый мир. Он смотрел прямо в пылающие яростью зрачки Чонгука и чеканил каждое слово, как смертный приговор самому себе. — Да, Чонгук. Ты прав, — голос Чимина был пугающе ровным. — Я позвал Педро. Я устал от твоей слежки, от твоих стен и этой вечной ревности. Я хочу в Италию, хочу нормальной жизни, а не этой клетки. Я люблю его, Чонгук. Он — мой билет на свободу. Звук удара о стену рядом с головой Чимина был таким мощным, что штукатурка посыпалась на плечи. Чонгук зарычал, его кулак был разбит в кровь, но он не чувствовал боли. — Замолчи! — взревел Чонгук, его грудь ходила ходуном. — Ты хоть слышишь, что ты несешь?! Ты врешь мне в лицо! — Не вру, — Чимин заставил себя усмехнуться, хотя сердце обливалось кровью. — Посмотри на Лису. Она идеальна. У неё фигура, о которой мечтают все, она прекрасна, и она так похожа на Сохи... Разве это не то, чего ты всегда хотел? Вернуть то, что потерял? Живи с ней, забудь обо мне. Я просто ошибка, которую тебе пора исправить. Чонгук резко, почти грубо обхватил лицо Чимина ладонями, сжимая его виски и заставляя смотреть на себя. Его пальцы дрожали, а в глазах стояли слезы самого настоящего, первобытного отчаяния. — Ты думаешь, мне нужна копия?! — прохрипел Чонгук, и его голос сорвался на шепот, полный боли. — Ты вытащил меня из бездны, Чимин! Когда я был никем, когда я гнил в своей ненависти, ты пришел и стал моим светом. Ты стал моим воздухом, каждой чертовой клеткой моего тела! Без тебя я не выживу и минуты, я просто перестану дышать. Он прижался своим лбом к лбу Чимина, обжигая его своим дыханием. — Ты заставил меня влюбиться в тебя так, что я потерял рассудок... Ты приручил зверя, Чимин. А теперь ты просто берешь и выбрасываешь меня на помойку, как ненужную вещь? Ты отдаешь меня другой, потому что тебе «надоело»? Чонгук всхлипнул, и эта минутная слабость сильного мужчины была страшнее всей его ярости. — Я не отпущу тебя к нему. Я скорее убью его, тебя и себя прямо здесь, чем позволю тебе уйти. Ты — моя жизнь, Чимин. Ты не можешь просто так забрать у человека жизнь и уехать в Италию. Чимин смотрел на него, и его маска безразличия начала трещать. Он видел перед собой мужчину, которого он только что сломал своими руками, пытаясь «спасти». Они вышли из бара. Вспышки фотокамер ослепляли, разрезая ночную тьму бара. Журналисты и случайные зеваки со смартфонами облепили выход, как стервятники. Зрелище было пугающим и притягательным одновременно: Чон Чонгук, знаменитый боксер и наследник состояния, в разорванной в клочья рубашке, с окровавленными костяшками пальцев и диким взглядом, тащил за собой Чимина. Чимин на его фоне казался хрупким ангелом, попавшим в эпицентр шторма. Бледный, напуганный, в расстегнутой рубашке, он едва поспевал за широкими шагами альфы. — Уйдите с дороги! — взревел Чонгук, отталкивая оператора, который пытался сунуть камеру им в лицо. — Здесь грязно! Вам всем здесь нечего делать! Он буквально зашвырнул Чимина на переднее сиденье своего спортивного авто и захлопнул дверь с такой силой, что стекло жалобно дзынькнуло. В следующую секунду Чонгук сам запрыгнул за руль. Его руки, испачканные кровью Педро, сжали кожаный руль до белизны в суставах. — Чонгук, остановись... — прошептал Чимин, прижимаясь к сиденью. — Куда мы едем? Посмотри на себя, ты весь в крови! Но Чонгук его не слышал. Он резко нажал на газ, и машина, взревев мощным двигателем, сорвалась с места, оставляя позади толпу СМИ и окровавленного итальянца. Шины визжали на поворотах, спидометр стремительно набирал обороты: 120... 150... 180 км/ч. Чонгук гнал машину вперед, не разбирая дороги, прочь из города, прочь от Лисы, прочь от правды, которую Чимин пытался ему навязать. Его грудь ходила ходуном, а в салоне пахло адреналином и озоном. — Ты думал, я отдам тебя? — прохрипел Чонгук, не сводя глаз с ночной трассы. — Ты думал, я поверю в этот бред про Италию? Он резко крутанул руль, сворачивая на заброшенную проселочную дорогу, где не было ни фонарей, ни людей. Машина подпрыгивала на ухабах, но он не сбавлял скорость, пока они не оказались в полной глуши, окруженные лишь черными стенами леса. — Мы никуда не едем, Чимин, — он резко затормозил, так что ремни безопасности больно впились в плечи. — Мы будем здесь, пока ты не скажешь мне правду. Почему ты врешь мне в глаза? Почему ты пытаешься меня уничтожить этой Лисой? Чонгук повернулся к нему, и в свете приборной панели его лицо, перемазанное чужой кровью, выглядело трагично. — Я не выпущу тебя из этой машины, пока не услышу, что происходит на самом деле. Убивай меня, если хочешь, но не ври, что любишь другого. Чимин смотрел на него, и его сердце, измученное болезнью и стрессом, забилось в рваном, опасном ритме. В салоне машины повисла тяжелая, удушающая тишина, прерываемая только свистом остывающего двигателя и бешеным дыханием Чонгука. Слова Чимина ударили сильнее, чем любая авария. — Ты собираешься нас убить! — сорвался на крик Чимин, вцепившись в дверную ручку так, что побелели костяшки. — Прямо сейчас! Ты гонишь в никуда, Чонгук! Остановись! Чонгук даже не моргнул, его взгляд был прикован к темному горизонту. — Значит, так тому и быть, — прохрипел он, и в его голосе не было ни капли страха, только пугающая решимость. — Если ты так хочешь в свою Италию, если ты так хочешь уйти от меня... Мы уйдем вместе. На тот свет. Там никто не встанет между нами. Ни Педро, ни Лиса, ни твои родители. Там ты будешь принадлежать только мне. Чимин задохнулся от ужаса, видя, как стрелка спидометра продолжает дрожать на высокой отметке. — Ты повторяешь историю! — выкрикнул он, и слезы наконец брызнули из глаз. — Ты делаешь то же самое, что с Сохи! Ты убьешь меня, как убил её! Ты снова хочешь остаться один в этой крови?! Эти слова подействовали как ледяной душ. Чонгук резко ударил по тормозам. Машину занесло, шины взвизгнули, оставляя черные полосы на асфальте, и их обоих с силой швырнуло вперед, пока ремни безопасности не затянулись до хруста в ребрах. Автомобиль замер на самой обочине, у края темного кювета. Чонгук медленно повернул голову к Чимину. Его лицо, испачканное подсохшей кровью Педро, в полумраке казалось восковой маской. — Я не убивал её, Чимин... — его голос надломился, превращаясь в едва слышный шепот. — Но я умер вместе с ней. Весь этот год я был призраком. Он потянулся к Чимину, его дрожащие пальцы коснулись мокрой от слез щеки омеги. В этом жесте больше не было ярости — только бесконечная, граничащая с безумием мольба. — Ты — единственный, кто заставил моё сердце снова биться. Ты оживил меня. И если ты уйдешь сейчас... — Чонгук всхлипнул, прижимаясь лбом к плечу Чимина. — На этот раз я не выживу. Точно не выживу. Моя душа просто рассыплется в прах. Я не смогу снова смотреть в зеркало и видеть там того, кто потерял всё. Чимин чувствовал, как плечи Чонгука сотрясаются от рыданий. Весь его план с Лисой, вся эта ложь про Италию — всё рухнуло под тяжестью этой искренней, уничтожающей любви. Он понял, что Тэхен был прав: Чонгук не «переживет» его смерть. Он не найдет замену. Он просто закончится вместе с Чимином. — Чонгук-и... — Чимин осторожно обнял его голову, прижимая к себе. — Посмотри на меня. Пожалуйста. В лесу вокруг них стояла мертвая тишина, и только в этой машине, на обочине жизни, решалось, сколько им обоим осталось дышать. Лес вокруг них казался черным и бесконечным, поглощая звуки надрывного плача. Чимин вырвался из машины, спотыкаясь о корни деревьев, задыхаясь от холодного ночного воздуха, который обжигал его слабые легкие. — Живи! — кричал Чимин, не оборачиваясь. — Ты должен жить, Чонгук! Обещай мне, что будешь жить, несмотря ни на что! Ты сильный, ты справишься! Чонгук настиг его в несколько прыжков. Он обхватил Чимина со спины, практически вжимая его в себя, не давая сделать ни шагу больше. Его голос, сорванный от крика и слез, прозвучал прямо над ухом омеги: — Нет... Слышишь? Нет места в этом мире, где бы я согласился дышать без тебя! Мне не нужна жизнь, в которой нет твоего смеха, твоего запаха! Хватит... Чимин, умоляю, хватит меня игнорировать! Хватит отталкивать меня и делать так больно! Что происходит?! Чимин резко развернулся в его руках, его лицо было мокрым от слез, а взгляд — полным нечеловеческого отчаяния. Он больше не мог нести этот груз в одиночку. — Я умираю, Чонгук! — закричал он во весь голос, и этот крик эхом отразился от деревьев. — Я болен! Мне осталось три месяца... максимум три! Поэтому я хотел, чтобы ты был с Лисой! Чтобы ты привык к кому-то другому! Чонгук замер. Его руки, только что сжимавшие Чимина с силой тисков, на мгновение ослабли. Он смотрел на него и качал головой, на его губах появилась безумная, неверящая улыбка. — Нет... Ты врешь. Ты снова врешь, чтобы я отстал. Это очередная игра, да? Малыш, это не смешно... — Пять лет! — Чимин схватил его за лацканы разорванной рубашки, встряхивая. — Пять лет я боролся с этим! Я прошел через ад, через химию, через всё! Была надежда на ремиссию, но её нет. Болезнь вернулась и теперь она забирает всё. Я обречен, Чонгук! Врачи бессильны, Тэхен знает всё... Я просто хотел, чтобы ты выжил после моего ухода! Чонгук почувствовал, как земля уходит у него из-под ног. Весь его мир, который он так яростно защищал кулаками, только что рассыпался в прах от нескольких слов. Он смотрел на хрупкого, дрожащего Чимина и внезапно увидел всё: и эту прозрачную бледность, и остроту ключиц, и ту странную печаль, которую он принимал за последствия стресса. — Нет... — прошептал Чонгук. Он рванул Чимина к себе, обнимая так сильно, что, казалось, хотел срастись с ним телами, закрыть его от самой смерти. Он зарылся лицом в его шею, всхлипывая и содрогаясь всем телом. — Я не верю... Я не отпущу тебя. Слышишь? — Чонгук задыхался от рыданий, сжимая куртку Чимина на спине. — Я найду врачей... я куплю весь мир, я отдам свою кровь, свои органы, свою жизнь! Ты не можешь уйти! Бог не может быть таким жестоким, чтобы вернуть тебя мне и тут же забрать! Я не отпущу... Я буду держать тебя так крепко, что сама смерть побоится подойти! Они стояли посреди ночного леса, два сломленных человека, объединенных одной неизбежной трагедией. Чонгук не отпускал его ни на миллиметр, будто его объятия были единственным, что еще удерживало Чимина в этом мире. Холодный ночной воздух в лесу внезапно стал слишком тяжелым для Чимина. Его тело, измученное болезнью и недавним эмоциональным взрывом, окончательно сдалось. Глаза Чимина медленно закрылись, и он мешком осел прямо в руки Чонгука. — Чимин! Чимин, нет! — закричал Чонгук, подхватывая его. — Очнись! Пожалуйста, ангел мой, открой глаза! Чонгук прижал его к своей груди, обливаясь слезами. Его охватил первобытный ужас — он только что узнал правду, и теперь ему казалось, что смерть пытается забрать Чимина прямо здесь, среди черных деревьев. — Я всё сделаю... я всё исправлю! — всхлипывал Чонгук, целуя холодный лоб омеги. — Только будь рядом, не оставляй меня в этой темноте! Слышишь? Я не отпущу тебя! Он подхватил Чимина на руки, чувствуя, какой он пугающе легкий, почти невесомый. Чонгук добежал до машины, уложил его на сиденье и, не обращая внимания на собственный разбитый вид и окровавленную одежду, рванул с места. Он гнал так, словно сама смерть гналась за ними по пятам, вцепляясь в руль до хруста в суставах.

