В глубине пустоты

Городской воздух душил- плотный, тяжёлый, будто пропитанный воспоминаниями. Каждая улица, каждый поворот, даже привычный скрип пола в квартире- всё напоминало о нём. Уилбур видел Томми в каждом шорохе. В случайном отблеске света на стене. В смятой подушке, где когда-то лежала чужая голова. Везде. Абсолютно везде, куда только мог упасть его взгляд. Сначала он позволил себе горевать честно, глубоко, без попыток остановиться. Печаль обволакивала его, как вязкая тьма, затягивая всё глубже. Слёзы приходили сами, тихо, без истерик- просто текли, как будто это стало чем-то естественным. Он засыпал в холодной, пустой кровати, измотанный слезами и печалью.  Потом пришла бессонница. Изначально это были редкие ночи. Потом она стала постоянной, липкой, неотступной. Время перестало существовать: дни смешивались с ночами, а мысли с воспоминаниями. А затем появились они. Галлюцинации. Он замечал их краем глаза, не успевая схватить прямым взглядом. Тень, слишком похожая на знакомый силуэт. Отражение в стекле, в котором на долю секунды был не он один. А со временем больше. Уилбур действительно видел его. Живого. Настоящего. Дышащего. Он отслеживал взглядом как чужая грудь вздымалась и опускалась.  Томас стоял в дверях, сидел на кухонной тумбе, лениво болтал ногами, улыбался так, как умел только он. И Уилбур почти верил. Почти позволял себе забыть. Но реальность всегда возвращалась. Слишком холодной. Полгода назад он в последний раз коснулся его- поцеловал в холодный лоб, осторожно убрал прядь золотых кудрей, словно боялся потревожить. Тогда всё казалось нереальным. Теперь всё было наоборот. Реальным было только это воспоминание. Всё остальное распадалось. Это было похоже на бесконечный кошмар. Только Уилбур почти не спал. Он вообще почти ничего не делал. Он забывал есть. Забывал двигаться. Иногда ловил себя на том, что стоит посреди комнаты, не понимая, как туда попал. Время текло сквозь него, не оставляя следа. В его голове оставалось лишь одно: первое знакомство, неловкие разговоры, смех, тихие вечера, его лицо в десятках выражений, от раздражения до искренней радости. И каждый раз одно и то же осознание, раз за разом, болезненно точное: Томми больше нет.  А Уилбур всё ещё здесь. — Тебе нужно сменить обстановку. Голос Фила звучит где-то совсем рядом, слишком отчётливо, чтобы его игнорировать. И слишком чуждо, чтобы быть уверенным, что он настоящий. Уилбур не поднимает головы. Ложка лениво скользит по тарелке, размазывая уже остывшую кашу. Он даже не помнит, когда сел есть. Но слова цепляются. Слабо, едва заметно. Где-то в глубине, там, где всё уже давно притупилось. Сменить обстановку. Мысль кажется логичной- почти правильной и ожидаемой. И тут же ломается о другую, куда более громкую: ему нужен Томми, а не чертова смена обстоятельства. Он глотает её прежде, чем она успевает оформиться во что-то большее. Просто сглатывает- вместе с комком в горле и остатками безвкусной еды. Уилбур кивает. Вяло. Почти машинально. — Ты ведь хотел съездить в домик в горах, помнишь? Теперь рядом звучал голос другой- Техно. Тёплый. Уверенный. Чья-то рука касается его спины- тяжёлое, ободряющее похлопывание… или пальцы, путающиеся в его волосах, небрежно взъерошивая их? Уилбур замирает. Он не оборачивается. Не хочет проверять. Потому что знает: если посмотрит- что-то снова окажется не так. … И всё равно смотрит. Всего лишь краем глаза. И видит, как на диван падает Томас. Он валится легко, привычно, будто там ему и место в это время. Болтает ногами, как раньше, и говорит что-то про отдых, про горы, про свежий воздух, который «тебе, Уилб, вообще-то жизненно необходим, если учесть твое здоровье». Голос живой. Слишком живой. Уилбур резко встаёт. Стул скрипит по полу, падая от резкого движения и будто крича от боли. Всё внутри него сжимается в одну точку- острую, невыносимую. — Хватит. Он не знает, кому это говорит. Себе? Им? Ему? Он почти выбегает из квартиры, хлопнув дверью так, что звук отдаётся в висках. Лестничная площадка встречает холодом и пустотой. Настоящей