***
3 апреля 2026 г., 16:25
Илья ещё тот сладкоежка.
Он редко балует себя чем-то другим, кроме того, что доставляет Шейну истинное удовольствие, но он никогда не хотел лишать себя чего-то сладкого, например шоколада. Для него нет ничего необычного в том, чтобы впиться зубами в изысканный десерт или легкую закуску, но часто он позволяет себе это и за завтраком — будь то шоколадный круассан, блинчики с нутеллой или клубничный молочный коктейль.
Сегодня Илья выбирает омлет, потому что у них в холодильнике слишком много яиц, но у него ломит зубы в надежде слопать что-нибудь сладенькое. Прежде чем приступить к основной еде, он берет «Кит-Кат».
Он как раз откусывает возмутительно большой кусок, когда на кухне появляется Шейн, натягивая футболку через голову.
Илье нравится смотреть на Шейна, когда он только что вышел из душа, весь такой розовощëкий, мягкий и осязаемый. Его веснушки выделяются ещё больше, а волосы он зачëсывает назад, так что он немного похож на плохо одетого, слегка сонного бизнесмена. Илья скорбит о том, что скоро ему придëтся ехать домой, чтобы успеть на тренировку. Он просто хочет остаться здесь и смотреть на Шейна вечно.
Когда он с Шейном, его кошмары редки, но он знает, что они вернутся с удвоенной силой, как только он снова останется один. Он ненавидит одиночество.
Расстояние даётся ему тяжело, но он старается не обращать на него внимания, не тогда, когда Шейн прямо здесь, прямо сейчас.
Когда Шейн приближается и кладёт руку на локоть Ильи, тот наклоняется, чтобы чмокнуть любимого в губы, но Шейн уворачивается.
Это немного ошеломляет Илью; в груди появляется острый укол боли, но он отбрасывает его в сторону, чтобы посмотреть на своего парня.
— Шейн, ты не хочешь поцеловать меня?
Шейн отстраняется, глядя на него снизу вверх, когда берёт с полки кофейную кружку.
— При чем здесь это.
— Похоже на то, — говорит Илья, хотя и не совсем уверен, что именно означает «это». Ему хочется спать, и он хочет поцеловать своего парня, прежде чем они успеют составить расписание на этот день.
— Хм, — Шейн степенно наливает кофе, прежде чем сесть рядом с Ильей. Он всегда отказывается от молока.
— Ты не хочешь меня поцеловать. Ты забыл сообщить мне, что мы поссорились? — Илья не дуется, но это близко к тому.
— Нет же.
— Значит, проблема в другом?
— Нет никакой проблемы, — отвечает Шейн мягким голосом, каким он всегда говорит, когда пытается обуздать свои эмоции. Илья наблюдает, как Шейн делает большой глоток кофе, уставившись на обертку от шоколада, лежащую на столе рядом с костяшками пальцев Ильи.
Ах, вот оно что.
Илья облизывает губы, ощущая вкус шоколада, который, должно быть, заметил Шейн, когда наклонился к нему.
— Проблема всë-таки есть, — так же мягко настаивает Илья. — Ты не хочешь целовать меня, потому что тебе тоже захочется шоколада, да? Попробуешь — захочешь. Я был твоей первой шоколадкой.
Вместо ответа Шейн протягивает руку и берёт с тарелки стебель сельдерея, откусывая от него кусочек.
Илья бесстрастно наблюдает за ним.
— Ты питаешься как кролик.
— Я питаюсь как спортсмен, — парирует Шейн, доедая стебель. — А вот ты ешь, как ребёнок на завтрак в день рождения.
— Каждый приём пищи должен быть похож на день рождения. Это радость. А не пытка. Я помню вчерашний смузи с анчоусами, Холландер, — в нём нет никакой радости. Ты не мог бы заплатить мне за то, что я его выпил?
— Он прекрасный на вкус, — говорит Шейн. И конечно же лжёт.
— Он хуëвый на вкус, особенно, когда попадает внутрь. А ещё делает твою сперму дерьмовой на вкус.
Шейн обиженно восклицает:
— Эй!
— Я всё ещё делаю тебе минет по доброте душевной. Потому что я люблю твой член и глотаю твою сперму. И каждый раз ты пытаешься меня отравить.
— Ты такой мудак.
Это одна из любимых фраз Шейна. Оскорбление воспринимается Ильей как похвала.
— Я пробовал на вкус мудака. И он был вкуснее, чем твой смузи.
В качестве наказания Илью ударяют морковкой по виску. Морковка отскакивает и приземляется на его тарелку. Он поднимает её и отправляет в рот, прежде чем одарить Шейна кривой ухмылкой.
Закатывание глаз, которое он получает в ответ, почти так же приятно, как поцелуй. Почти.
***
Хейден протяжно и мучительно стонет. — Не могу поверить, что ты заставляешь меня согласиться с Розановым. — Эй, — предупреждает Шейн, стаскивая носок. — Слушай, чувак, я не более счастлив от этого, чем ты. Ты знаешь, как я отношусь к твоему парню. — Хейден стягивает с себя футболку за ворот. — Но на этот раз он прав. Вздохнув через нос, Шейн хватает свои трусы за пояс и сдëргивает их. — Он не прав. — Я имею в виду, — говорит Хейден, наклоняя голову. — Я никогда не видел, чтобы ты просто ел, понимаешь? Хейден снимает нижнее белье как раз в тот момент, когда Шейн хватает полотенце и оборачивает его вокруг талии, направляясь в душ. Пока они идут, Шейн, нахмурив брови, спрашивает: — О чëм ты? Хэйден пожимает плечами, поворачивает ручку и встаёт под прохладные струи душа. — Например, когда мы в ресторане или где-то ещё. Ты заказываешь самую полезную опцию и не крадёшь картошку фри ни у кого с тарелок. Ты не заказываешь пиво. У тебя нет никакого десерта. Ты ешь так, словно это рутинная работа, чувак. Но… ты не всегда был таким. Раньше всё было не так плохо, но ты просто… короче, всё изменилось. Не в лучшую сторону. Повесив полотенце на стену, Шейн встаёт под душ рядом с Хейденом, чувствуя себя немного не в своей тарелке для такого напряжённого разговора. Теперь он жалеет, что они не остановились и продолжили спорить. Когда Шейн ловит взгляд Хейдена, он закатывает глаза, в груди всё сжимается от дискомфорта. В гневе он набирает шампунь в руку и намыливает им волосы. — У меня проблемы из-за того, что я не пью и не ворую картошку фри? — Ты же знаешь, что я не это имею в виду. Тебе это не нравится. — Неважно. Разговор окончен, и в воздухе повисает тяжёлое напряжение; единственным звуком, который его наполняет, являются горячие капли, падающие на кафельный пол. Остаток времени в душе они проводят в тишине. К тому моменту, как они возвращаются к своим шкафчикам и натягивают чистую одежду, Хейден выглядит так, будто собирается снова что-то сказать. Шейн хотел бы, чтобы он этого не делал. Ему не нужен этот спор, преследующий его на катке и дома. — Это просто то, что я делаю, — говорит Шейн. — Я просто привередлив в своем питании. Мне нравится контролировать его. Держать всё в своих руках. Это нормально. — Он переводит дыхание, замирает, прежде чем добавить: — Ты знаешь, как СМИ могут относиться ко мне. Я просто хочу, чтобы у них было меньше поводов для критики. Я хочу, чтобы они сосредоточились на моей работе, а не на моей этнической принадлежности, или фигуре, или… или, ну знаешь… Сексуальная ориентация Шейна и Ильи всегда привлекает внимание, это единственное, о чëм он не может сказать вслух в этих стенах. Хейден, кажется, понимает невысказанные слова. Они заканчивают одеваться, закидывают сумки на плечи и направляются к выходу. Как только они оказываются на открытом месте, где их никто не может подслушать, Хейден откашливается. — Я просто думаю, что, возможно, ты чувствуешь, что… не управляешь своей жизнью. Всё время, — задумчиво говорит Хейден. — Как будто кто-то другой пишет твою историю. Так что ты… ты берёшь под контроль всё, что можешь, верно? Например, еду. Пальцы Шейна подëргиваются, от дурного предчувствия он расправляет плечи. — Наверное. — Ты знаешь, после того, как Джеки родила в первый раз, она немного изменилась, да? Я не знал, что происходит. Нам потребовались месяцы, чтобы разобраться в этом. В конце концов, доктор сказал, что это послеродовое. Нет ничего необычного для матерей, которые рожают впервые. Я чувствовал себя бесполезным, чувак. В течение нескольких месяцев. И я всё время был в отъезде, так что я никогда не был уверен, действительно ли ей становится лучше или она просто пытается защитить меня. Она знала, насколько виноватым я себя чувствую из-за этого. — О, — тихо говорит Шейн. — Я этого не знал. — Но, Шейн, чувак, — говорит Хейден. — Она перестала есть. Она сказала мне, что её эмоции настолько вышли из-под контроля, что она просто… контролировала всё, что могла. — Как и я, ты имеешь в виду. Хейден пожимает плечами. — Немного. Наверное… Ладно, забей, я, похоже, несу какую-то херню. Шейн обдумывает его слова, пока они идут, не зная, как именно он может объяснить ему всё это. Не то чтобы он должен был оправдываться, но Хейден — его лучший друг, и он понимает, что хочет успокоить его. Потому что с ним всё в порядке. Всё хорошо. — Это не значит, что я не ем. Я просто внимательно отношусь к тому, что ем. Я спортсмен высокого класса, и это диета для высоких результатов. Это… нормально. Хейден недоверчиво хмыкает. — Ну я тоже спортсмен высокого класса, чувак. И питаюсь как спортсмен. Я ем много белка и регулярно занимаюсь спортом, а ты… — Хейден замолкает, хмуря брови и подыскивая нужные слова. — Бля, чувак, я не знаю. Ты не моришь себя голодом, но ешь так, словно тебя держат под прицелом. Шейн проглатывает ещё одно невысказанное «мне пофиг», поправляя сумку на плече. — У меня назначена встреча. Увидимся позже, чувак. — Да. Ладно. Кстати, дети скучают по дяде Шейну. Приходи как-нибудь! — Обязательно.***