***

Машина с визгом затормозила у входа в клинику. Чонгук выскочил из салона, на ходу подхватывая Чимина, и ворвался в приемный покой. — Врача! Помогите ему! — его крик эхом разнесся по стерильному коридору. Тэхен, который всё это время не находил себе места, предчувствуя беду, выбежал навстречу. Увидев Чонгука — в разорванной рубашке, в крови, с безумными от горя глазами и бездыханным Чимином на руках — он всё понял без слов. Игра в «скрытность» закончилась. — Клади его на каталку! Быстро! — скомандовал Тэхен, его голос был профессионально холодным, хотя руки дрожали. Чонгук бережно переложил Чимина, не желая выпускать его ладонь из своей. — Тэхен... он сказал... он сказал, что умирает... Скажи, что это не так! Скажи, что ты сможешь его спасти! — Чонгук схватил друга за халат, глядя на него с такой мольбой, от которой сердце Тэхена облилось кровью. Тэхен посмотрел на бледное, как мрамор, лицо Чимина и перевел взгляд на Чонгука. — Готовьте вторую палату в реанимационном блоке, — бросил он медсестрам. — И вызовите кардиолога. Затем он повернулся к Чонгуку и положил руку ему на плечо. — Сейчас не время для истерик, Чонгук. Он жив, но его сердце едва справляется. Я сделаю всё, что в моих силах, но ты должен взять себя в руки. Ему нужен ты — сильный, а не сломленный. Чонгук остался стоять посреди коридора, глядя вслед уезжающей каталке. Его мир сжался до размеров этой больничной палаты, где его единственный смысл жизни боролся за каждый вдох.

***

Тэхен тяжело опустился на стул в пустом коридоре реанимации. Он смотрел на свои руки, все еще пахнущие антисептиком, а затем перевел взгляд на Чонгука, который застыл у окна, как изломанная статуя. — Присядь, Чонгук, — глухо произнес Тэхен. — Раз уж ты всё узнал, ты должен знать всю историю. Чимин просил меня молчать, но сейчас... сейчас это уже не имеет смысла. Тэхен прикрыл глаза, возвращаясь в их общее прошлое. — Мы дружим с начальной школы. Ты ведь помнишь Чимина тогда? Он был как сгусток чистого света. Танцевал до упаду, смеялся громче всех. Но в старших классах что-то изменилось. Он начал быстро уставать. Мы думали — нагрузки, экзамены, танцы... Он списывал всё на простую слабость. Тэхен горько усмехнулся, вспоминая их юность. — А потом, на выпускном вечере, он просто рухнул на сцене. Мы думали — обморок от волнения. Но когда его привезли в больницу и взяли анализы... врачи долго не выходили к родителям. — Ему было восемнадцать, когда прозвучало это слово. Редкая форма саркомы, агрессивная и коварная. Пока все выбирали университеты и строили планы на жизнь, Чимин учил названия препаратов и привыкал к запаху больничных палат. Джин и Намджун отдали всё, чтобы спасти его. Лучшие клиники, экспериментальное лечение... Тэхен посмотрел на Чонгука, в глазах которого застыла невыносимая боль. — Он боролся пять лет, Чонгук. Пять лет ада. Были моменты, когда он не мог поднять ложку, когда его волосы выпадали клочьями, но он улыбался родителям, чтобы они не плакали. И два года назад наступила ремиссия. Мы все выдохнули. Мы думали, что победили. — Чимин хотел жить нормально. Он хотел любить, хотел дышать полной грудью. Именно тогда он встретил тебя... или, вернее, снова увидел тебя. Ты стал его мотивацией. Но три месяца назад, когда вы только начали сближаться после той аварии, анализы показали... болезнь вернулась. И в этот раз она пришла забрать своё. Тэхен сжал кулаки. — Ремиссии больше нет. Метастазы распространились слишком быстро. Он знал это всё то время, пока вы были вместе. Каждый раз, когда он улыбался тебе, когда целовал тебя — он знал, что прощается. Он скрывал это, потому что хотел подарить тебе счастье, а не еще одну трагедию. Он боялся, что ты сломаешься, если увидишь, как он медленно гаснет. — Пять месяцев назад врачи дали ему полгода, — Тэхен поднял взгляд на двери реанимации. — Сейчас осталось три. Максимум. И то, что произошло сегодня в лесу... его сердце просто не выдерживает такого стресса. Чонгук слушал, и каждое слово Тэхена было как гвоздь в крышку гроба его надежд. Он вспомнил каждое «я просто устал», каждую бледную улыбку Чимина. Всё это время его ангел сражался со смертью один на один, пока Чонгук мучил его своей ревностью и подозрениями. — Он не хотел, чтобы ты был свидетелем его конца, — добавил Тэхен. — Лиса, Италия... это всё была его отчаянная попытка дать тебе шанс на жизнь после него. Он любит тебя больше, чем саму жизнь, Чонгук. И сейчас он там... за этой дверью, только ради тебя.

***

Джин и Намджун ворвались в отделение, их лица были серыми от ужаса. Как только Джин увидел Тэхена и застывшего в крови Чонгука, его ноги подкосились. — Нет... нет, только не снова! — закричал Джин, падая на колени прямо на холодный кафель. Его плечи сотрясались в рыданиях, а руки судорожно сжимали полы пальто. — Мой мальчик... мой единственный сын! За что?! Мы же всё отдали, мы же победили эту тьму! Намджун, всегда сильный и невозмутимый, сейчас выглядел как старик. Слезы катились по его щекам, он привалился к стене, не в силах стоять ровно. — За какие грехи он расплачивается? — прошептал Намджун, глядя в потолок, будто пытаясь докричаться до небес. — Он же ангел... он никому в жизни зла не пожелал. Почему он? Почему не я?! Чонгук смотрел на них, и в этот момент в его голове всё окончательно встало на свои места. Вся их холодность, всё их нежелание видеть его рядом с Чимином, все те предупреждения Намджуна — это не была ненависть к нему лично. Они знали. Они видели, как Чимин уже однажды почти ушел, и они знали, что Чонгук — человек, который не умеет любить наполовину. Они понимали, что если Чонгук привяжется к Чимину, а болезнь вернется, это убьет и его тоже. Они не хотели, чтобы еще одна молодая жизнь сгорела в этом пламени горя. Чонгук медленно подошел к Джину и опустился на колено рядом с ним. Его окровавленные руки дрожали, когда он осторожно коснулся плеча отца Чимина. — Простите меня... — голос Чонгука был едва слышным хрипом. — Теперь я понимаю. Вы хотели спасти меня от этой боли. Но я уже врос в него. Если он уйдет, я уйду следом. Я не оставлю его одного там, в темноте. Джин поднял на него заплаканные глаза и, неожиданно для самого Чонгука, вцепился в его разорванную рубашку, прижимаясь лбом к его груди. В этот момент их общее горе стерло все прошлые обиды. Они были тремя мужчинами, которые любили одного человека больше всего на свете, и сейчас они все были одинаково бессильны перед тиканьем больничных часов. Тэхен вышел из палаты, его лицо было мертвенно-бледным. — Он пришел в себя, — тихо сказал он. — Он зовет Чонгука. Чонгук замер перед дверью палаты, тяжело дыша. Он судорожно вытер лицо рукавом, размазывая подсохшую кровь Педро и собственные слезы, пытаясь придать себе хотя бы подобие спокойствия. Он знал, что Чимину сейчас меньше всего нужно видеть его истерику. Он должен быть скалой, за которую Чимин сможет уцепиться, когда земля уходит из-под ног. Но как только он переступил порог и увидел Чимина — такого маленького, бледного, опутанного трубками капельниц на фоне белоснежных простыней — вся его выдержка рухнула. Чонгук на негнущихся ногах подошел к кровати и, издав глухой, надрывный стон, упал на колени прямо на холодный пол. — Прости меня... — прохрипел Чонгук, прижимаясь лбом к краю матраса. — Мой ангел, мой единственный... Прости меня за этот вечер. За этот проклятый бар, за Лису, за каждое слово, которым я пытался сделать тебе больно, чтобы отомстить за свою ревность. Я был слеп, Чимин-а... Я играл в жестокие игры, пока ты сражался за каждый свой вздох. Чимин слабо пошевелил пальцами, пытаясь коснуться волос Чонгука. Чонгук перехватил его руку, покрывая ладонь лихорадочными поцелуями. — Почему этот мир так жесток к нам? — Чонгук поднял на него глаза, полные невыносимой муки. — Я только начал жить... Только благодаря тебе я понял, что такое просыпаться с улыбкой. А теперь меня снова бросают в эту бездну? Снова забирают мой свет? За что, Чимин? За что тебя наказывают за мою любовь? Он поднялся с колен, нависая над Чимином, и осторожно, боясь сломать его своей силой, прильнул к его губам. Это был поцелуй, в котором смешались вкус соли, горьких лекарств и бесконечной, отчаянной преданности. — Я так сильно люблю тебя... — прошептал Чонгук в самые губы Чимина. — Слышишь? Каждой клеткой, каждым ударом сердца, которое бьется только ради тебя. Прости за всё. За то, что не заметил раньше, за то, что заставил тебя плакать. Я больше не отпущу твою руку. Ни на секунду. Если ты уходишь — я иду за тобой. Больше никакой лжи, никаких «других». Только ты и я. До самого конца. Чимин смотрел на него, и в его затуманенном взгляде читалась такая нежность, что Чонгуку захотелось закричать от бессилия. — Не вини себя... — едва слышно прошептал Чимин, из последних сил сжимая пальцы Чонгука. — Я хотел... чтобы ты жил... — Я буду жить только в тебе, — отрезал Чонгук, целая его в лоб, в щеки, в кончики пальцев. — Мы найдем способ. А если нет — мы сделаем эти три месяца вечностью. Ты слышишь? Вечностью.

