Ночь, две женщины и одна кровать

Если мы уснем, то день закончится. Это — что-то неописуемое, сравнимое, разве что, с апогеем, закончится. Магия развеется, чары исчезнут, одно нечаянное слово разрушит иллюзию. Все войдет в прежнюю серую колею, будто ничего и не произошло. Таня была до чертиков измотана: как физически, так эмоционально. Дети, репетиции, наглые организаторы, армянская свадьба, плескающее море, шампанское, чужой-родной пиджак. Насыщенный день привел ее к одной кровати — как глупо, говорится, словно нагло взято с бульварного романа. И к женщине — противоположной ей, но такой...неописуемой, всесторонней, недосягаемой, прекрасной. Таня бы на нетрезвую голову до следующей ночи подбирала точные прилагательные и описания. Но не сейчас, не время, и, наверное, никогда больше. Они чувствовали то, что не должны. Без слов, негласно, молча, ведь тишина и все случайности, что с ними произошли, говорили куда больше. Одна неожиданная поездка, два разных человека, чьи души сроднились. Точно ли это случайность? Судьба. Апогей. Мария Генриховна была непробиваемой женщиной. Она четко дала понять, что продолжения не будет. Им надо спать, уже, на минуточку, четыре утра, и вообще ее натура была лишена творческого воображения. Можно списать на усталость — все можно, и Таня не осудит, тоже вымоталась. Но упустить шанс, один на миллион, было бы главным сожалением на всю оставшуюся жизнь. Мария...нет, можно просто — Маша, так вот, Маша блистала, как модель на подиуме в шелковом пеньюаре. Таня притворялась, что спит. Нет, ей правда хотелось наконец забыться во сне, но смотреть на Машу, ту строгую и беспристрастную училку, хотелось больше. Смотреть, наблюдать, любоваться — без похоти и грязи. Как же шикарно сидела на ней эта ткань: облегала тело, подчеркивало изгибы. Творческая сторона Тани вдохновлялась с каждой секундой. Вот она — муза и совершенство в одном флаконе. Маша, по всей видимости, была настолько уставшей, что не обратила внимание, как на ней любопытные глаза прожгли целую дырищу. Она села на кровать, зажгла ночник, что-то смотрела в телефоне. Таня беззвучно повернула голову, притаилась. Удачно падало освещение. Спина Марии Генриховны полностью и целиком была усыпана веснушками. Такими крошечными, к которым тянет дотронуться, исследовать каждую, ощутить их под собственной кожей. Но Таня не могла такого хотеть. Не смела. — Я думала, ты уже спишь, — сказала Маша. Все-таки заметила. Вместо объяснений Таня зажмурила глаза и громко захрапела, будто пыталась спародировать мужа Марии. — Десятый сон вижу, — шутливо поправила Таня, переворачиваясь на бок, к Маше. Маша снисходительно улыбнулась, в ее взгляде читались, очевидно, усталость и легкое недовольство, но и нежность — та самая, которую она дарила исключительно руководительнице театрального кружка. — Да ладно, ладно, — Таня натянула одеяло, — спокойной ночи, Мария Генриховна. Свет погас, казалось бы, вместе с последней надеждой. — Доброй ночи, Таня. Скрип пружины, шуршание на несколько секунд и тишина. Даже в коридоре, на большое удивление, никто не шумел. Между ними, если не вычислять точные числа, полтора метра и два разных одеяла. Весьма справедливо, как бы "а на что вы еще рассчитывали?" Усталость как рукой сняло, сон не шел. Скажи ты об этом, конечно, днем с огромными синяками под глазами и периодическими зевками, что не взбодрит даже самый крепкий кофе в Сочи, но что поделать... Таня боролась с кроватью за удобное на ней место: то пружина давит в спину, то подушка слишком высоко находится, то еще что-то. Татьяна Викторовна, боже правый, не была привередливой — хоть на коврике заснет, свернувшись калачиком. Но не сегодня, ни в коем случае. И проблема, стоило признаться самой себе, была вообще не в некачественной и старой спальной мебели. Ведь та самая — одна единственная и неповторимая, так близко, совсем рядом лежит, спокойно дышит, и она слышит ее ровное дыхание, отчего внутри все переворачивается вверх ногами. Таня привыкла, что ее появление крутит события на сто восемьдесят градусов, а тут, здрасьте-приехали, оказался игрок покруче. В груди у Тани сердце стучало так сильно, что, казалось, Маша на другом конце это чувствует. А бьется ли ее сердце также? Таня хочет верить в чудо, в утвердительный ответ, что невозможно. Она прекрасно знает, что оно там есть, и это сердце самое-самое, что может быть на свете. Просто Мария Генриховна, как ей суждено в роли завуча и рациональной женщины, выбирать между чувствами и разумом последнее. — Таняяя, — сонно протянула Маша, — пожалуйста, можешь не крутиться? Ну, Таня и вправду пыталась не подавать признаков жизни, но смысла