В конце концов, две недели спустя, когда Илья возвращается в город, он приносит Юне и Дэвиду на ужин три разных сорта вина. На этот раз у них есть сорок восемь часов, чтобы побыть вместе. Им всегда кажется, что этого недостаточно. Шейн клянётся, что у него больше нет причин нервничать в их присутствии, что его родители любят Илью так же сильно (если не больше), как и Шейна. Но Илья планирует провести с Шейном остаток своей жизни, поэтому ему нужно производить хорошее впечатление. Каждый раз. — Илья, дорогой, — говорит Юна, улыбаясь ему и беря одну из бутылок. — Тебе не нужно было ничего приносить. — Он настоял, — говорит ей Шейн с полуулыбкой на лице. — Нет, — говорит Илья. — Я был в магазине, и винодел сказал, что это лучшее вино. А вы заслуживаете самого лучшего, Юна. Юна смеётся, а брови Шейна взлетают до линии роста волос. — Винодел? — Ну, короче, — говорит Илья, снимая ботинки. — Парень, который разбирается в винах. Носит униформу. — О, sommelier. — Ага, summary. — Поняла тебя, — говорит Юна, всё ещё улыбаясь. — Проходи. Дэвид как раз снимает баранину с гриля. Кстати, Шейн, я поставила твои овощи в духовку. Они будут через минуту. — Спасибо, мам, — говорит Шейн, следуя за ней на кухню. Илья на мгновение отстает, собираясь с силами и в то же время задаваясь вопросом, почему он чувствует необходимость это делать. Это просто ужин с родителями Шейна; он делал это сотни раз раньше. Переступив порог кухни, Илья ставит на стойку две оставшиеся бутылки вина. — Будешь? — Спрашивает Юна, указывая на бокал, стоящий на столе. — Да. Пожалуйста, — говорит Илья, опускаясь на один из барных стульев рядом с Шейном. Он прижимается бедром к Шейну, и Шейн прижимается в ответ, пряча улыбку за ладонью. Он принимает бокал вина, который протягивает ему Юна, с довольным хмыканьем, делает глоток, прежде чем посмотреть на Шейна. — Хочешь? — Э-э… — Он не хочет, — отвечает за него Юна. Илья замирает. Раздражение и фрустрация накатывают на него так быстро, что ему приходится прикусить язык, чтобы не сказать чего-нибудь, о чëм он потом пожалеет. Обычно его гнев был бы острее, но в последнее время, как и многое из того, что он испытывал, просто кажется скучным и изматывающим. Он гораздо больше беспокоится о Шейне, который вообще почти не замечает их общения. Может быть, Юна думает, что Шейн не такой, когда его нет рядом с ней, что Шейн иногда не против выпить пивка или съесть шоколадку или пиццу. Возможно, она видит в ограничении Шейна продолжение всего остального, привычку как какую-то невротическую причуду. Илье хорошо знакомо, что такое «плохие родители», и Юна Холландер не из их числа. Она хорошая мама, но это ещё не всё. Она его менеджер — тот, кто беспокоится о его успехе и карьере так же сильно, как и Шейн. Теперь он замечает, как сильно это отразилось на других аспектах их отношений. Она никогда не спрашивает Шейна, что он хочет есть, просто следует рекомендациям Шейна, изложенным тупым диетологом. Илье хочется придушить этого тупого чувака. Юна знает об ограничениях так же хорошо, как и Шейн. Потому что она знает о нём все. Ну, почти всё. Несмотря на своё разочарование, Илья ничего не говорит. Не здесь, не сейчас. Он делает глоток вина, позволяя насыщенному вкусу успокоить его расшатанные нервы, возвращая их к повиновению. Если бы он мог, то свернулся бы калачиком у камина и выпил бокал вина со своим парнем, бессмысленно болтая ни о чëм с двумя самыми важными людьми в жизни Шейна, но он не может. Барьер существует, толстый, как кирпичная стена, и преследует не только Шейна. Тем не менее, пережить ужин не так уж и сложно, особенно когда Юна и Дэвид так легко общаются. Илья не упоминает, что Шейн ест совсем не так, как все остальные. Он не упоминает, что Шейн — единственный, кто не пьёт. Он ни о чëм таком не упоминает. Снова. Но, как только они садятся в джип, Шейн кладёт руки на руль и напевает песню, которую Илья не знает, он понимает, что это, возможно, единственный способ поднять эту тему снова, без того, чтобы Шейн закрыл её. Песня на радио заканчивается, и Илья хватает телефон Шейна, направляясь к своему любимому плейлисту, в котором есть только дискография всех его любимых групп. Он молча нажимает «play». Как и Аня, любимая музыка Шейна успокаивает его. Возможно, это поможет. Хотя он предпочитает музыку, которую выбирает он, а не Шейн. — Итак, — начинает Илья, барабаня пальцами по коленям. — Хочешь сэндвич с тунцом, когда вернёмся домой? — Что? — рассеянно говорит Шейн. — Мы только что поужинали. — Да, — говорит Илья. — Но ты съел детскую порцию. Шейн бросает на него недоверчивый взгляд. — Я съел две порции. — Детские. — Илья. — Шейн. Шейн вздыхает. — Мы можем не делать этого? Пожалуйста. К сожалению для Шейна, они вынуждены это сделать. — Ты не голоден? — Илья… — Будь честен, Шейн. Ты голоден, да или нет? Шейн молчит. Его любимая песня заполняет тишину. Илья не уверен, помогает ли музыка. — Малыш, — говорит Илья. — Пожалуйста. Давай я приготовлю тебе ужин, когда мы будем дома. — Нет, — говорит Шейн. Илья расстраивается, его сердце разрывается от боли. Он не знает, как это сделать, как помочь Шейну, когда тот не хочет помощи. Но он видит, как страдает человек, которого он любит, поэтому он будет продолжать пытаться. Ему просто нужно найти новый подход к Шейну в этом вопросе. — Я люблю тебя, — говорит он, наблюдая за Шейном сбоку, — и я за тебя переживаю. И всегда буду переживать. Но нам необязательно говорить об этом прямо сейчас. — Спасибо. — Вместо этого я буду переживать в тишине. — Илья. — Тссс. Я занят переживанием.***
— Илья загнал меня в угол после ужина с моими родителями, — говорит Шейн, опускаясь на скамейку рядом с Хейденом, пока тот зашнуровывает кроссовки, собираясь идти домой. Большая часть команды уже вышла, оставив их наедине с одним-двумя отставшими, направлявшимися к выходу. — Хочешь, чтобы я надрал ему задницу? — Предлагает Хейден. Шейн закатывает глаза и тычет Хейдена локтем в бицепс. — Что? Это поведение бро в твою поддержку, а не против Ильи Розанова, — защищается Хейден. Шейн натягивает носок на ногу. — Как я уже говорил, он загнал меня в угол. Он подождал, пока мы сядем в машину, и начал спорить на ровном месте. — Он натягивает другой носок. — Я знаю… знаю, он не пытался, но он просто… иногда у него бывает дерьмовый выбор времени. — Что он сказал? Руки Шейна крепче сжимают его футболку. — Это не имеет значения. — Я не смогу поддержать тебя, бро, если ты не объяснишь мне ситуацию. — Хейден. — Ну? — Он просто… — разочарованно вздыхает Шейн. — Мама всегда следит за тем, чтобы я мог поужинать с ними, верно? Это соответствует моему плану питания и всё такое. И, думаю, Илье это не понравилось. — Что, ему не понравился ужин, потому что он был приготовлен специально для тебя? — Нет, она приготовила мне отдельный ужин. Хейден пристально смотрит на него. — И она… обычно так делает? Каждый раз? — Да. Он издает тихий звук «а». — То есть Розанов завёлся из-за еды? — Еда тут вообще ни при чëм. Наступает напряжённое молчание. Когда Шейн снова поднимает взгляд, лицо Хейдена искажено болью — губы сжаты в тонкую линию, брови нахмурены. — Ладно, может, дело не только в еде. Но, э-э… ты… ты помнишь, как пару месяцев назад я пришёл в спортзал и обнаружил тебя без сознания на полу возле