***

Больничная палата была залита мертвенно-бледным светом луны и тихим, ритмичным писком мониторов. Чонгук не просто остался — он буквально врос в этот пол. Он отказался от предложенной кушетки, отказался ехать домой, чтобы переодеться. Он сидел на корточках, а потом и вовсе опустился на холодный линолеум прямо у кровати Чимина, сжимая его тонкую ладонь в своих забинтованных, израненных руках. Каждый раз, когда пальцы Чимина чуть расслаблялись во сне, Чонгук вздрагивал всем телом, в панике проверяя пульс. Страх, что если он сомкнет веки, Чимин просто растворится в этой стерильной темноте, выжигал его изнутри. — Уходи... — шептал Чимин, приходя в себя посреди ночи. Его голос был едва слышным шелестом. — Чонгук-и, тебе нужно поспать... Ты весь в крови, тебе больно... Иди домой, пожалуйста. — Никогда, — отрезал Чонгук, прижимая ладонь Чимина к своим губам. Его глаза, красные от лопнувших сосудов и слез, горели фанатичным огнем. — Больше никогда я не оставлю тебя одного. Пусть хоть весь мир рухнет, я буду здесь. Твоя боль — это моя боль. Твой каждый вдох — это мой вдох. Так прошла неделя. Семь бесконечных дней и ночей, которые слились в одну сплошную борьбу за время. Чонгук стал тенью в этой палате. Он почти не ел, только пил черный кофе, который ему молча приносил Тэхен. Он сам обтирал лицо Чимина влажным полотенцем, сам помогал ему пить воду, игнорируя протесты медсестер. Когда Чимину становилось совсем плохо и приступы боли скручивали его хрупкое тело, Чонгук забирался к нему на кровать, осторожно обнимая со спины, шепча на ухо слова любви, будто пытался передать ему свою жизненную силу через кожу. — Я не отдам тебя, — повторял он как мантру, засыпая на какие-то минуты, уткнувшись носом в затылок Чимина. — Слышишь? Мы еще поборемся. Родители Чимина, видя это самопожертвование, больше не пытались прогнать Чонгука. Даже Намджун, заходя в палату, молча клал руку на плечо зятя, понимая, что в этой битве со смертью Чонгук — самый верный солдат их сына.

***

Чонгук больше не верил в смирение. Сидя на полу палаты и слушая ровный, пугающе слабый писк мониторов, он лихорадочно искал выход. Через свои старые связи в мире подпольных боев и теневого бизнеса он вышел на закрытый медицинский центр в Швейцарии, который занимался экспериментальной генной терапией. Шанс был один на миллион, но для Чонгука этого было достаточно. Действовать нужно было быстро. В три часа ночи, когда больничный коридор погрузился в самую глубокую тишину, Чонгук привел свой план в действие. Он заранее подкупил охранника и раздобыл ключ от служебного выхода. — Мы уходим, ангел мой, — прошептал Чонгук, осторожно отсоединяя датчики от бледного тела Чимина. — Я не дам тебе просто угаснуть в этих стенах. Мы будем бороться до последнего вздоха. Чимин, находившийся в полузабытьи от лекарств, едва приоткрыл глаза. Он был слишком слаб, чтобы протестовать. Чонгук завернул его в теплое кашемировое одеяло и, подняв на руки, словно бесценное сокровище, вынес через черный ход к заранее подготовленному реанимобилю. К утру они уже были на борту частного медицинского джета, летящего над облаками в сторону Европы. Чонгук сидел рядом с каталкой, не выпуская руку Чимина, пока его телефон буквально разрывался от звонков. На экране постоянно высвечивалось: «Намджун-ши», «Папа Джин». Чонгук долго не решался поднять трубку, но, когда звонки стали непрерывными, он нажал на кнопку принятия вызова. — Чонгук! Где вы?! — голос Намджуна дрожал от ярости и невыносимого горя. — Тэхен сказал, что палата пуста! Ты с ума сошел? Ему нельзя в дорогу, он может умереть в любую минуту! Верни его немедленно, дай ему прожить эти дни спокойно, в тепле, с семьей! Не мучай его своей эгоистичной надеждой! Чонгук закрыл глаза, слушая, как на заднем плане навзрыд плачет Джин. — Прожить спокойно? — голос Чонгука был холодным и твердым, как сталь. — Вы предлагаете мне просто сидеть и смотреть, как он остывает? Вы хотите, чтобы я смирился с его смертью? Нет. Я не отпущу его просто так. Я спасу свою любовь, Намджун-ши. Даже если мне придется украсть его у самой судьбы. — Ты его убьешь этой поездкой! — кричал в трубку Намджун. — Если он умрет, пытаясь выжить, это будет лучше, чем если он умрет, сдавшись, — отрезал Чонгук. — Не ищите нас. Когда он поправится, мы вернемся. А если нет... значит, мы оба не вернемся никогда. Он сбросил вызов и выключил телефон, выбрасывая сим-карту в сторону. В салоне самолета воцарилась тишина, прерываемая лишь гулом двигателей. Чонгук наклонился к Чимину и прижался лбом к его виску. — Потерпи еще немного, малыш. Мы летим к твоему спасению. Я не позволю тебе уйти. Ты слышишь? Я просто не позволю. Чимин слабо выдохнул, его пальцы едва заметно дрогнули в огромной ладони Чонгука. Они летели в неизвестность, ставя всё на кон — жизнь, рассудок и саму смерть.

***

Швейцарская клиника, затерянная среди заснеженных Альп, казалась воплощением стерильного рая, но для Чимина она превратилась в новый круг ада. Экспериментальное лечение было агрессивным: бесконечные капельницы, тяжелые препараты, от которых тело Чимина выгибалось в судорогах, а кожа становилась почти прозрачной. Чонгук не выходил из палаты. Он держал тазик, когда Чимина рвало желчью, он растирал его ледяные стопы и шепотом читал ему книги, когда тот был не в силах открыть глаза. После первой же сложной процедуры произошло чудо, в которое никто не смел верить. Показатели крови, которые месяцами неуклонно падали, внезапно замерли, а затем поползли вверх. Чимин впервые за долгое время смог съесть несколько ложек бульона и, слабо улыбнувшись, прошептал: — Гук-и... мне кажется, я чувствую пальцы ног. Боль... она уходит. Чонгук в тот вечер плакал от счастья в коридоре, прижимаясь лбом к холодному стеклу окна. Он уже представлял, как они вернутся домой, как он покажет Чимину море, как они купят тот самый дом с садом. Он верил, что его одержимая любовь оказалась сильнее смерти. Но радость была недолгой. На следующее утро главный врач клиники, доктор Вебер, вызвал Чонгука в свой кабинет. Его лицо не выражало ничего, кроме холодного профессионального сочувствия. — Чонгук-ши, присаживайтесь, — доктор перелистнул результаты последних тестов. — Вчерашний скачок... это была временная реакция организма на шоковую дозу препарата. Мы называем это «эффектом последней вспышки». Чонгук почувствовал, как сердце пропустило удар. — О чем вы? Он улыбался! Он ел! Вы видели цифры! — Увы, — доктор Вебер тяжело вздохнул и развернул к нему монитор с черными пятнами на снимках. — Результаты последних анализов плохи. Препарат не смог остановить деление клеток. Напротив, он спровоцировал их рост в других зонах. Мы... мы провалились. Лечение не просто не помогло — оно истощило остатки его сил. Чонгук смотрел на снимки, и мир вокруг него начал медленно рассыпаться. — И что теперь? — его голос превратился в безжизненный хрип. — У него осталось меньше времени, чем мы думали. Организм слишком слаб для дальнейших попыток. Мой совет... забирайте его. Дайте ему уйти там, где он будет счастлив. Здесь мы больше ничего не можем сделать. Чонгук вышел из кабинета, пошатываясь, как пьяный. Он подошел к двери палаты Чимина и заглянул в маленькое окошко. Чимин спал, выглядя таким спокойным и беззащитным. Чонгук осознал, что его «похищение» ради спасения стало лишь еще одним испытанием болью для его любимого человека.