доказывать, очевидно, нет. — Сон не идет, — Таня подкралась ближе, — Мария Генриховна, а может вы мне сказку расскажете? Маша не поняла просьбы: — Что? Это "что" такое невинное, что Таню пробило на короткий смешок. — Ну же, расскажите какую-нибудь сказку. Банальную. Старую. Любую. Вы ведь учитель, умеете, знаете, как надо, — она оказалась уже над ухом Маши, — Пожалуйста. И я сразу усну. Маша, видимо, была в нокауте от такого. Хотя чего стоило ожидать от Татьяна Викторовны? Она сама не знала, что аж не двигалась. Не велась на провокацию. Затянувшаяся молчанка напрягла Таню, поэтому она подкинула еще одну идею: — Или спойте колыбельную. А? Вы ведь, уверена, пели ее своим детям или вам ее пе... — Таня! — не выдержала Маша, хотя в ее голосе проскочил смешок. Таня уже не знала, как хоть на что-то уговорить-уломать эту женщину. Ей просто хотелось поговорить. Чего-нибудь, но точно не конца. Таня невзначай провела пальцем вдоль руки Маши — не заигрывание, но и не бессмысленный жест. От тонкого запястья до плеча. Кожа мягкая. Касание такое трепетное, легкое и невесомое, как перышко. Маша не дернулась, не отстранилась. Только сдавленный звук сорвался с ее губ, будто она подавилась воздухом или словами. — Откуда в тебе столько энергии? — риторика, не более, — Если я нажму на кнопку "ВЫКЛ", для нас это закончится исходом отнюдь не лучшим... Вот пошла угроза. Ну, может, предупреждение, но пугало ли это Таню? Ответ очевиден. — А вы нажмите, чего вам это стоит? М? Таня свалилась назад, разлеглась звездой, заняв половину кровати. Маша повернулась к девушке, приподнялась на локте. — Нет, Тань, никаких сказок или колыбельных, — тихо сказала Маша таким голосом, что сложно парировать — вот уж реально педагог, что расхотелось спорить. Мария Генриховна продолжила: — Но, может, мне найти таблетки? Для сна. — Фу-фу, Мария Генриховна, — начался словесный протест включая размахиванием руками — Сплошная химия. Ни за что! Хотите, чтобы я не проснулась? Их взгляды встретились сквозь темноту — как-то интуитивно, привычно, но даже так, вопреки всем законам физики, очень ярко. То, что нельзя скрыть, но можно понять без лишних фраз. То, что происходит только между ними. — Тогда...посчитай овец. До ста, в обратном порядке. — Сто, девяносто девять, девяносто во… — Про себя. Таня обиженно надула губы. — Если ваш способ не поможет, то...я попрошу у вас еще совет кого мне пересчитать, — пауза, — Я сильно верчусь, когда не могу заснуть. Простите. Извинение вырвалось как-то само — полушепотом, искренне. Маша вернулась на прежнее место, будто извинение ее не удовлетворило или больше — чем-то задело. — Спи, Тань, тебе силы пригодятся. В голове у Татьяна Викторовны пробежало целое стадо овец, причем туда и назад, а потом пришли волки и их она тоже посчитала. Но царство снов так и не брало ее в свои объятия, и, судя по шуршанию сбоку, Марию постигла участь этого неспящего стада. Она старалась не менять положение лишний раз, правда. Назло всему живому, под Таней так жалобно заскрипела деревяшка, что, наверное, проснулось бы пол этажа. Но потом Таня будет еще полвека благодарить этот раздражающий звук. Печальный скрип пробил всегда эмоционально несокрушимую Марию Генриховну. Она резко поднялась, отчего Таня затаила дыхание — ее точно отправят спать на коврике. Маша умостилась сзади, ее рука на Танином локте, теплое дыхание блуждало между шеей и плечом. Таня разучилась связывать слова в предложения— настолько это ее, мягко говоря, шокировало, что отняло дар речь. — Чтобы ты не крутилась лишний раз, — объяснила Маша и еще раз повторила: — Спи. Таня хотела бунтовать, брыкаться и визжать. Ведь знала, точно знала, что для Маши это фальшивое оправдание. Явная ложь, в которую удобно верить. Но она не могла выплеснуть эту желчь, эту неудобную правду — тогда момент разлетится на тысячи осколков, и никаким супер клеем его не склеишь. Ради такого чувственного момента Таня уступила своим принципам. В полуобъятиях Марии Генриховны очень тепло. Она лежала вплотную, аккуратно съехала вниз и уткнулась лицом между лопаток. Интимно. Кажется, Маша быстро отключилась. В одно точное движение можно вложить конкретный смысл. Это не случайность. Мария Генриховна не терпит случайностей, она до мозга костей расчетлива. Все понятно, как два плюс два два. Таня будто между строк прочитала "Это взаимно". Танины веки тоже слипались — неужто рабочий метод? Она осторожно положила свою ладонь поверх Машиной. Хрупкая, изящная ладошка, тонкие пальцы, которые Таня мастерски переплела со своими в замок. Так спокойнее. То, что было на армянской свадьбе вплоть до эпизода в номере, исчезнет горьким утром под разными одеялами.