беговой дорожки? Ты был без сознания всего минуту, но сказал мне, что провёл там пять часов, прежде чем упал. Ничему тебя не научил тот случай? — Хейден… — Нет, заткнись, дай мне закончить, — перебивает его Хейден с мольбой в глазах. — Я беспокоюсь о тебе. Это… это серьезно, чувак. Я поднимаю этот вопрос не только потому, что ты выглядишь несчастным и борешься с… сам знаешь. Поверь мне, я ни в чëм не хочу быть на стороне Розанова. Но я боюсь, что ты можешь навредить себе по-настоящему. Он чувствует дискомфорт в своих руках, когда они сжимаются перед ним. Шейн опускает взгляд. — Со мной всё в порядке. Я… Да ладно тебе, чувак. — Он с трудом подбирает нужные слова, язык не слушается его. — Я счастлив. Я счастливее, чем когда-либо. У нас с Ильей сейчас всё так хорошо. В этом году мы здорово постарались. Я люблю свою жизнь. Я люблю хоккей, поэтому держу себя в руках. Это нормально. Я нормальный. Пойми же. — Знаю, ты любишь хоккей. И я люблю хоккей. Мы все любим хоккей, — говорит Хейден, прислоняясь спиной к стене и напряженно сжимая челюсть. — Но эта работа, чëрт возьми, убьёт тебя, если ты и дальше будешь так себя вести. Я видел парней, которые шли по этому пути, Шейн. Они стараются изо всех сил, они стараются ограничивать питание, и они терпят крах. Каждый раз. Это расстраивает. Такое чувство, что никто не понимает, к чему он клонит, и что они не хотят слушать, независимо от того, сколько бы он ни уверял их, что всё в порядке, что его диетолог говорит, что всё в порядке, даже если он не хочет признаваться ей, как много он тренируется, — она всё равно лучшая. Она следит за его питанием и следит за тем, чтобы его физическое здоровье было на пике. Это нормально — заботиться о себе. Это нормально. Он нормальный. — Ты ведëшь себя так, будто ты непобедим, но это не так, — говорит Хейден, и его голос становится мягче и печальнее. Внезапно он выглядит старше, и Шейну приходится отвести взгляд. — И то, через что ты проходишь… если оно не причинит тебе вреда сейчас или через пару лет, оно повлиянт на тебя в будущем. На плотность костей, мышц, состояние сердца и разума — на всё это. Тебе будет больно, Шейн, и я, чëрт возьми, не хочу, чтобы тебе было больно. Шейн знает, что он хочет сказать: это не имеет значения, потому что прямо сейчас, в этот момент, он по-прежнему самый звёздный игрок НХЛ. Даже если то, что он делает сейчас, повлияет на него в долгосрочной перспективе, это не имеет никакого отношения к его выбору, потому что не имеет значения, кем он будет через десять-пятнадцать лет. Он не думает о том, кем он будет без хоккея, потому что сама мысль о том, что он не тот, кто он есть сейчас, лишает его сил. Единственное, в чëм он уверен относительно будущего, — это в том, что Илья будет рядом с ним. Это единственное, в чëм он никогда не должен сомневаться. — Я забочусь о себе, — говорит он так твёрдо, как только может. — За меня не надо переживать. Хейден смотрит на него печальными глазами, уголки губ опускаются, прежде чем он отводит взгляд. Он коротко кивает и встаёт: — Ладно, Шейн. Увидимся на тренировке.***
Долгое время ничего не меняется. Илья больше не поднимает эту тему, если не считать его лёгких замечаний по поводу «отвратительного» выбора блюд Шейном. Да, они вышли из шкафа, затем обручились, а после, наконец, оказались в одной команде — столько потрясений, что всё это кажется полузабытым, даже если Шейн всё ещё иногда думает об этом, о той заботе, которую люди проявляли, о страхе за него. Это заставляет его чувствовать себя виноватым. И ничего не меняет. Но ему нехорошо. Илья иногда наблюдает за тем, как он ест, с напряженными челюстями, и беспокойство плавает в океане его глаз, но он ничего не говорит. Хейден всё ещё пытается подтолкнуть его уйти из спортзала пораньше, но Шейн слишком целеустремленный. Но тут Аня выбегает прямо перед тем, как они отправляются на игру, и несётся так быстро, что даже двум звёздным спортсменам трудно за ней угнаться. Им требуется десять минут, чтобы догнать её, и ещё десять минут, чтобы вернуться домой. Это как раз то время, которое Шейн выделил, чтобы съесть сельдерей и морковные палочки и допить протеиновый коктейль. Еда красиво разложена на тарелке, и это привлекает внимание Шейна, когда он пробегает мимо кухни, пытаясь догнать Илью, который уже стоит одной ногой за дверью. Пока они едут, он не может перестать думать о том, что пропустил этот обед. До конца дня он не будет потреблять калории. Каждый приём пищи тщательно спланирован, чтобы обеспечить ему необходимую подпитку, а без этого всё будет не так. Его кожа зудит, мысли проносятся со скоростью тысячи миль в час. Только через десять минут езды, остановившись на светофоре, он понимает, что Илья наблюдает за ним. — Что? — Спрашивает он. — Ты выглядишь обеспокоенным, — замечает Илья, нервно перебирая пальцами по рулю. — Нервничаешь из-за игры? Шейн качает головой. У него перехватывает горло, беспокойство, словно виноградная лоза, обвивает его. — Нет, я просто … У меня не было времени поесть. Он снова кладёт руки на руль, крепче сжав его пальцами. — Ладно. Мы захватим тебе что-нибудь перед игрой. Шейн знает, что ничего из того, что он съест на катке, не будет соответствовать его рациону. А даже если и будет, ему придётся проверить калорийность и количество белка и убедиться, что они точно соответствуют тому, что было в его предыдущем приёме пищи. Он даже не уверен, сколько протеинового коктейля он выпил. Это было чуть больше половины, но ему нужны были точные подсчёты, на которые у него не было времени. Маловероятно, что он сможет поесть перед игрой, но на дне холодильника у него есть свежая морковь и сельдерей. Он сможет поесть, как только окажется дома, и он надеется, что это не приведёт к чрезмерному перееданию. Всё в порядке. Тем не менее, он не объясняет этого Илье. Он бы не понял. — Да, конечно, — говорит он, поворачивая голову и пристально глядя вперёд, на дорогу. — Если у нас будет время. — Мы найдём время, — настаивает Илья. По спине Шейна ползёт страх, а затем и по шее. Он не может ничего есть. Он не будет есть. Он не хочет спорить об этом с Ильей, не перед игрой, не тогда, когда вся их команда заметит напряжение. Это выбьет их из колеи. Эта игра важна, как и любая другая игра. Он слегка пожимает плечами, кивая, хотя и знает, что это неправда. — Ладно.***
С того момента, как они приехали, Шейн носится как угорелый, заполняя каждую свободную минуту делами, разговорами и приготовлениями, чтобы не остаться ни на минуту наедине с Ильей. Это не очень приятно, но он просто пытается избежать споров или обеспокоенных замечаний. Он и так чувствует себя не в своей тарелке. Ему удаётся сохранять самообладание, пока они переодеваются и готовятся выйти на лед. Илья подсаживается к нему с протеиновым батончиком в руке. Со вкусом шоколада. Сбоку жирным шрифтом напечатано «С ВЫСОКИМ содержанием БЕЛКА». Желудок Шейна сжимается. Чëрт, на вкус это было бы совсем не похоже на настоящий шоколад, его никогда не делают таким, но он был бы таким вкусным. Шоколад таял бы у него на языке, подавляя все его чувства. Но ему даже не нужно смотреть сбоку, чтобы понять, что он не соответствует тому, что ему разрешено есть; один только вид этого вызывает у него в голове тревожный сигнал. — Украл его для тебя из кабинета тренера. У тебя есть время подкрепиться. Пальцы Шейна крепко сжимают ткань футболку, которую он держит в руках. Он натягивает её через голову, чтобы дать себе минутку отдышаться и придумать какую-нибудь отговорку, которая не заставит Илью настаивать. Футболка довольно эффективно скрывает охватившую его панику, давая ему достаточно времени, чтобы кто-нибудь, проходя мимо, толкнул Илью в плечо и сказал: — Чувак, не ешь это сейчас. Только не перед игрой. От этого сладкого дерьма тебя стошнит. Шейн даже не замечает, кто это сказал, он слишком занят тем, что испытывает такую сильную волну облегчения, что у него слегка подкашиваются колени. Илья не обращает на это внимания, просто вертит батончик в руке. — Да похуй. Тебе нужно поесть, Холландер. Внезапно раздаётся свисток тренера. Все обращают внимание на него, прежде чем соберётся вся остальная команда. — Извини, — бормочет он, тихо и конфиденциально. — После игры. Я обещаю. Шейн бросает ему извиняющуюся улыбку и проскакивает мимо, их плечи лишь слегка соприкасаются.***