***

Чонгук вернулся в палату с тяжелым сердцем, но с абсолютно ясным взглядом. Разговор со стариком стал для него той самой точкой невозврата. Он понял: хватит мучить Чимина иглами, химией и призрачными надеждами, которые только высасывают из него последние искры жизни. — Мы уезжаем, ангел мой, — прошептал Чонгук, прижимаясь губами к его ладони. — Прямо сейчас. Туда, где только солнце, океан и мы. Они улетели на уединенную виллу на Мальдивах, где бирюзовая вода сливалась с небом, а белый песок был мягким, как шелк. И произошло нечто невероятное: как только исчезли больничные стены и запах антисептиков, Чимин преобразился. На эти две недели он перестал выглядеть как умирающий. Он смеялся, когда Чонгук носил его в океан на руках, он с аппетитом пробовал экзотические фрукты и часами подставлял лицо теплому бризу. Его глаза снова засияли тем самым светом, который когда-то покорил Чонгука. Они гуляли вдоль берега, смотрели на закаты, и со стороны казалось, что это просто двое безумно влюбленных людей в их лучший медовый месяц. Но как только солнце скрывалось за горизонтом, реальность возвращалась с удвоенной жестокостью. Каждую ночь болезнь напоминала о себе: Чимина сотрясали приступы боли, он задыхался, а его тело становилось горячим от лихорадки. В эти часы Чонгук не смыкал глаз. Он становился его живым щитом. — Тише, маленький мой, я здесь... — шептал Чонгук, крепко прижимая его к себе, стараясь забрать хотя бы часть боли. Он покрывал поцелуями его лицо, шею, исхудавшие плечи, шепча слова любви на каждом вдохе. Он вытирал капельки пота с его лба и убаюкивал его, как самое дорогое сокровище. — Пожалуйста, поспи... — молил Чонгук, когда Чимин, обессиленный после очередного приступа, утыкался носом в его ключицу. — Я никуда не уйду. Я буду прямо здесь, когда ты откроешь глаза утром. Я обещаю тебе рассвет, Чимин-а. Мы встретим его вместе. Днем Чимин снова надевал маску жизнерадостности, стараясь подарить Чонгуку как можно больше счастливых воспоминаний. Он знал, что эти две недели — это его прощальный подарок. Они танцевали под звездами на террасе, Чонгук осторожно вел его в медленном ритме, боясь повредить хрупкое тело. — Ты самый красивый омега во вселенной, — говорил Чонгук, глядя на него с такой обожающей преданностью, что у Чимина щемило в груди. Они проживали каждый день как целую жизнь. Две недели абсолютного, чистого счастья, оплаченного невыносимой ночной болью. Чонгук видел, как с каждым днем Чимину всё труднее возвращаться из ночного кошмара в дневной свет, но он продолжал улыбаться, держа его за руку.

***

Вечерний бриз ласково перебирал выцветшие на солнце волосы Чимина. Они сидели на самом краю берега, там, где пена лениво лизала их босые стопы. Чонгук прижимал его к себе со спины, укрывая своим телом от прохлады, и зарывался носом в макушку омеги, вдыхая родной запах, который теперь смешался с ароматом соли и тропических цветов. — Твои родители... они святые люди, Чимин-а, — негромко произнес Чонгук, поглаживая его плечи. — Настоящие ангелы. Теперь я понимаю, что всё, что они делали — даже когда пытались скрыть тебя от меня — было продиктовано только страхом потерять тебя снова. Они вытаскивали тебя из такой тьмы, о которой я даже боялся подумать. Чимин прислонился затылком к плечу Чонгука и прикрыл глаза, погружаясь в воспоминания, которые теперь не причиняли боли, а лишь согревали. — Когда мне было двадцать два, в Италии... это было самое страшное время, — прошептал Чимин. — Приступ был такой силы, что врачи не давали шансов. Папа Джин и отец бросили всё. Они прожили со мной в палате три месяца, не отходя ни на шаг. Бабушка умоляла их поехать домой поспать, она прекрасно за мной ухаживала, но они не могли... Они боялись, что если отведут взгляд, я исчезну. Чимин грустно улыбнулся, вспоминая безграничное терпение своих родителей. — Они так сильно меня любили, что позволяли мне совершать ошибки. Терпели моих фальшивых подруг, которые только завидовали, терпели тех, кто пользовался моей добротой... Лишь бы мне было комфортно, лишь бы я улыбался. Они даже на Криса согласились, и на Педро этого... понимали, что они никчемные, но видели, как я вцепился в иллюзию нормальной жизни, и не смели мне перечить. При упоминании этих имен мышцы Чонгука мгновенно напряглись. Он глухо зарычал, сильнее прижимая Чимина к груди, будто защищая его от теней прошлого. — Не произноси их имена, — отрезал Чонгук, и в его голосе проскользнула прежняя собственническая сталь. — Не хочу слышать об этих ничтожествах. Их больше нет. Есть только я. Только я имею право касаться твоих волос, только я имею право дышать с тобой одним воздухом. Ты — мой. Весь, до последней капли. Чимин тихо рассмеялся — этот звук был похож на звон маленьких колокольчиков. Он развернулся в объятиях Чонгука и нежно коснулся его щеки, заглядывая в глаза, в которых сейчас отражалось всё бескрайнее море. — Да, Чонгук-и... Твой. Только твой. До самого конца, до последнего вздоха, до самой смерти. И даже после неё, если там что-то есть... я буду ждать тебя именно там. Чонгук поцеловал его в лоб, давая безмолвную клятву. Он знал, что время уходит, но в этот момент, под шум прибоя и шепот звезд, они были вечны. Шум прибоя стал громче, перекрывая прерывистое дыхание Чимина. Звезды над Мальдивами сияли так ярко, что казалось, до них можно дотянуться рукой. Чимин медленно развернулся в объятиях Чонгука, его пальцы, ставшие тонкими и почти прозрачными, нежно коснулись шрама на щеке альфы. — Чонгук-и... — прошептал Чимин, и в его взгляде была такая жажда жизни, которая обожгла Чонгука сильнее любого пламени. — Пока я еще здесь. Пока я могу чувствовать твое тепло, пока я сам дышу и мои руки слушаются меня... Я хочу тебя. Последний раз. По-настоящему. Чонгук резко замер, его сердце забилось в рваном ритме. Он покачал головой, в его глазах отразился испуг. — Нет, маленький мой... Твое сердце, Чимин-а. Ты слишком слаб. Я боюсь... я боюсь сломать тебя. Боюсь, что это заберет твои последние силы. — Тогда пусть заберет, — Чимин подался вперед, прижимаясь своими сухими губами к губам Чонгука. — Я не хочу умирать в стерильной постели, окутанный запахом лекарств. Я хочу уйти, чувствуя тебя внутри себя. Хочу, чтобы мой последний стон был от наслаждения, а не от боли. Пожалуйста... здесь, под этими звездами. Сделай меня своим в последний раз. Он начал медленно расстегивать пуговицы на рубашке Чонгука, его губы дрожали, когда он покрывал поцелуями его шею и ключицы. — Чимин... — выдохнул Чонгук, чувствуя, как его собственная решимость рассыпается в прах перед этой отчаянной мольбой. Он подхватил Чимина на руки и осторожно уложил его на мягкий шелк их пледа, расстеленного прямо на теплом песке. Вокруг не было никого — только бесконечный океан и свидетель-луна. Чонгук навис над ним, глядя на него с такой бесконечной нежностью и болью, что у него самого перехватило дыхание. Это не было просто занятием любовью. Это было священнодействие. Чонгук касался его тела так, словно Чимин был сделан из самого хрупкого фарфора в мире. Каждый поцелуй был клятвой, каждое движение — молитвой. В ту ночь на берегу океана время остановилось. Чимин выгибался навстречу Чонгуку, впиваясь пальцами в его широкие плечи, забывая о болезни, о приговоре врачей, о трех месяцах. В этот момент существовала только их общая страсть, соленый вкус губ и ритмичный шум волн. Когда всё закончилось, они долго лежали, сплетясь телами. Чонгук укрыл Чимина собой, согревая его своим жаром, пока тот прерывисто и часто дышал, уткнувшись ему в плечо. — Спасибо... — едва слышно прошептал Чимин, закрывая глаза. — Теперь мне не страшно. Теперь я заберу это с собой. Чонгук молчал, прижимая его к себе так крепко, как только смел. Он смотрел на горизонт, где небо начинало едва заметно светлеть, понимая, что этот рассвет станет началом их самого долгого прощания.