Всё в порядке. Шейн весь в холодном поту, его слегка подташнивает, но всё в порядке. Ему просто нужно сосредоточиться. Они уже на середине игры, и Илья бросает шайбу в его сторону, подмигивая. Шейн мастерски принимает удар, напрягая мышцы бёдер, чтобы проскочить вперёд, чувствуя прилив энергии, когда он уворачивается от члена команды соперника. И вдруг у Шейна кружится голова. Его глаза не могут сфокусироваться, а желудок сводит. Он замедляется всего на секунду, но этого достаточно. Шайба, как в тумане, касается конца его клюшки, а затем… Дэвис врезается в него сбоку, и Шейн врезается в барьер. На мгновение весь мир погружается во тьму. Его голова наполняется помехами, в ушах звенит от удара. Он лежит совсем неподвижно, оценивая своё тело. Он не чувствует, что что-то сломано, несмотря на мгновенную боль, которая захлëстывает его, пульсируя, как живое существо. Отдалённо он слышит рёв толпы, скандирующей ему слова, призывающие подняться. Склонив лицо надо льдом, он осознает, что какая-то крошечная часть его души думает, что он не сможет. А потом он начинает двигаться. Запястья ноют, он приподнимается на полпути, чтобы встать. Мысль о том, чтобы встать полностью, кажется непосильной задачей, но он должен. Так он и делает, сжимая клюшку обеими руками, чтобы скрыть дрожь в теле. У него есть работа, которую он должен выполнить, но, по необъяснимой причине, у него слезятся глаза. Он вроде как хочет позвать Роуз. На самом деле ему нужен Илья. Илью, который застыл в паре шагов от любимого, уставившись на него. Именно Трой подбегает к нему раньше всех, подхватывая Шейна под руку, чтобы помочь ему подняться на ноги. Барретт ведёт его назад, пока он не прислоняется к ограждениям, и Шейн прикусывает язык, стыд пронзает его насквозь. Подходит доктор, и вся игра приостанавливается, потому что у него немного закружилась голова. Он чувствует себя глупо. Смущённо. Врач светит ему в глаза, заставляя следовать за собой, и он следует. Она отстраняет его, и прежде чем он успевает вернуться в центр поля, тренер машет ему рукой. У Шейна даже нет времени оглянуться — посмотреть, смотрит ли Илья на него, паникует ли до сих пор. Шейн снимает шлем и наклоняется над барьером перед Вибе. — Я в порядке. — Ты потерял сознание, прежде чем упасть на лёд. Ты не в порядке. — Я в порядке, — быстро говорит Шейн. — У меня просто немного закружилась голова. — Скамейка запасных, — повторяет Вибе. Шейн отодвигает своё разочарование в сторону и направляется к скамейке запасных. Его глаза на мгновение встречаются с глазами Ильи, но он так же быстро отводит взгляд. Пыхтя, он садится. Он знает, что у «Оттава Кентаврз» есть все шансы на победу. Но он не выйдет на лёд, чтобы отпраздновать её со своей командой. Он застрянет на чëртовой скамейке запасных. Конечно, именно к этому стремится Шейн — к пьянящему ощущению победы. Но дело не только в победе; он живёт ради ощущения физической близости, когда во время игры он не более чем тело, находящееся в постоянном движении и полностью контролирующее ситуацию. Он не может поставить это под угрозу. А плотно поужинать и разок выпить пива — тоже угроза? — Эта работа убьет тебя к чëртовой матери, если ты и дальше будешь так себя вести, — сказал Хейден. И — что ж. Всё, что знает Шейн, это то, что он сейчас не на льду, и это его собственная вина. Но… но, возможно, Илья был прав. Может быть, он должен относиться к своему телу как к другу, а не просто как к машине, которую он должен подпитывать, чтобы все вокруг гордились им. Если он будет так делать, возможно, ему станет лучше. А может, и нет. Это должно перестать иметь значение. Это никогда не должно было иметь такого большого значения. Может быть, он заслуживает того, чтобы быть счастливым и чувствовать себя хорошо в своём собственном теле, а может быть, дело вовсе не в том, заслуживает он этого или нет. Может быть, дело в выборе радости, принятии помощи, выборе самого себя. Рёв толпы оглушает, и Шейн внезапно понимает, что перемены могут произойти только изнутри. Ему нужно захотеть измениться самому, а не ради толпы, или СМИ, или Хейдена, или даже Ильи. Шейн закрывает глаза и делает глубокий вдох. Впервые за много лет он чувствует, что может дышать — как будто что-то расслабилось в его груди, как будто развязался узел. Когда он снова открывает глаза, его взгляд встречается с взглядом Ильи. Илья перестаёт радоваться на полуслове, вместо этого бросается к Шейну, и Шейн не может удержаться от смеха. Он встаёт, открывает калитку как раз вовремя, чтобы Илья врезался в него и заключил в крепкие объятия. — Ты в порядке? — Спрашивает Илья, прижимаясь холодным носом к щеке Шейна. — Думаю, я буду в порядке, — говорит Шейн, не привыкший произносить это вслух и иметь в виду именно это.***
На следующий день после игры Илья понимает, что должен рассказать Шейну о терапии и депрессивных эпизодах. Он весь день пытается преподнести это как-то органично. Но ни один из моментов не кажется подходящим. А потом это просто… происходит. Они вместе готовят на кухне, а в следующий момент Илья уже наблюдает, как Шейн выскребает сливочное масло, которое Илья выложил на сковороду, и кладёт его обратно в упаковку. — Шейн, нет. Шейн замирает. — Что? — Это не кухня без правил. Мы не кладём меньше масла в наше блюдо, потому что ты хочешь есть как птичка. Шейн моргает, прежде чем решительно кивнуть. — Ты прав. Хорошо. Ты повар, тебе и решать. Ох. Илья одаривает его довольной улыбкой и размашистым жестом забирает у него лопатку. — Спасибо. Через несколько минут Илья говорит: — Я подумал, мы могли бы пойти погулять с Аней чуть позже, да? На солнышке. Ей нравятся утки в, э-э, как это называется…? В большой луже? Шейн не отвечает. Илья поднимает глаза и видит, что он смотрит на солонку. — Шейн? Шейн не реагирует. — Холландер. Шейн, наконец, поднимает взгляд. — Извини, — говорит он, переводя взгляд с лица Ильи на сковороду. — Что ты сказал? — Аня. Парк. Большая лужа. — Ты про пруд? — Да. — Илья кивает. — Пруд. С утками. — Конечно, — соглашается Шейн. Илья, насвистывая какую-то мелодию, открывает шкафчик, чтобы достать паприку, и наслаждается ароматом, разносящимся по кухне. Он любит готовить. Особенно ему нравится, когда Шейн находится с ним на кухне. Но ему не нравится, каким несчастным выглядит Шейн прямо сейчас. — Может, сходим в кино? — Предлагает он, переворачивая куриные грудки. — Мы можем попросить Юну посидеть с Аней. Тишина. На этот раз, когда Шейн поднимает взгляд, он рассеян, он смотрит в окно с отсутствующим выражением лица. Илья не хочет злиться, но он устал, и он такой… чëрт возьми. Он устал держать всё в себе. Несколько дней назад он наблюдал, как Шейн пропустил один приём пищи и в итоге растянулся на льду. Он испытывал этот страх и раньше. Страх, что Шейна ударят и он не сможет подняться. Илья вздыхает, вскидывая руку. — Ты даже не слушаешь меня. Шейн, оскорблённый и внезапно прислушивающийся, говорит: — Я весь внимание, как никогда в жизни. Я… я слушаю тебя. Илья усмехается. — Да, Шейн Холландер весь внимание. Шейн Холландер знает, что у его жениха депрессия. Наступает ужасная, гнетущая тишина. Глаза Шейна широко раскрыты, грудь тяжело вздымается. Его сердце бьётся так сильно, что Илья видит, как пульсирует его грудь сквозь рубашку. Блядь. Ладно, плохая тактика. — У тебя что… Илья, что? Щëки Ильи краснеют от смущения, и он сжимает челюсти, снимая сковороду с огня. — Я не хотел вот так всё вываливать перед тобой. Я не имел в виду, что ты… виноват. — Он сглатывает, быстро моргая. Когда он снова поднимает голову, Шейн всё ещё смотрит на него. — Мы собираемся пожениться, и ты должен знать, что я прохожу терапию. Потому что у меня депрессия, Шейн. Временами. От этого признания у него словно гора свалилась с плеч, перепад давления был таким сильным, что у него закружилась голова. — Психотерапевт помогает мне пытаться исправить это, но, возможно, это вообще не то, что можно исправить. В этом нет ничьей вины. Возможно, я такой же, как моя мама, — объясняет он. Он думает о ней сейчас. Она всегда была одна. Но у него всё по-другому. Теперь, когда они вышли из шкафа, у него есть друзья, товарищи по команде. Шейн. Люди, которые могут понять его боль, даже если они не могут её унять. — Ты не одинок, — сразу же говорит Шейн, словно инстинктивно успокаивая Илью. — И никогда не будешь одиноким. Илья молча кивает, в глазах у него щиплет. Эта неделя не была плохой — ни кошмаров, ни тяжелых моментов, но он беспокоился о Шейне. Беспокоился и о себе тоже. — Терапия помогает. Мы говорили о том, что, возможно, стоит попробовать медикаментозное лечение. Трудно найти универсальный способ помочь. На это требуется время. Я не хочу, чтобы ты винил себя, если всё станет плохо и ты не сможешь это исправить. — Илья, — говорит Шейн через мгновение тихим и неуверенным голосом. Дальше предложение не идёт. Илья смотрит на него в ожидании. Сглотнув, Шейн качает головой, его губы опускаются вниз, по-видимому, против его воли, судя по тому, как он тут же поднимает их снова. Его голос дрожит, когда он произносит: — Иди ко мне. Это такое облегчение — упасть в ждущие объятия Шейна, уткнуться лицом в изгиб его шеи. Его плечи опускаются, когда он выдыхает, касаясь тёплой кожи шеи Шейна. До него внезапно доходит, что он в безопасности, что его любят, что, несмотря ни на что, Шейн хочет понять его. Шейн хочет быть здесь. Он выбрал его. — Я люблю тебя, — тихо произносит Шейн. — Всегда буду любить тебя. Несмотря ни на что. Тебе меня ничем не отпугнуть. — Знаю. — Я хочу, чтобы ты видел во мне опору. Я хочу, чтобы ты просил о помощи. Я бы сделал всё, что угодно, Илья. Я бы горы свернул ради тебя. Глаза Ильи горят, он резко кивает. Шейн прижимает Илью к себе, зарываясь носом в его волосы. Они долго стоят так. Тем не менее, Шейн не отстраняется, когда спрашивает: — На что похожа твоя терапия? Илья обдумывает это. — Чëрт… Его слова слегка приглушает плечо Шейна. Шейн смеётся, сквозь слëзы, но почти с облегчением. — Тебе бы точно захотелось пройти курс психотерапии. Это скучно. А ты любишь скучные вещи. Шейн издаёт смешок. — Ты подумаешь об этом? — Подсказывает Илья. — Я подумаю об этом, — обещает Шейн, запечатлевая мягкий, но продолжительный поцелуй на виске Ильи. Хотя бы так, — думает Илья. На данный момент достаточно.***
— Ладно, — говорит Шейн три дня спустя, уставившись в свою чашку кофе. Чёрного, как и всегда. — Мне нужна помощь. Илья замолкает на полуслове. Он выглядит застигнутым врасплох. — Из-за игры? Шейн качает головой, стиснув зубы. — Нет, из-за… всего. Я не могу продолжать это делать. Я не могу пропустить ни одного приёма пищи, чтобы потом куда-нибудь сходить. Я мог получить травму. Намного хуже. Я… Учащенное сердцебиение и стеснение в груди никак не могут облегчить физическую боль, которая пульсирует в грудной клетке, даже сейчас. Он откидывается на спинку дивана, делая медленный вдох, а затем, спустя мгновение, ещё более медленный выдох. — Я не понимал этого. Знаю, ты мне говорил… Знаю. Но… по какой-то причине я не замечал этого. Не хотел замечать. Я так долго ощущал, что всё вышло из-под контроля, что мне казалось, если я буду продолжать в том же духе, всё будет хорошо. Илья не перебивает его. Обычно он всегда готов сделать замечание или пошутить, но вместо этого он просто поджимает под себя ноги на диване, кладёт руки на колени, смотрит пристально и невыносимо мягко, пока слушает. — Но… это не…… Я знаю, что это неправильно. И нездорово. Я просто… я не хочу так себя чувствовать. Я не хочу быть таким. Я не хочу быть таким зацикленным на этом всё время. Илья, я был… я был таким эгоистичным партнером, — говорит Шейн, часто моргая. Его нижняя губа дрожит, и он резко втягивает воздух. — Я был так сосредоточен на подсчёте калорий и игнорировал то, что я чертовски голоден, что даже не замечал, как ты страдал. Я не знал, насколько тебе было плохо. — Я не страдал, — тихо говорит Илья. — И сейчас всё не так уж плохо. — Но это было ужасно, — говорит Шейн, и в его глазах блестят слëзы. — Ты был один и… и в депрессии, а я этого не замечал. Почему я этого не замечал? На мгновение ни один из них не двигается. Затем Илья садится ближе и протягивает руку, его пальцы опускаются и обхватывают бицепс Шейна, его прикосновение согревает кожу даже через тонкий слой футболки Шейна. Прикосновение такое лёгкое и заземляющее. — Я не хотел, чтобы ты видел меня таким. Не хотел. Да, это было плохо. Но это не твоя вина, Шейн. Ты тот, кто сделал меня счастливым, даже несмотря на это. Ты, возможно, лучшее, что когда-либо со мной случалось. Уголки рта Шейна опускаются, его глаза горят. — Хорошо. — Но, — говорит Илья, сжимая его руку. — Дело не во мне. Дело в тебе. Ты хочешь добиться большего. Стать лучше для себя самого. Мы можем это сделать. Вместе. Я много думал об этом. Шейну следовало бы догадаться об этом, но он не учёл, как долго Илья думал об этом, что у него было достаточно времени, чтобы обдумать варианты и способы помочь. Он так сильно любит его. — Думаю, тебе нужен психотерапевт. Как мы и говорили. И ещё, мы уволим глупого диетолога. — Она не глупая, — мягко и тихо защищается Шейн. Ошеломлённый всепоглощающей волной обожания, которую он испытывает к своему жениху. — Она глупая. Я ненавижу её. Всё. Она уволена, — Илья пренебрежительно машет свободной рукой. Шейн кивает, затем делает паузу, покусывая внутреннюю сторону щеки. Илья, должно быть, видит, что он колеблется, и снова сжимает его руку, подбадривая. — Я просто… так было всегда. И я лучший игрок, каким только мог бы стать. Мне просто… Мне просто страшно. Из-за того, что может произойти, если я что-то изменю. Хотя я знаю, что должен это сделать. — Шейн Холландер, — Илья берёт обе руки Шейна в свои. — Ты понимаешь, что с ограничительной диетой или безумным графиком тренировок или без них, ты всё равно был бы лучшим хоккеистом, которого я когда-либо видел? Ты молодец. Кто в мире переживает из-за хоккея больше, чем ты? Никто не любит его так, как ты. Это то, что делает тебя хорошим. Тебе не нужно так поступать с собой. — Ты лучший хоккеист, которого я когда-либо видел, — парирует Шейн, глядя на то место, где соединяются их руки. — Заткнись. Я серьёзно. Не заставляй меня вести тебя в комнату трофеев. Внезапно Шейн отчётливо вспоминает, как его наклонили над его собственным кожаным креслом, трахнули и напомнили ему, кто он такой. Всё, что Илья делал с тех пор, как они стали встречаться, — это напоминал ему, кто он такой, и насколько он достоин всего, ради чего он работал. Шейн шмыгает носом, отводит руки назад и поднимает их, чтобы обхватить большими пальцами щëки Ильи. — Я люблю тебя. Илья обхватывает предплечья Шейна, как будто не может перестать прикасаться к нему, даже на секунду. — Я люблю тебя, — отвечает Илья, наклоняясь и утыкаясь носом в кончик его носа. — Милый мой, я люблю тебя. Я горжусь тобой, слышишь? Мы всё исправим. Ты и я. И друзья. И родные. Мы все тебя поддержим. Шейн всё больше и больше старается не расплакаться. Поэтому вместо этого он целует его. Илья замирает, чтобы ответить, но легко возвращает поцелуй, делая это с такой нежностью и любовью, что у Шейна щемит в груди. Он уверен, что его глаза блестят в мягком свете, слëзы грозят скатиться по линии ресниц, но когда он отстраняется и смотрит Илье в глаза, Илья ничего не говорит. Он просто улыбается, мягко и гордо.***
Проходит время, и медленно, но верно всё меняется. Шейн начинает посещать психотерапевта, и им требуется некоторое время, чтобы по-настоящему сблизиться, но в конце концов это происходит. Он работает над своим питанием, борясь с чувством вины каждый раз, когда съедает что-то, что раньше запрещал себе есть, и борясь с инстинктивным стремлением подсчитывать калории при каждом приготовлении пищи. Иногда, когда они идут куда-нибудь поесть, он всё ещё немного волнуется, заказывая еду. А иногда, в спортзале, он перенапрягается, и у него снова кружится голова. Но он общается с людьми, которые окружают его в жизни. Он работает над этим и напоминает себе, что единственный выход — это идти до конца. Проходят месяцы, и в конце концов наступает его день рождения. Там собирается вся команда «Кентавров», а также несколько других игроков, с которыми они подружились за эти годы. И многие тренеры из лагеря тоже. Семья Шейна тоже там, даже его двоюродные братья и их партнеры. Если честно, это идеальный день. Он проводит его, наблюдая, как Илья легко общается с людьми, которых они оба любят; как Аня гоняется за детьми Хейдена по заднему двору. Когда вечер подходит к концу, он обнаруживает, что сидит наедине со своим отцом у камина, держа в руках тарелку с едой и бутылку пива. Шейн даже не думает об этом, когда пьёт. Он просто удобно устраивается в шезлонге и болтает ни о чëм. Чертовски приятное ощущение. Позже, когда вечер подходит к концу и гости начинают расходиться, в голову закрадывается пара мыслей — у него сегодня не получилось, может, ему стоит пробежаться после того, как все уйдут. Но вместо этого он целует свого жениха в щеку, берёт со стола бокал с вином и опускается на диван рядом с Роуз. Он кладет голову ей на колени, пока они разговаривают. В конце концов, она уходит, а он остаётся растаявшим от прикосновений, довольным и радостным.***