***

На борту частного самолета царила оглушительная тишина, нарушаемая лишь мерным гулом двигателей. Чимин лежал на широком кожаном кресле, укрытый несколькими пледами, его лицо казалось почти прозрачным в свете иллюминаторов. — Я хочу домой, Гук-и... — прошептал Чимин, не открывая глаз. — К папе и отцу. Я хочу проснуться в своей комнате, чувствовать запах дома. Хочу быть с ними... до самого конца. Чонгук сидел рядом на полу, крепко сжимая его ладонь. В этот момент в его памяти вспыхнула сцена из прошлого, которая тогда показалась ему просто проявлением нежности, а теперь отозвалась невыносимой болью. Он вспомнил, как несколько месяцев назад Чимин пришел в дом родителей и обнял Джина так крепко, словно пытался врасти в него. Он тогда прошептал папе на ухо какие-то слова, от которых Джин вздрогнул и расплакался, а Чимин лишь грустно улыбался, поглаживая его по спине. «Он уже тогда прощался», — пронеслось в голове у Чонгука. — «Он готовился к этому моменту месяцами, пока я злился и ревновал». — Хорошо, ангел мой. Мы летим домой, — Чонгук прижал его пальцы к своим губам. — Мы будем там через несколько часов. Папа и Намджун-ши уже знают. Они ждут нас. Чимин едва заметно кивнул, и на его губах появилась слабая, умиротворенная улыбка. Казалось, само решение вернуться к истокам дало ему капельку сил. Чонгук не отпускал его руку ни на секунду. Он смотрел в окно на плывущие внизу облака и понимал, что этот полет — самая тяжелая дорога в его жизни. Он вез свою любовь туда, где всё началось, чтобы там всё и закончилось. Весь полет Чонгук шептал ему истории из их общего будущего, которое они когда-то планировали, зная, что этого не случится, но Чимину было важно это слышать. Он засыпал и просыпался под этот родной голос, чувствуя себя в безопасности в этой стальной птице, несущей их к родному порогу. Когда самолет начал снижение, Чонгук осторожно поправил подушку под головой Чимина. — Мы почти дома, малыш. Потерпи еще немного. Когда машина остановилась у ворот дома, Чонгук первым вышел наружу, осторожно подхватывая Чимина на руки. Тот был завернут в пушистый плед, бледный, но с ясным, светящимся взглядом. На крыльце их уже ждали. Джин, едва увидев сына, зажал рот рукой, сдерживая рыдания, и бросился навстречу. Намджун шел следом, его плечи подрагивали, но он старался держаться ради них всех. В ту секунду, когда они окружили Чонгука с Чимином на руках, вся прошлая горечь, недоверие и обиды просто испарились, смытые общими слезами. — Мой мальчик... ты дома, — всхлипывал Джин, целуя Чимина в холодные щеки. — Спасибо, Чонгук. Спасибо, что привез его. Но самым громким был плач бабушки. Она выбежала из дома, всплескивая руками, и прижалась к Чимину, гладя его по волосам своими натруженными ладонями. — Мой золотой! Самый сильный мой мальчик! — причитала она, а потом внезапно перевела взгляд на Чонгука. Она внимательно посмотрела в его опухшие от бессонных ночей, но полные любви глаза, и вдруг крепко обняла и его. — А ты... ты тот самый принц. Настоящий. Не то что те левые люди, Педро да Крис, прости господи... Только ты смог полюбить его так, как он заслуживает. От этого неожиданного сравнения по кругу прошел слабый, надрывный, но искренний смех. Даже Намджун прикрыл глаза, улыбаясь сквозь слезы. Чонгук прижал Чимина к себе чуть крепче и картинно фыркнул, стараясь скрыть, как сильно дрожит его подбородок. — Вот именно! — проворчал он, вызывая новую волну доброго смеха. — Я должен был встретить его намного раньше. Столько времени потеряли на всяких недостойных, пока я где-то бродил. Больше я его никому не отдам. Чимин тихо засмеялся, уткнувшись носом в шею Чонгука. В этот момент, на пороге родного дома, окруженные любовью семьи, они чувствовали себя победителями. Смерть всё еще стояла за спиной, но сейчас, в лучах заходящего солнца, жизнь торжествовала. — Пойдемте в дом, — тихо сказал Намджун, кладя руку на плечо Чонгука. — Нам нужно столько всего друг другу сказать. Они вошли внутрь, и запах домашней еды, старых книг и лаванды окутал их, даря Чимину то самое умиротворение, о котором он просил на берегу океана. В гостиной ярко пылал камин, отбрасывая золотистые блики на старые фотографии в рамках и на лица людей, собравшихся вокруг. Чимин полулежал в глубоком кресле, укрытый любимым детским одеялом, а Чонгук сидел на полу у его ног, положив голову на край кресла и не разжимая пальцев на ладони омеги. — Расскажите мне... — прошептал Чимин, и его голос был тихим, как шелест пламени. — Расскажите, каким я был. Самые добрые истории. Я хочу засыпать под ваши голоса. Намджун откашлялся, пытаясь проглотить комок в горле. Он смотрел на сына с такой бесконечной гордостью, что, казалось, его сердце вот-вот разорвется. — Ты всегда был нашим маленьким чудом, Чимин-а, — начал Намджун, поглаживая руку Джина. — Ты — единственный мой любимый сын, которого я смог вырастить. Самый смелый и самый добрый. Помнишь, как ты в пять лет пытался «вылечить» сломанное крыло воробья своими танцами? Ты верил, что красота может исцелять. И знаешь... ты был прав. Ты исцелил нас всех. Бабушка, сидевшая в кресле-качалке, мягко улыбнулась, глядя на Намджуна поверх очков. — Намджун всегда был хорошим отцом, — вставила она, и в её голосе прозвучала вековая мудрость. — Я поняла это еще сорок лет назад, когда Джин впервые привел его знакомиться со мной. Он тогда так неуклюже держал букет, но смотрел на моего Джина так, будто тот — центр вселенной. Я сразу увидела: этот человек отдаст жизнь за свою семью. Он был рожден, чтобы защищать и любить тебя, Чимин-а. Джин тихо засмеялся сквозь слезы, вспоминая тот день. — О да, он тогда чуть не разбил мамину любимую вазу от волнения! Но он был так искренен... Они продолжали говорить, перебивая друг друга, вспоминая первый школьный концерт Чимина, его разбитые коленки, его первые успехи в танцах. Гостиная наполнилась теплом воспоминаний, которые были сильнее любой болезни. Чонгук слушал эти истории, и в его душе росло странное чувство покоя. Он видел, из какой огромной любви вырос его Чимин. Он понимал, что стал частью этой великой семейной истории. Глаза Чимина начали медленно закрываться. Улыбка застыла на его губах — спокойная, умиротворенная. Он засыпал под мерный гул голосов тех, кто любил его больше жизни. В этом доме, пропахшем лавандой и деревом, под треск камина, он наконец-то чувствовал себя полностью защищенным. — Спи, маленький мой, — прошептал Чонгук, целуя его пальцы. — Мы все здесь. Мы никуда не уйдем.

***

Воздух в это утро был по-особенному прозрачным и тихим, словно сама природа замерла в почтении. Прошел месяц — месяц, наполненный шепотом воспоминаний, запахом домашнего чая и тихими молитвами. Все понимали: время земного пути Чимина подходит к самому краю. Чимин настоял на том, чтобы одеться в белоснежное. В этом легком наряде, на фоне своей исхудавшей, почти фарфоровой кожи, он действительно выглядел как ангел, который лишь на мгновение спустился на землю. Чонгук, ставший за это время его тенью и его силой, бережно поднял его на руки. Он арендовал особенное место — цветущий сад на холме, откуда был виден весь город, залитый мягким утренним светом. Когда они прибыли туда, вся семья уже ждала их. Это не было похоронами — это были проводы домой. Джин первым шагнул навстречу. Его лицо было мокрым от слез, но он улыбался Чимину самой нежной улыбкой. Он обнял сына так крепко, как только позволяла хрупкость Чимина, покрывая поцелуями каждый сантиметр его лица. — Мой ангел... мой свет, — всхлипывал Джин, прижимаясь лбом к его виску. — Ты подарил нам столько счастья, сколько другие не проживают и за сто лет. Иди спокойно, малыш. Мы обязательно встретимся там, на небесах. Я найду тебя по твоему смеху, обещаю. Намджун подошел следом. Он взял Чимина из рук Чонгука, легко приподнимая его над землей, как делал это двадцать лет назад. — Помнишь, как мы играли в прятки в старом парке? — голос Намджуна дрожал, но он держался. — Ты всегда прятался так хорошо, что я искал тебя часами. В этот раз ты просто спрячешься чуть надежнее, сынок. Но я найду тебя. В следующей жизни мы обязательно будем вместе. Ты снова будешь моим сыном, а я снова буду самым гордым отцом на свете. Он поцеловал Чимина в макушку, вкладывая в этот жест всю свою нерастраченную отцовскую защиту. Бабушка, опираясь на руку Чонгука, подошла ближе. Она не причитала, она просто гладила руку внука, шепча старинные колыбельные. Чонгук прижался к ним обоим, обнимая свою семью — ту, которую он обрел благодаря этому маленькому блондину. Чимин обвел их всех взглядом. Его глаза сияли неземным, тихим восторгом. Несмотря на слабость, он нашел в себе силы прошептать, и его голос разнесся в тишине сада: — Я так... я так сильно люблю вас. У меня самая лучшая семья в мире. Спасибо, что выбрали меня. Спасибо, что любили меня. Солнце медленно клонилось к горизонту, окрашивая сад в нежные персиковые и золотистые тона. Бабушка, чьи руки дрожали от подступающих слез, в последний раз притянула Чимина к себе. Она прижала его голову к своей груди, как делала это в его далеком детстве, когда он прибегал к ней с разбитыми коленками. — Мой самый прекрасный внук... — прошептала она, и её голос сорвался. — Моё сокровище. Знай, что бабушка любит тебя больше жизни. Ты был светом в этом доме, и этот свет никогда не погаснет в наших сердцах. Иди, родной, иди к своему счастью. Чонгук, стараясь дышать ровно, чтобы не выдать разрывающую грудь боль, осторожно принял Чимина из рук бабушки. Он арендовал это место — небольшую террасу на самом краю обрыва, утопающую в белых лилиях, которые так любил Чимин. Отсюда открывался вид на бескрайнее море, которое в этот час казалось жидким золотом. Чонгук нес его медленно, дорожа каждым шагом, каждым ударом сердца Чимина, которое он чувствовал через тонкую ткань белой рубашки. Когда они добрались до уединенной беседки, Чонгук присел на мягкие подушки, поудобнее устраивая Чимина у себя на коленях. Чимин, чей вдох становился всё более редким и поверхностным, слабо повернул голову и прижался щекой к плечу Чонгука. Его губы тронула легкая, почти невесомая улыбка. — Гук-и... посмотри, как красиво, — едва слышно прошептал он, глядя на заходящее солнце. — Спасибо тебе за этот месяц... за море... за семью. Я ухожу не от боли, я ухожу от любви. Я... я самый счастливый человек во всей вселенной, потому что меня любишь ты. Чонгук зажмурился, чувствуя, как горячая слеза скатилась по его щеке и упала на лоб Чимина. Он крепче прижал его к себе, вдыхая родной запах в последний раз.

***

На этой террасе, окутанной ароматом белых лилий и соленым дыханием моря, время словно застыло. Чимин почти невесомо лежал в объятиях Чонгука, его белые одежды сливались с цветами вокруг. Он поднял взгляд на Чонгука — тускнеющий, но всё еще полный бесконечной нежности. — Гук-и… — прошептал Чимин, и в его голосе послышалась горькая нотка. — Знаешь, о чем я жалею больше всего? О тех годах, что мы потеряли. О моих капризах, о страхе, о том, что я отталкивал тебя, когда мы могли быть вместе. Мы могли бы прожить еще тысячи таких мгновений… Чонгук судорожно вздохнул, сильнее прижимая его к своей груди, словно пытаясь физически удержать ускользающую жизнь. Его плечи сотрясались от беззвучных рыданий. — Не говори так, — прохрипел Чонгук, закрывая глаза. — Я столько страдал по тебе, Чимин. Ты был моим единственным смыслом. Ты спас меня от тьмы, вытащил из самой глубокой бездны, когда я был готов сдаться… А теперь? Ты снова уходишь, Чимин-а. Ты снова толкаешь меня в эту бесконечную бездну, где нет света. Как я буду жить без тебя? Как мне дышать, если твое сердце перестанет биться? Чимин слабо улыбнулся, и эта улыбка была самой болезненной вещью, которую Чонгук когда-либо видел. Чимин потянулся дрожащей рукой к щеке Чонгука, стирая его горячие слезы своими холодными пальцами. — Ты будешь жить, мой храбрый альфа, — тихо, но твердо произнес Чимин. — Обещай мне… Ты встретишь кого-то. У тебя будет семья, будут дети, которые будут смеяться в твоем доме. Ты заслуживаешь этого счастья, Чонгук-и. Ты заслуживаешь жизни, полной света, а не траура по мне. — Нет! Не смей говорить подобное! — закричал Чонгук, прижимаясь лбом к его лбу. Его голос сорвался на рыдание. — Я не смогу! Никто и никогда не заменит тебя. Я буду один всю жизнь, я буду верен тебе до своего последнего вздоха. Не проси меня о невозможном, Чимин! Чимин ласково погладил его по щеке, его взгляд стал умоляющим. — Умоляю тебя… ради меня. Не запирай себя в темноте. Когда меня не станет, ты должен двигаться дальше. Моя любовь не должна стать твоей тюрьмой, она должна стать твоими крыльями. Пообещай мне, что ты попробуешь быть счастливым… Пожалуйста, Чонгук-и. Это мое последнее желание. На этой террасе, зажатой между небом и рокочущим внизу океаном, воздух стал невыносимо густым. Чонгук прильнул к губам Чимина, вкладывая в этот поцелуй всю свою нерастраченную жизнь, всю свою веру и отчаяние. — Пообещай мне... — прохрипел Чонгук в самые губы Чимина, обжигая его своим горячим дыханием. — Пообещай, что ты найдешь меня там. На том свете, у того самого моря, о котором ты говорил. Что мы снова будем вместе, и больше никто, ни болезнь, ни смерть, не встанет между нами. Поклянись, Чимин-а! Чимин из последних сил разомкнул веки. В его глазах, уже подернутых дымкой вечного покоя, вспыхнула последняя искра неземной нежности. Он едва заметно кивнул, и слабая, но бесконечно прекрасная улыбка коснулась его губ. — Я буду ждать... — прошелестел он. — Я найду тебя по биению твоего сердца, Гук-и. Обещаю... Он потянулся к Чонгуку для их самого последнего поцелуя. Это было мягкое, невесомое касание, в котором замерло время. Но в самую секунду этого единения тело Чимина внезапно обмякло. Его губы, еще мгновение назад отвечавшие на ласку, стали неподвижными. Чимин тихо, словно уставший ребенок, уронил голову на плечо Чонгука. Его рука, еще секунду назад гладившая щеку альфы, безвольно соскользнула вниз, задевая лепестки белых лилий. Последний выдох коснулся шеи Чонгука и растворился в вечернем бризе. Чонгук замер. Он сидел неподвижно, боясь пошевелиться, боясь осознать то, что уже произошло. — Чимин? — позвал он шепотом. — Ангел мой? Ты спишь? Пожалуйста, проснись. Ты же обещал встретить рассвет... Он прижал его к себе сильнее, пытаясь согреть своим телом, но холод уже начал забирать его Чимина. Тишина, воцарившаяся в саду, стала для Чонгука оглушительной. Он уткнулся лицом в изгиб шеи Чимина, надеясь почувствовать хоть слабый толчок пульса, но там была лишь пугающая, бесконечная пустота. — Нет... Нет! — вырвалось из его груди сначала глухим стоном, а затем превратилось в страшный, нечеловеческий крик. Чонгук запрокинул голову к равнодушным звездам и закричал — громко, надрывно, как раненый зверь, у которого вырвали сердце. Этот крик боли разнесся над океаном, перекрывая шум волн и крики ночных птиц. Он обхватил бездыханное тело Чимина руками, раскачиваясь из стороны в сторону, и захлебывался в рыданиях, которые рвали его легкие. В ту ночь в прекрасном саду, среди белых цветов, остался человек, который потерял свою душу. Его ангел улетел, оставив его в той самой бездне, из которой когда-то спас. Чонгук прижимал к себе Чимина, не желая отпускать его в вечность, и его слезы падали на белое одеяние омеги, сияющее в лунном свете, как прощальный дар небес. Голос Чонгука, сорванный и хриплый, разлетался над обрывом, смешиваясь с шумом прибоя, который теперь казался бесконечным погребальным маршем. Он прижимал к себе обмякшее, пугающе легкое тело Чимина, не давая ему остыть, пытаясь передать всё свое тепло, всю свою жизнь через прикосновения. — Чимин! Чимин-а, открой глаза! — умолял Чонгук, утыкаясь лицом в его холодную щеку. — Слышишь? Я здесь! Посмотри на меня, ну же! Ты же обещал... ты обещал, что мы встретим рассвет! Не оставляй меня в этой темноте, я не справлюсь! Но в ответ была лишь оглушительная, мертвая тишина. Тот нежный шепот, который еще несколько минут назад согревал его душу, умолк навсегда. Чимин лежал в его руках, прекрасный и безмятежный, как спящий ангел, и его лицо больше не искажала боль — на нем застыла та самая умиротворенная улыбка счастливого человека. Чонгук вскинул голову к черному небу, усыпанному безразличными звездами. Его лицо, испачканное слезами и солью, исказилось в невыносимой муке. — За что?! — закричал он, и этот крик, полный первобытной ярости и отчаяния, казалось, расколол небо надвое. — Забери меня! Слышишь?! Возьми мою жизнь, мою душу, всё, что у меня есть! Но верни его! Он не должен был уходить так рано! Верни его мне! Он снова припал к груди Чимина, надеясь услышать хотя бы один, самый слабый удар сердца, но под ладонью была лишь тишина. Чонгук содрогался в рыданиях, его пальцы судорожно сжимали белую ткань рубашки омеги. Это был разрыв — физический, ощутимый, будто само сердце Чонгука разорвалось на тысячи мелких осколков, которые теперь вонзались в него изнутри. — Как мне жить дальше? — шептал он, захлебываясь слезами. — Кто я без тебя, Чимин? Просто пустая оболочка... Тень в мире, где больше нет солнца. Он раскачивался из стороны в сторону, баюкая Чимина, как самое дорогое сокровище, которое у него только что украла судьба. В этот миг для Чонгука перестал существовать весь мир: и город внизу, и родители, ждущие дома, и само завтра. Остались только холодные пальцы любимого в его руке и бесконечная, черная бездна в груди, которую теперь ничем и никогда не заполнить. Чонгук закрыл глаза, прижимаясь губами к безжизненному лбу Чимина, и его тихий, надрывный стон утонул в шуме набегающей волны.

***

Чонгук шел по пустынному побережью, пошатываясь, словно от тяжелого ранения. Он нес Чимина на руках, прижимая его к своей груди с такой силой, будто пытался слиться с ним в единое целое, передать застывшему телу ритм собственного сердца. Чимин лежал на его плече, голова его безвольно склонилась, а на лице застыло выражение неземного покоя — он действительно выглядел как спящий ангел, который просто решил отдохнуть после долгого пути. — Мы не уйдем... — шептал Чонгук пересохшими губами, его голос срывался на хрип. — Мы останемся здесь, в нашем месте. Слышишь, малыш? Я тебя не отдам. Ни земле, ни небу... никому. Слезы лились из его глаз непрерывным потоком, капая на белую рубашку Чимина, оставляя на ней темные пятна. Чонгук не вытирал их, он вообще перестал замечать что-либо вокруг. Весь мир для него сузился до этого хрупкого тела в его руках. — Пусть забирают мою душу, — бредил он, прижимаясь мокрой щекой к холодному виску омеги. — Пусть я сгорю, пусть меня не станет, но ты... ты должен быть со мной. Я не отпущу твою руку, Чимин-а. Я обещал. Он ввалился в холл отеля, не обращая внимания на застывший персонал и тишину, которая мгновенно воцарилась при его появлении. Он выглядел как живой мертвец: со спутанными волосами, в разорванной одежде, с лицом, искаженным от невыносимой муки. Но в его руках было самое дорогое сокровище, и он оберегал его так, словно Чимин всё еще мог простудиться от сквозняка. Дойдя до их номера, Чонгук ногой толкнул дверь и запер её на все замки. Он осторожно, с бесконечной нежностью уложил Чимина на кровать, расправив каждую складку его белоснежной одежды. — Вот мы и дома, — прохрипел Чонгук, падая на колени рядом с кроватью. Он уткнулся лицом в ладони Чимина и зарыдал в голос — громко, навзрыд, разрывая тишину комнаты. Его слезы продолжали литься, как из открытого крана, пропитывая простыни. Он не верил. Он отказывался принимать эту тишину. Он просто сидел там, в темноте, сжимая холодные пальцы и умоляя время остановиться навсегда, чтобы этот момент — пусть и такой страшный — никогда не заканчивался. В ту ночь в номере отеля время действительно замерло. Был только Чонгук, чей мир окончательно рухнул, и Чимин, который нашел свой покой, оставив своего альфу хранить верность их последнему поцелую.