У него точно нет планов потрахаться, но когда вечер подходит к концу и все выходят за дверь, он замечает Шейна, который сидит на диване, положив голову на мягкую подушку, и потягивает последний бокал вина за ночь, его волосы растрёпаны, и он выглядит измученным, как это бывает только после долгого, идеального дня. Из-за того, что он горизонтально развалился на диване, его рубашка задралась, обнажая мягкую, гладкую кожу бедра и небольшой живот. И Илья просто обязан его трахнуть. Кто-то же должен это сделать. Он выглядит счастливым, довольным и чрезвычайно сексапильным. Илья закрывает дверь за их последним гостем и подходит к тому месту, где примостился Шейн, его тело слегка гудит от алкоголя, приятно разливающегося по крови. Он выхватывает теперь уже пустой бокал из рук Шейна и ставит его на кофейный столик. Шейн смотрит на него сияющими глазами. — Все ушли? Илья устраивается на коленях, широко раздвинув бёдра Шейна. Глаза Шейна слегка распахиваются, рука опускается на бедро Ильи. — Да. Здесь только ты, — говорит он, наклоняясь, и их губы соприкасаются, — и я. — Да, — выдыхает Шейн. — Ты устал? Хочешь лечь спать? — Он почти целует его в губы, но в последнюю секунду поворачивается и вместо этого целует в подбородок, слегка касаясь губами его резкой линии. Шейн тихо вздыхает, запрокидывая голову и обнажая шею. — Нет. Не хочу спать, — его рука юркает под рубашку Ильи, скользя вверх и вниз по его боку. — Сна ни в одном глазу. Илья на мгновение прижимается губами к его горлу, посасывая прямо под челюстью, где, как он знает, у Шейна чувствительное местечко. Шейн, как и ожидалось, хнычет и прижимается к нему, уже наполовину возбуждëнный. — Хм, — хмыкает Илья, отстраняясь и сталкиваясь с ним носами. — Может, все-таки пойдем спать, а? Шейн кивает, приподнимается и соединяет их губы, сразу же углубляя поцелуй, запуская пальцы в кудри Ильи и проникая языком прямо ему в рот. Ему не требуется много усилий, чтобы привести Шейна Холландера в полную боевую готовность. Они двигаются не сразу, слишком увлечённые медленными поцелуями, пробуя губы друг друга на вкус. Через несколько мгновений Илья приспосабливается так, что они могут соединить их члены через одежду, и Шейн скорее стонет в рот Илье, чем целует его. Илья не возражает. Однако в конце концов Шейн так заводится, что Илья думает: если бы он обхватил его член рукой и дважды качнул, то он бы пролился ему на пальцы и пожаловался, что всё закончилось слишком быстро. Итак, поскольку он милый, он прерывает поцелуй, несмотря на то, как сильно ему этого не хочется, и тянет Шейна за собой, после того как тот встает. Их пальцы переплетаются, когда они пересекают коттедж, время от времени сливаясь в поцелуях и прерываясь только тогда, когда один из них снова начинает тереться о другого. По пути они сбрасывают почти всю одежду. Илья остаётся только в нижнем белье, а Шейн — в белье и в паре мягких носков. У них много секса, как и всегда, но сегодня что-то изменилось. Шейн счастливый и довольный, а Илья так счастлив, что Шейну хорошо. Это был прекрасный день. Просто отличный. Доказательство того, что все трудные дни, через которые они прошли, того стоили. Они заходят в комнату, и Шейн, словно выплывая из транса, поднимает палец к лицу Ильи и говорит: — Секундочку. Он выбегает из комнаты, собирает их одежду и бросает её в корзину для белья у двери. Член Ильи становится ещё тверже от одного взгляда на него. Его нельзя винить. Причуды Шейна всегда так на него действуют. Он с нежностью наблюдает за ним, ухмыляясь и почти голый стоя у кровати. Шейн удовлетворённо кивает на корзину для белья, прежде чем вернуться к Илье. Илья с силой толкает Шейна на кровать. Шейн фыркает, попадая на неё, и дуется на него. Или, может быть, хмурится. Илья не уверен. На милом личике Шейна все эти эмоции выглядят одинаково. — Дай-ка я пососу твой член, — говорит Шейн, приподнимаясь на локтях. — О, нет, ты именинник. Это твой великий день, мистер Тридцатилетний. Завтра ты отсосëшь у меня, — предлагает Илья, похлопывая Шейна по бедру и жестом приглашая его забраться на кровать и устроиться среди подушек. — Сегодня вечером я буду ласкать тебя, пока ты не задрожишь, и трахать в матрас. Шейн удивлённо смотрит на него, по-видимому, ошеломлённый ответом Ильи. Что вполне справедливо — Илья Розанов никогда не упускал возможности засунуть свой член в прелестный ротик Шейна. Однако, тем не менее, он не ставит это под сомнение. Просто медленно кивает, оглядывая торс Ильи, высовывая язык, чтобы облизать нижнюю губу. — Да. Вот так, — говорит он немного напряжённым голосом. Шейн распологается там, где ему говорят, уронив голову на подушки и раздвинув бёдра. Илья почти испытывает искушение согнуть Шейна пополам и съесть его задницу, но вместо этого ноги Шейна закидываются ему на плечи, и у него есть план. Он сдержит свои обещания. Но сначала он забирается на Шейна, целуя его глубоко и жадно. Гораздо более поспешно и отчаянно, чем на диване, это скорее столкновение языка и зубов, чем поцелуй вообще. Шейн тянется к его губам каждый раз, когда Илья отстраняется, чтобы вдохнуть, и разочарованно вздыхает каждую миллисекунду, пока они вновь не соединяют губы. У Ильи возникает необъяснимое желание укусить его. Илья проклинает себя за то, что ему приходится отрывать свой рот от рта Шейна, чтобы растянуть его как следует. Он целует его глубже, смакуя его вкус, проникая языком в рот, прежде чем с грустью отстраняется, спускаясь вниз по телу Шейна, но не раньше, чем, приоткрыв рот, оставляет продолжительные поцелуи по всей длине его тела, пользуясь особым моментом, чтобы оценить изгиб его бёдер, где Шейн такой чувствительный. Его взгляд блуждает по линиям его тела, жадный и гордый одновременно тем, что он может обладать им, что он хочет его всегда. Возможно, он самый счастливый человек на планете. Шейн тяжело дышит, его руки впиваются в простыню, когда Илья покусывает и посасывает его кожу. Он неохотно отстраняется, достаёт смазку из ящика прикроватной тумбочки и снова устраивается у него между ног. — Готов? Шейн кивает. — Да. Блядь. Пожалуйста. Давай же! Он просовывает кончики пальцев под пояс и дёргает его. Шейн послушно приподнимает бёдра. Он стаскивает боксеры, небрежно отбрасывая их в корзину, прежде чем наклониться и провести языком по всей длине члена Шейна, открывая смазку. Шейн хнычет, извиваясь бёдрами. Он берёт у Шейна в рот, плавно выдавливая немного смазки на пальцы, размазывая её вокруг его дырочки, ни на секунду не отрывая рта от члена Шейна. Он такой твёрдый у Ильи во рту, так сильно течёт и дёргается под прикосновениями его языка и губ. Палец скользит по его дырочке, влажный и сосредоточенный на своём предназначении, когда он вжимается в него. Шейн хнычет, двигая бёдрами вперёд, затем назад, как будто не уверен, следует ли ему глубже войти в рот Ильи или надавить на палец ещё сильнее. Илья выбирает за него. Он целует головку его члена на прощание, снова целует бедро и сосредотачивается на том, чтобы медленно вводить и выводить палец. — Ты всегда такой красивый, — бормочет он, прижимаясь щекой к тёплому от прилива крови бедру Шейна. — Однажды этот вид убьёт меня, Холландер. Это слишком. Я подсел на тебя. — Заткнись, — выдавливает из себя Шейн, но Илья видит, как вспыхивает его лицо даже отсюда, между красивых раздвинутых бёдер Шейна. — Ещё один. Илья подчиняется. Потому что он милый. А ещё потому, что