***

Три дня в номере отеля стояла мертвая, звенящая тишина, пропитанная запахом увядающих лилий и невыносимого горя. Чонгук не зажигал свет, не ел и не спал. Он сидел на кровати, прижав к себе холодное тело Чимина, и монотонно покачивался, шепча ему на ухо слова, которые тот уже не мог услышать. Его глаза, красные и опухшие от бесконечных слез, смотрели в пустоту. Когда дверь номера открылась, и на пороге появились Джин и Намджун, Чонгук даже не вздрогнул. Он лишь крепче обхватил Чимина, закрывая его собой, как щитом. — Чонгук... сынок... — голос Джина надломился, он едва держался на ногах. — Пожалуйста, отпусти его. Его душа уже высоко, ей нужен покой. Не мучай его тело, Чонгук-и... Дай нам проводить его как полагается. Чонгук поднял на них взгляд, в котором не осталось ничего живого. Его лицо было серым, заросшим щетиной, а губы потрескались. — Никогда, — прохрипел он, и этот звук был похож на скрежет камней. — Он боится темноты. Вы знаете, как он боится оставаться один? Если я отдам его земле, он замерзнет. Я не уйду от него. Я обещал быть рядом, когда он проснется... Джин, не выдержав, упал на колени прямо у края кровати. Он схватил безжизненную, ледяную руку сына и прижал её к своим губам, заходясь в громком, разрывающем душу плаче. Его крик заполнил комнату, отражаясь от стен. — Мой ангел! Мой маленький Чимин-а! — рыдал Джин, целуя каждый пальчик сына. — Прости нас... прости, что не уберегли! Намджун стоял за спиной мужа, его лицо окаменело от сдерживаемой муки. Он положил тяжелую ладонь на плечо Чонгука, и его пальцы дрожали. Намджун смотрел на своего единственного сына, который теперь выглядел как прекрасная мраморная статуя, и чувствовал, как внутри него умирает целая вселенная. Они потеряли всё. Смысл их жизни, их радость, их продолжение — всё уместилось в этом неподвижном теле в белых одеждах. — Чонгук, посмотри на меня, — Намджун с трудом выдавливал слова через ком в горле. — Ты любишь его больше жизни, мы знаем. Но ты убиваешь себя. Чимин хотел бы, чтобы ты жил. Он просил тебя двигаться дальше. Позволь нам забрать его домой... в последний раз. Чонгук задрожал, прижимаясь лбом к плечу Чимина. Его слезы снова потекли, капая на бледную кожу омеги. — Я не могу... — скулил он, как раненый зверь. — Без него там нет ничего. Только черная дыра. В этой комнате, среди запаха смерти и безграничной любви, трое мужчин оплакивали того, кто был для них центром мира. Джин обнимал ноги сына, содрогаясь от рыданий, а Чонгук продолжал баюкать Чимина, отказываясь верить, что это прекрасное лицо больше никогда не озарится той самой солнечной улыбкой.

***

День похорон превратился в сплошное серое марево. Небо над кладбищем затянуло тучами, словно сама природа оплакивала уход самого чистого существа на земле. Чонгук шел впереди процессии, его походка была механической, а лицо — застывшей маской страдания. Когда гроб, обитый белым шелком, начали медленно опускать в холодную землю, тишину разорвал истошный, захлебывающийся крик Джина. — Нет! Не закрывайте его! — Джин бился в руках Намджуна, его рыдания были настолько громкими, что птицы взмывали в небо. — Мой ангел, мой маленький Чимин-а! Подруги Чимина, те самые, что когда-то завидовали его красоте, теперь стояли, закрыв лица платками, и искренне рыдали. Смерть стерла всю мелочность, оставив только осознание потери лучшего друга, который всегда умел прощать. Когда все начали расходиться, Чонгук остался. Он рухнул на свежий холмик земли, впиваясь пальцами в рыхлую почву. — Забери меня! Слышишь?! — кричал он, обращаясь к небу. — Дай мне шанс быть с ним! Я не выживу здесь, я задыхаюсь! Чимин-а, подожди меня, я не оставлю тебя там одного! В полном бреду и отчаянии он бросился к сараю смотрителя, схватил лопату и вернулся к могиле. Его движения были лихорадочными, безумными. Он начал копать землю прямо рядом с Чимином, выкрикивая его имя. — Я скоро буду, малыш... Я не оставлю тебя в темноте... Ты же боишься, я знаю... Я буду рядом, я согрею тебя... — Чонгук! Остановись! — Тэхен, который не мог оставить друга одного и вернулся, подбежал к нему и попытался выхватить лопату. Чонгук отбивался, его глаза были расширены от ужаса и безумия. — Отпусти! Он там один! В темноте! Он боится! Я должен быть рядом, я обещал ему! — Чонгук сорвался на визг, захлебываясь слезами. Тэхену пришлось применить всю свою силу, чтобы повалить Чонгука на землю и прижать его плечи к траве. — Чонгук, приди в себя! Чимина здесь нет! Его душа на свету, он больше не боится! Ты убиваешь себя, ты сводишь с ума его родителей! Но Чонгук продолжал бредить, его тело сотрясала крупная дрожь. — Он боится... он всегда просил включить свет... — шептал он, глядя в пустоту. — Я не могу оставить его там в холоде. Я должен лечь рядом. Пожалуйста, Тэхен, дай мне просто лечь рядом... Тэхен обнял его, позволяя Чонгуку рыдать в свое плечо. На кладбище опустились сумерки, и только тихие всхлипы человека, потерявшего всё, нарушали покой этого места. Чонгук прижался щекой к сырой земле, веря, что где-то там, глубоко, Чимин чувствует его тепло.

***

Чонгук сидел в темной гостиной, не включая свет. Он все еще чувствовал под ногтями кладбищенскую землю — ту самую, которая теперь отделяла его от единственного человека, ради которого стоило дышать. Он не собирался уезжать. Его жизнь теперь была закольцована между этим домом и тем свежим холмиком на кладбище. Скрип двери заставил его вздрогнуть. На пороге стояла Ари, сестра Сохи. Её взгляд был полон яда и застарелой обиды. Она смотрела на его разбитое лицо, на дрожащие руки и горько усмехнулась. — Ну что, Чонгук? Снова? — её голос разрезал тишину, как лезвие. — Ты снова упал в бездну. Но на этот раз, кажется, окончательно. Отсюда нет выхода. Скажи мне... ты хоть когда-нибудь любил мою сестру так, как любишь этого мальчика? Или она была для тебя просто репетицией? Чонгук медленно поднял голову. В его глазах не было злости, только бесконечная, выжигающая нутро пустота. — Сохи... — он произнес это имя так, будто оно принадлежало другой жизни. — Я думал, что люблю её. Я был молод, я верил, что та привязанность и есть предел чувств. Но Чимин... Ари, я полюбил его каждой клеткой своего тела, каждым атомом души. Это не симпатия. Это одержимость, это сама жизнь. Он сглотнул ком в горле, и его голос сорвался на шепот. — Без Сохи я смог прожить все эти годы. Да, мне было больно, да, я винил себя. Но я жил. А без Чимина... я не живу. Я едва существую, вырывая у смерти каждую секунду. Я не знаю, как сделать следующий вдох, если не чувствую его запаха. Ари сделала шаг вперед, её лицо исказилось от ярости. — Ты убил мою сестру в ту ночь! Из-за своих капризов, из-за своей скорости! — выкрикнула она, и слезы брызнули из её глаз. — Ты — черная метка для всех, Чонгук. К кому бы ты ни прикоснулся, всё превращается в пепел. Сначала Сохи, теперь он. Ты приносишь только смерть тем, кого называешь любимыми. Чонгук закрыл глаза, принимая этот удар. Слова Ари попали в самую цель, потому что он сам думал так каждую секунду. — Ты права, — тихо ответил он, и по его щеке снова покатилась слеза. — Я проклят. Но если бы я мог отдать свою жизнь, чтобы он сейчас зашел в эту дверь... я бы сделал это, не задумываясь. Я черная метка, Ари. И эта метка теперь выжжена у меня на сердце навсегда. Он снова опустил голову на руки. Ему было всё равно на обвинения, на ненависть соседей, на весь мир. Он просто хотел вернуться туда, в ту холодную землю, чтобы Чимину не было так темно и страшно одному.

***

После ухода Ари в доме воцарилась тяжелая, удушливая тишина. Проклятия всё еще висели в воздухе, смешиваясь с запахом пыли и одиночества. Но когда дверь снова открылась, на пороге стояли Джин и Намджун. В руках у Джина был небольшой бумажный пакет, от которого исходил едва уловимый аромат ванили и свежей выпечки — те самые лимонные пирожные, которые Чимин мог есть бесконечно. Чонгук посмотрел на пакет, и его грудь сдавило так, что стало больно дышать. Перед глазами вспыхнула картина: Мальдивы, терраса, и то, как он сам, смеясь, кормил Чимина этими сладостями, вытирая крошки с его пухлых губ. — Нет... — вырвалось у Чонгука, и он зарыдал навзрыд, закрыв лицо руками. — Я сам... я сам его кормил... он так улыбался... Джин поставил пакет на стол и, не выдержав, подошел к Чонгуку. Он обнял его, прижимая к себе, и сам зашелся в плаче. Джин никогда раньше не видел Чонгука таким — разбитым, уничтоженным, потерявшим всякую волю к жизни. Раньше перед ним был гордый, иногда дерзкий альфа, а теперь — лишь тень, упавшая в самую глубокую бездну. — Плачь, сынок, плачь... — шептал Джин, поглаживая Чонгука по волосам, как своего собственного сына. — Мы все там, в этой бездне, вместе с тобой. Намджун сел напротив них, его руки тяжело лежали на коленях. Он смотрел в окно, где сгущались сумерки, и начал говорить — тихо, надтреснуто, будто листая старый семейный альбом. — Помню, когда Чимину было три года... — Намджун шмыгнул носом. — Мы купили ему первый велосипед. Он так гордился им. Но на первом же повороте он упал. Разодрал ногу до кости. Я никогда так не пугался в своей жизни. Я подхватил его на руки и бежал несколько кварталов до ближайшей больницы, не чувствуя ног. Намджун закрыл глаза, и слеза скатилась по его щеке. — Я сидел рядом, когда ему накладывали швы. Он вцепился в мою рубашку так сильно, что порвал её. Он плакал, звал Джина, звал меня... А я смотрел на его крошечные пальчики и понимал: вот оно. Всё самое ценное, что у меня есть в этой вселенной, умещается на одной больничной койке. Я тогда понял, что ради этого ребенка я готов сжечь весь мир. Намджун замолчал, с трудом сдерживая рыдание, которое рвалось наружу. — И теперь... — он посмотрел на Чонгука. — Теперь это ценное забрали. И я не знаю, Чонгук, как нам всем выбраться из этого. Но я знаю одно: Чимин любил тебя так же сильно, как мы любили его с самого первого вздоха. Он выбрал тебя, чтобы ты был его защитником до самого конца. И ты справился. Ты привез его к нам. Чонгук поднял заплаканные глаза на Намджуна. В этой комнате, среди запаха любимых сладостей Чимина и горьких воспоминаний, они стали одной семьей, скованной общим горем, из которого, казалось, не было возврата. В гостиной повисла тяжелая, почти осязаемая тишина, которую нарушали только всхлипы Джина. Он сидел, ссутулившись, и смотрел на свои пустые ладони, словно всё еще надеялся почувствовать в них тепло пальцев сына. — За что, Джун-и? — Джин поднял на мужа покрасневшие от слез глаза. — За какие грехи нам это? Может, это кара за то, что мы пошли против всех? Против природы, против твоих родителей... Мы ведь просто хотели быть вместе, а у нас забрали самое ценное. Нашего малыша... Нашу жизнь. Намджун прикрыл глаза, и перед ним, как в старой кинопленке, пронеслись годы их молодости. Он вспомнил холодный взгляд своего отца и крики матери, когда он объявил, что выбирает Джина. Его вышвырнули из дома с одним чемоданом, лишив наследства и поддержки. — Я помню, — глухо отозвался Намджун, сжимая кулаки. — Помню, как мы спали на полу в пустой квартире, как я работал на трех работах, чтобы у нас была еда. Я встал на ноги, я доказал им всем, что мой ум и твоя любовь стоят больше всех их миллионов. Мы построили этот мир сами, кирпичик за кирпичиком. Он горько усмехнулся, глядя на Чонгука, который слушал их, не поднимая головы. — Мы семь лет молили небо о ребенке. Семь лет пустых надежд и разочарований. И когда родился Чимин... я думал, что боги наконец простили нас. Что это наш дар за все страдания. Он был таким крошечным, Чонгук. Я боялся дышать рядом с ним, чтобы не спугнуть это чудо. Намджун шмыгнул носом, и его голос окончательно надломился. — Мы думали, что мы самые счастливые. Мы вырастили его, мы оберегали его от каждой тени... А теперь его нет. Потеря ребенка — это не просто горе. Это когда у тебя вырывают позвоночник и заставляют стоять прямо. Это когда ты дышишь, но легкие горят огнем. Это худшее, что может случиться с человеком. Джин прижался к плечу Намджуна, и они оба замерли, объединенные этой невыносимой потерей. Чонгук смотрел на них и понимал, что его боль — это только часть огромного океана скорби, в котором они все теперь тонули. — Он не был вашим грехом, — тихо произнес Чонгук, и его голос прозвучал удивительно твердо в этой тишине. — Чимин был вашей наградой. И он ушел, зная, что его любили так, как никого другого в этом мире.

***

В доме воцарилась гробовая тишина, которую больше не прерывал ни плач Джина, ни тяжелые вздохи Намджуна. Чонгук остался один в густой, удушливой тени гостиной. Весь мир за стенами этого дома перестал для него существовать. Он сидел неподвижно, глядя в пустоту. В голове всплывали обрывки его жизни, похожей на затянувшийся кошмар. Родители, которые видели в нем лишь инструмент для достижения своих целей. Брат, для которого он был лишь удобной услугой. Вся его жизнь была чередой поломок и разрушений. — Я приносил только боль... — прошептал он в темноту. — Сохи... я убил её в ту ночь. Своей скоростью, своим эгоизмом. Я — черная метка. Но потом перед глазами возник образ Чимина. Единственного человека, который не побоялся коснуться его израненной души. Чимин, который видел в нем не убийцу и не инструмент, а «живой свет». Чимин, который любил его вопреки всему. — Ты верил в меня, ангел мой, — Чонгук медленно поднялся и подошел к сейфу. — Ты видел во мне то, чего не видел никто. Даже я сам. Металл пистолета был холодным, но Чонгуку он казался спасением. Он достал из кармана помятую фотографию. На ней Чимин улыбался — той самой искренней, «солнечной» улыбкой, от которой у Чонгука всегда теплело в груди. Его глаза-щелочки сияли счастьем, а ветер трепал светлые волосы. — Подожди меня, Чимин-а... — Чонгук прижал фотографию к губам, закрывая глаза. — Я иду к тебе. На этот раз я не опоздаю. На этот раз мы будем вместе. Он знал свои грехи. Он знал, что за убийство и за этот последний шаг его, возможно, ждет ад, в то время как чистая душа Чимина уже давно в раю. Но в глубине своего разбитого сердца он верил, что существует иная вселенная. Вселенная, где нет правил, нет боли и нет разлуки. Где любящие души притягиваются друг к другу, несмотря на любые преграды. — Я найду тебя... в любом из миров... — прошептал он свою последнюю клятву. В тишине дома раздался резкий, оглушительный звук, который тут же стих, поглощенный стенами. Чонгук упал в кресло, всё еще крепко сжимая в руке фотографию улыбающегося Чимина. Его пальцы расслабились, но фото осталось лежать на его груди, прямо над сердцем, которое больше не болело. В комнате снова стало тихо. Больше не было криков, не было слез и не было бездны.

***

Бескрайнее поле, усыпанное цветами, которые не вянут, и залитое мягким, вечным светом, казалось продолжением прекрасного сна. Чимин открыл глаза, чувствуя непривычную легкость — его легкие больше не горели, а сердце билось ровно и спокойно. Но стоило ему пошевелиться, как он ощутил знакомую тяжесть на своей талии. Сильная мужская рука уверенно и нежно прижимала его к себе. Чимин замер, его дыхание перехватило. Он медленно обернулся и вскрикнул, увидев лицо, которое надеялся встретить лишь спустя долгие десятилетия. — Чонгук?! — голос Чимина дрогнул от ужаса и неверия. — Нет... нет, почему ты здесь? Что ты наделал?! Слезы мгновенно брызнули из его глаз. Он смотрел на Чонгука, который выглядел здесь таким же молодым и прекрасным, как в их лучшие дни, но в его взгляде всё еще отражалась та невыносимая мука, с которой он остался на земле. Чонгук притянул его ближе, зарываясь носом в светлые волосы Чимина и вдыхая их родной запах — теперь уже навсегда избавленный от аромата лекарств. Он поцеловал Чимина в лоб, закрывая глаза от облегчения. — Прости меня, ангел мой... — прошептал Чонгук, и его голос больше не дрожал от рыданий. — Называй меня трусом, если хочешь. Я оказался слишком слабым. Я не смог прожить без тебя и дня. Мир без твоего смеха, без твоего тепла превратился в серую пыль. Я просто... я просто не нашел причины делать следующий вдох. — Ты должен был жить! — плакал Чимин, упираясь ладонями в его грудь. — Ты обещал мне двигаться дальше! У тебя должна была быть жизнь, дети, старость... Зачем ты лишил себя этого ради меня? Чонгук мягко взял его лицо в свои ладони, заставляя посмотреть себе в глаза. — Жизнь? — горько улыбнулся он. — Чимин-а, там, где нет тебя, нет никакой жизни. Есть только ожидание конца. Я верил, что существует мир, где любящие сердца могут быть вместе, несмотря на законы людей и богов. И посмотри... я нашел тебя. Я здесь. И теперь никто, слышишь, никто не сможет нам помешать. Чимин всхлипнул, глядя на него с такой смесью любви и боли, что небо над ними, казалось, стало еще ярче. Он понял, что теперь бессмысленно спорить. Чонгук выбрал этот путь, потому что его любовь была сильнее инстинкта самосохранения. — Мой глупый, верный Гук-и... — прошептал Чимин, наконец сдаваясь и обнимая его за шею. Чонгук накрыл его губы своими в глубоком, бесконечном поцелуе. В этом касании больше не было горечи прощания или страха перед будущим. Это был вкус вечности. Чимин ответил на поцелуй, сплетая их пальцы в замок. Здесь, на этом золотом берегу, где время больше не имело власти, они дали друг другу свою последнюю и самую важную клятву. Больше не будет больничных палат, не будет прощальных писем и холодной земли. Теперь у них была целая вечность — одна на двоих.

***

Прошел ровно год с того страшного дня, когда тишина в доме Чонгука была разорвана единственным выстрелом. Джин и Намджун никогда не забудут, как бежали на этот звук, как их сердца обрывались от дурного предчувствия. Они нашли его там, в кресле, с улыбающимся Чимином на фотографии — и в тот момент они поняли, что потеряли второго сына. Чонгук стал для них родным, частью их израненной семьи, и его уход стал последним ударом. Они похоронили его так, как он умолял — вплотную к Чимину. Теперь их могилы стояли рядом, объединенные общим белым мрамором, на котором не было дат смерти, а только имена и выгравированное сплетение рук. Бабушка Чимина, чей лик за этот год стал еще более изборожден морщинами от слез, переехала к Джину и Намджуну. Она часто сидела у окна, перебирая четки и шепча: — Они были слишком чистыми для этого мира... Бог забрал их вместе, потому что один без другого — это не жизнь, а половина души. Намджун и Джин купили дом Чонгука, не позволив чужим людям стереть его следы. Они оставили всё так, как было в тот последний вечер. В комнате Чимина теперь хранились тонны фотографий: вот они смеются на пляже, вот Чонгук крадет поцелуй у смущенного Чимина, вот они просто спят, сплетясь руками. Эти снимки стали их святыней. Но самым ценным было письмо, которое Чимин писал родителям в свои последние месяцы. Джин перечитывал его каждый вечер, и его голос дрожал: «Дорогие папа и отец... Если вы читаете это, значит, я уже там, где не больно. Пожалуйста, не вините Чонгука. Он — мой живой свет. Если он придет ко мне раньше времени — не злитесь на него. Он просто не умеет дышать в одиночку. Мы будем ждать вас там, где всегда рассвет и пахнет морем. Мы будем вместе, обещаю». Намджун обнимал Джина за плечи, и они вместе смотрели на закат. Они знали: там, за чертой горизонта, Чонгук сейчас крепко держит Чимина за талию, а Чимин смеется, прижимаясь к его плечу. Они берегли эти воспоминания здесь, на земле, став хранителями великой и трагичной любви. В их доме всегда горела свеча перед портретом двоих парней, которые доказали: мир действительно был слишком тесен для их чувств, но вечность — в самый раз.