он так сильно хочет быть внутри Шейна, что его член начинает болеть между бёдер. Ещё через мгновение он подчиняется, когда Шейн жалобно просит его остановиться на секунду, и его рука опускается вниз, обхватывая член, чтобы предотвратить надвигающийся оргазм. Илья только немного посмеивается над этим. Потому что он милый. Как только он вытягивается, Илья повторяет тот же путь, что и раньше, целуя бёдра, затем их внутреннюю сторону, живот и грудь, заканчивая засосом на шее. Шейн тяжело дышит, быстро и неровно, дёргает Илью за волосы и дрожит. Он такой, блядь, совершенный. И такой красивый. Илья хочет делать это снова и снова до конца своей жизни. Проводить каждый день рождения Шейна, празднуя его днём и трахаясь с ним ночью. Помолвочное кольцо на его пальце кажется тяжелее, когда он левой рукой направляет свой член так, чтобы он прижимался к ободку дырочки Шейна. Он поднимает голову, веки его слишком тяжёлые, а рот приоткрылся, когда он видит раскрасневшееся лицо Шейна. Его щëки ярко-розовые, рот тоже приоткрыт, а глаза распахнуты. — Привет, — тихо говорит Шейн. — Привет, — шепчет Илья в ответ, улыбаясь. — Всё в порядке? — Да, — выдыхает он, слегка наклоняясь, пока их губы не соприкасаются. — Срань Господня… Трахни меня. Он никогда не думал, что будет из тех, кто остепенится и женится, но сейчас, когда он толкается внутрь, у него начинается сильная течь, когда он думает о том, как трахнет Шейна с кольцом на пальце. Плотное, горячее сжатие члена Ильи так приятно, что ему приходится задержать дыхание, а голова опускается на грудь при тяжёлом выдохе. Шейн издаёт дрожащий смешок, но Илья не может найти в себе сил бросить на него сердитый взгляд. Вместо этого он приподнимает верхнюю часть тела, просовывает руку под одну из ног Шейна, чтобы отогнуть её назад, опускает вниз, опускается сам и двигает бёдрами, глубоко погружая в любимого свой член. Шейн стонет, запрокидывая голову. Он представляет собой такое потрясающее зрелище, беспомощно вцепившись руками в простыни, набитый до отказа членом, согнутый пополам и принимающий его так, словно был создан для этого. Илья бессилен что-либо сделать, кроме как сказать ему, что он ускоряется. — Чëрт, Холландер. Посмотри на себя, — выдыхает он, задавая убойный темп, яростно двигая бёдрами. — Такой сладкий и только для меня. Наполненный моим членом. Тебе это нравится, да? Спина Шейна выгибается дугой, и из него вырывается смущённый пронзительный звук: — Отъебись! Ты же знаешь… Илья опускает ногу ещё ниже, входя в него жёстче. — Я знаю, что я знаю. Я знаю, что из-за моего члена ты такая шлюха. Но я хочу, чтобы ты это сказал. — Илья, — выдавливает из себя Шейн, поднимая руку и несколько раз сжимая и разжимая пальцы. Вместо этого Илья обхватывает его ногой, наклоняясь ближе. — Мне это нравится. Я… — Его голос прерывается, ресницы трепещут, когда он приспосабливается к новому ракурсу. Илья чувствует, как бёдра Шейна дрожат вокруг него. — Господи Иисусе, Розанов. Мне нравится это. Я люблю твой член. Трахни меня, трахни пожëстче… Прямо сейчас… Пожалуйста… Илья опускается ниже, прижимаясь лицом к шее Шейна, его бёдра двигаются в том же темпе. Внутри него так хорошо; горячее, влажное скольжение заставляет Илью впиться зубами в его нижнюю губу, когда он погружается в него снова, и снова, и снова. Спустя мгновение его руки перемещаются, просовываются под руку Шейна и обхватывают его за плечи, притягивая его к нему, чтобы удовлетворить его каждым резким движением бёдер. — Боже, ты такой охуенный. Блядь, Холландер! — стонет он, как будто просто не может смириться с тем, насколько он совершенен. Звуки, издаваемые Шейном, бессмысленны и эхом отражаются от стен. Он почти жалеет, что у Шейна нет соседей поблизости, чтобы они тоже могли насладиться тем, как красиво он звучит. Рука обхватывает его, ногти с силой впиваются в спину, оставляя на лопатке горячие красные следы. Теперь Шейн не произносит ни слова, только издает тихие охренительные звуки прямо в ухо Илье. Илья целует его в подбородок, прежде чем снова приподняться. Как бы сильно он ни хотел кончить, он хочет видеть его лицо. Это необходимо. Он снова садится, рука находит щеку Шейна, пальцы обхватывают её, в то время как большой палец властно и твёрдо проводит по щеке, мягкость которой уступает его прикосновениям. Глаза Шейна увлажнены и затуманены, он пристально смотрит на Илью. Илья проводит рукой по его лицу, перемещая её вниз, пока она не обхватывает его горло. Шейн задыхается, подчиняясь хватке, сжимаясь вокруг него, пока его собственный член толкается между ними. — Мм? Вот так, да? Тебе хорошо? — Спрашивает Илья, впиваясь пальцами в вены по обе стороны от горла. Пока недостаточно сильно, чтобы перекрыть кровотечение, но достаточно, чтобы у Шейна помутнело в глазах. — Так восхитительно, — торопливо произносит Шейн, и голос его срывается. Пальцы Ильи сжимаются, член Шейна пульсирует внутри, когда он наблюдает, как эйфория охватывает выражение лица Шейна. Шейну, конечно, нравится ощущение удушья, но что ему нравится больше, так это то, как он чувствует себя одержимым, когда рука Ильи крепко обхватывает его за горло, пригвоздив его к месту. Он не говорил этого такими словами, но Илья однажды вытянул из него нечто похожее, когда дрочил ему. — Я люблю тебя, — говорит Шейн, задыхаясь. Илья вздрагивает, равномерно двигая бёдрами, трахая его под таким углом, что из Шейна вырываются прелестные звуки «а-а-а». — Я люблю тебя. Чëрт! — выдыхает Илья, его тело настолько возбуждено, что он с трудом удерживается в вертикальном положении. Он ослабляет хватку на шее Шейна, убирает руку и прячет лицо в её изгибе, тяжело дыша от напряжения, когда он толкается. — Так сильно люблю. Рука Шейна скользит по его волосам, крепко сжимая, словно он не хочет, чтобы Илья снова уходил. Илья остался бы здесь навсегда, если бы Шейн попросил его об этом. Илья не может решить, что лучше: наблюдать за выражением лица Шейна, когда он доставляет ему удовольствие, или прижаться лицом к его шее, вдыхать его запах, облизывать его кожу и его пот. Здесь, однако, он так близко к точке, где бьётся пульс Шейна, что он готов поклясться, что чувствует каждый удар его сердца. Проходят минуты, комната наполняется резким звуком соприкосновения кожи с кожей, их тяжёлым дыханием, и Шейн, задыхаясь, произносит его имя снова и снова. Он может сказать, что Шейн близок к этому; он напряжëн и дрожит под ним, голос становится всё выше и выше. Рука Шейна в волосах Ильи ослабевает, и он отстраняется, чтобы посмотреть на него, и у Ильи перехватывает дыхание от выражения лица Шейна. Его глаза, тёмные, с полуприкрытыми веками, блестят в тусклом свете, брови нахмурены, словно ему так хорошо, что он без ума от этого, челюсть отвисла, а дыхание участилось. — Ты кончишь на мой член, — тихо говорит Илья. Шейн издает обиженный звук. Но кивает. — Хороший мальчик, — выдыхает Илья, охваченный благоговейным страхом и совершенно очарованный этим зрелищем. Как будто эти слова наносят физический удар, спина Шейна выгибается дугой. — Блядь, блядь, блядь… — выкрикивает Шейн прямо перед тем, как его член наполняется спермой, его торс изгибается, лицо морщится, а живот напрягается. Его стон обрывается на полпути, превращаясь в тихий, беспомощный звук, бёдра дрожат, когда он опускается на матрас. Илья хочет потереть член Шейна о свою кожу, хочет быть покрытым его спермой в доказательство удовольствия своего парня. Опускаясь, он стонет от ощущения того, какой влажный и липкий живот Шейна, прижатый к его животу. Когда глаза Шейна закрываются, Илья перестаёт двигать бёдрами и наклоняется, чтобы запечатлеть поцелуи на его щеке, подбородке, бровях и носу. Шейн улыбается от такого внимания, совершенно непринужденно и так чертовски красиво, что становится больно. — Было хорошо? — Спрашивает Илья, удивленный тем, как грубо звучит его голос. — Я не чувствую своих ног, — говорит Шейн, и его лицо расплывается в улыбке, и Илья улыбается в ответ. — Я бог секса, — заявляет Илья. Шейн сжимается вокруг него в отместку, и у Ильи перехватывает дыхание, он бездумно двигается в нём медленными, ровными кругами. Приподняв бровь, Шейн спрашивает: — Бог секса, который хочет кончить в меня? — Глупый вопрос. Я всегда хотел кончить в тебя. Губы Шейна растягиваются в улыбке. — Ты такой романтичный. Илья двигает бёдрами, слегка приоткрыв рот в улыбке. — Я так возбуждён из-за тебя. Разве это не романтично? Шейн тяжело вздыхает, двигая бёдрами назад, встречая следующий толчок Ильи, при этом его глаза закатываются: — Очень романтично. Он может сказать, что Шейн слишком чувствителен, что при каждом резком движении бёдер Ильи он сдерживает сладкое хныканье, но добивается успеха лишь в половине случаев. Илья чувствует, что приближается, балансируя на грани, когда Шейн выкрикивает его имя, впиваясь ногтями ему в спину, острая боль и возбуждение пронзают спинной мозг. — Куда… куда ты хочешь?.. — В меня, — тут же отвечает Шейн, и Илья смеётся сквозь стон. — Я тебя люблю, — медленно говорит Шейн по-русски, как будто хочет правильно произнести каждое слово. Илья чувствует, как его член каким-то образом становится ещё твёрже, жар заливает его, словно расплавленная лава. Он прерывисто стонет, снова прижимаясь лицом к Шейну, а его бёдра двигаются вперёд, ведомые инстинктивным желанием сделать Шейна своим, кончить, пометить его. — Чëрт, — выдыхает Шейн после резкого толчка, слова звучат невнятно, когда его тело содрогается. Он расслабленно лежит и принимает его, и Илья не может думать из-за волн возбуждения, накатывающих на него. — Мне хорошо, ты такой хороший, малыш, — говорит Шейн, поглаживая Илью по голове таким нежным движением, которое противоречит тому, как Илья двигает бёдрами — сочетание домашнего уюта и животного инстинкта. — Шейн, боже, — стонет Илья, и Шейн тоже стонет так, словно снова кончает. — Хочу, чтобы ты кончил, — говорит ему Шейн. — Хочу чувствовать тебя, хочу чувствовать это во мне, пожалуйста, малыш… Ну, что ж, он именинник. И должен получить всё, что пожелает. Почти как по команде, Илья ощущает, как оргазм покидает его, тело движется чисто инстинктивно, когда он входит в него, из него вырывается стон, который звучит почти по-животному, заглушаемый влажной от пота кожей шеи Шейна. Опасаясь, что он раздавит его, Илья переворачивается на спину. Шейн немедленно следует за ним, накрывая его, как одеяло, и кладёт руку ему на грудь. Илья опускает руку Шейна вниз, чтобы переплести их пальцы, и рука Шейна падает, как мёртвая рыба. — Ты как пластилин в моих руках, — говорит Илья. Шейн лениво отмахивается от него, прежде чем из него вырывается смешок, и сердце Ильи вот-вот выпрыгнет из груди прямо в ладони Шейна. — У тебя хорошо получается, — в конце концов произносит Шейн. — Знаю, — соглашается Илья. — Ты постоянно говоришь мне это. — Нет, я о другом, — возражает Шейн. — Ты умеешь рассмешить меня. Илья моргает, чувствуя, как на его лице появляется мягкая улыбка. Он прижимается к нему ещё ближе, и каждая клеточка его тела радостно вздыхает. — Я люблю, когда ты смеëшься. Шейн улыбается, закрыв глаза. — Я тоже люблю, когда ты смеëшься.***
На следующее утро Илья просыпается в пустой кровати. Ну, почти в пустой кровати. Аня спит в изножье, свернувшись калачиком и поджав хвостик. Это бесконечно мило. Он думает, что ради неё сжёг бы целые цивилизации. Ему не чуждо просыпаться без Шейна; Шейн часто встаёт раньше него. Как обычно, кровать с его стороны заправлена, в то время как одеяло со стороны Ильи беспорядочно разбросано по кровати. Илья вылезает из постели, натягивает нижнее бельё, не утруждая себя дальнейшим прикрытием. Прохладный воздух покалывает его кожу, но он предпочитает этого не замечать. Он гонится за привычным теплом своего жениха, не обращая внимания на окружающий мир. Прошлая ночь была особенной, казалось, что ещё один барьер между ними был разрушен. Илья проходит по коридору и находит Шейна, завтракающего за обеденным столом. Перед ним наполовину съеденный простой йогурт с торчащей из него ложкой и горсть фруктов в миске. Именно от этого йогурта у Ильи морщится нос. Исландский йогурт. Скир. В нём много белка, но он очень терпкий, с густой, сухой, отвратительной текстурой. Однажды он стащил один из них прямо перед тем, как выйти за дверь, и не смог сделать даже первого глотка. Он уже несколько месяцев не видел, чтобы Шейн ел что-нибудь вкусненькое. С тех пор, как они поговорили, — ни разу. Шейн не слышит, как он входит, слишком сосредоточенный на книге, которую читает, вместо этого он отправляет в рот ещё одну ложку йогурта. Он наблюдает, как губы Шейна поджимаются, а нос слегка морщится, когда он проглатывает его. Илья ничего не говорит. Он просто выходит из комнаты, направляется на кухню и берёт хлопья, едва обращая внимания на марку, прежде чем насыпать их в тарелку. Да и пофиг. Всё равно что-то приторное и американское. — Доброе утро, пирог с тыквой. Шейн поднимает взгляд, нежно улыбаясь. Взгляд Ильи останавливается на знакомой россыпи веснушек на его скулах, и что-то нежное и обожающее расцветает в его груди. — Я знаю, что это. — Я почти жалею, что ты учишь русский. Больше не могу быть грубым или сентиментальным, чтобы ты этого не заметил. Шейн смеётся, отодвигая ногой стоящий рядом стул. — Садись. Илья подчиняется, на ходу запечатлевая на щеке Шейна смачный поцелуй. Они едят в приятной тишине, но Илья волнуется. Он знает, что восстановление не линейно. Одна победа не означает, что больше не будет поражений, но он не переживает. Его не должна удивлять перемена в поведении после того невероятного дня, который был вчера, — дня, наполненного праздником, вкусной едой, отдыхом и радостью. Шейн заканчивает раньше него и начинает рассказывать Илье о книге, которую он читал, — биография какого-то старого американского вратаря. Он слушает, кивает и задаёт несколько наводящих вопросов. Его не особо волнует книга, но ему небезразличен Шейн, и, если честно, он думает, что был бы рад послушать, как Шейн рассказывает о высыхании краски. Он полагает, что это и есть любовь.***
После того, как Шейн заканчивает завтракать, часы пролетают незаметно. Илья ходит за ним по пятам и помогает по хозяйству, за что Шейн его поддразнивает, но втайне любит. Кроме этого, на повестке дня довольно много дел, поэтому, пока Илья заканчивает складывать белье, Шейн направляется на кухню, чтобы приготовить обед. Его бёдра немного побаливают от напряжения предыдущей ночи, но это жжение заставляет его чувствовать прилив возбуждения с каждым шагом. Он берёт одну тарелку и готовится приготовить себе обед, мысленно подсчитывая калорийность каждого блюда. Он настолько сосредоточен на выполнении привычных движений, что не слышит, как на кухне появляется Илья. Он обнимает его, прижимаясь вплотную к Шейну, и целует в затылок. — Я сам приготовлю тебе обед, — говорит Илья ему в волосы, его голос звучит так, словно он задаёт вопрос. — Я могу… — Сиди спокойно и отдыхай. Я хочу приготовить для тебя. Он думает о том, что не сможет узнать все подробности о блюде, если его приготовит Илья. Только сейчас понимает, что это то, о чëм он беспокоится. Он вздыхает, глядя на лосося, которого вытащил ранее, и сжимает челюсти. И затем, мало-помалу, плечи Шейна опускаются. Он прижимается к Илье, и Илья сжимает его чуть крепче. — Хорошо. Он доверяет ему готовить для него, доверяет Илье настолько, что знает: всё, что он поставит перед ним, пойдет ему на пользу. И, вероятно, будет очень вкусно. И это всё, что имеет значение. Илья наклоняется, целуя Шейна в плечо. — Хорошо, красавчик. Иди. Сядь. Составь Ане компанию на диване. Ей становится одиноко, ты же знаешь. Шейн закатывает глаза, высвобождаясь из объятий Ильи. Он быстро чмокает его в щеку, вальсируя по коридору, прежде чем рухнуть рядом с Аней, которая крепко спит, положив голову на мягкую подушку. Он запускает пальцы в её мех и выдыхает. Она раздраженно фыркает, когда её беспокоят, как это часто бывает. Он чешет ей за ушком в знак извинения. Когда двадцать минут спустя Илья возвращается с двумя полными тарелками, Шейн больше не переживает. Оказывается, он всё равно предпочитает вкус еды вкусу контроля. Особенно если Илья приготовил её специально для него.
Примечания:
Насчёт пирога с тыквой.
"Pumpkin pie" на сленге — это ласковое, уменьшительное прозвище, означающее "милый", "дорогой" или "любимый" (По аналогии с cutie pie). Но вообще ещё и "вагина" (AmEng). Конечно же, Илья имел в виду ласковое обращение (надеюсь😅).
РПП - это страшно.🥺