пустотой. Тихой и спокойной, что ощутимо отличалась от пустоты в их доме. Руки дрожат, пока он достаёт сигарету из пачки. Пальцы плохо слушаются, зажигалка щёлкает не с первого раза. — Ты же знаешь, что это вредно! Голос догоняет его из-за спины. Конечно. Конечно он догоняет. Уилбур не оборачивается. Не может. Потому что квартира- пуста. И лестничной площадке только он. И за спиной тоже никого нет. Никого не было. …Правда ведь? Ему всё равно. Огонёк наконец вспыхивает. Он жадно затягивается, слишком глубоко, почти до боли. Дым обжигает горло, наполняет лёгкие, даёт хоть какое-то ощущение реальности. Чего-то настоящего. Чего-то, что не исчезнет, если он моргнёт. И всё же— Чьи-то руки осторожно обнимают его со спины. Тёплые. Знакомые до дрожи. Щека касается его спины лёгким, почти невесомым прикосновением. Томас молчит. Просто стоит рядом. Будто всегда был здесь. Будто он жив.  Уилбур позволяет себе поверить этому опять, молча молясь, что это последний раз. Следующая неделя прошла словно в тумане. Дни и ночи перестали различаться и слились в одну вязкую, бесконечную полосу. Уилбур не мог сказать, сколько раз он засыпал и просыпался, ел ли он вообще, выходил ли из квартиры. Уилбур не мог сказать даже жив ли он. Может, он тоже просто призрак воспоминаний, как и…. А, впрочем, есть ли разница? Одиночество давило. Тяжелое. Постоянное. И даже Томас- вечно маячащий где-то на периферии зрения, слишком живой, слишком настоящий для миража- не приносил облегчения и нежного беспамятства. Скорее наоборот- он напоминал. Снова и снова. Что его больше нет, что Уилбур не справляется, что больше ничего не будет как прежде. Никогда. В себя Уилбур пришёл резко. Как будто его выдернули из материнских объятий смерти. Он моргнул и обнаружил, что сидит в такси. Машина мягко покачивалась на поворотах, за окном мелькали деревья. Он не помнил, как оказался здесь. Не помнил, как собрал вещи. Собрал ли он их вообще?  — …я вам говорю, сейчас лучше брать что-то подальше от города,- голос водителя звучал слишком громко, навязчиво.- Вот тут, например, отличное место, и воздух чистый, и цены ещё нормальные, не то что в центре…  Мужчина говорил без остановки. О семье. О рынке недвижимости. О том, куда «правильнее вкладываться». Лучше строить горные курорты, да? Слова проходили сквозь Уилбура. Не задевая и не трогая нити души. Он лишь кивнул пару раз- в пустоту, скорее по инерции, чем из настоящей вежливости. Его внимание было снаружи- природа тянула его взгляд, зовя и маня в свою глубь. Между деревьями проблескивала река- узкая, быстрая, шумящая так, будто жила своей жизнью. Где-то высоко перекликались птицы, их голоса звучали чисто и странно непривычно после городского гула. Даже свет, кажется, ложился иначе. Мягче.. тише. И впервые за долгое время внутри Уилбура появилось что-то, отдалённо похожее на… облегчение. Не надежда, конечно нет. Но её слабая, почти неразличимая тень и хрупкий отголосок. Он чуть повернул голову. На заднем сиденье было занято. Томас сидел там так, будто ему разрешено тут быть. Быть в это машине, в голове и сердце Уилбура. Спокойно, почти расслабленно, наблюдая за проносящимися мимо деревьями. Иногда он наклонялся чуть вперёд и негромко говорил: — Смотри, Уил, там… видишь? Река так красиво изгибается! Туда можно будет сходить на пикник, не думаешь? Голос был тихим, мягким, обманчиво настоящим и обволакивающим. Томас продолжал обращать внимание на другие пейзажи, с интересом вглядываясь в густой, горный лес и поля. Уилбур не отвечал, но послушно слушал. В глубине своей головы он надеялся, что игнорирование поможет, что горный воздух выдует из него отчаяние.  Таксист же, будто не замечая чужого молчания, продолжал говорить. Теперь суть разговора зашла о какой-то квартире. О проблемах с документами, о странных соседях, о том, как ему пришлось несколько дней подряд мотаться туда и обратно, «разруливая всё это безобразие». Слова сливались в однотонный шум. Уилбур даже не кивал, дабы создать иллюзию внимания. Он окончательно ушёл внутрь себя, цепляясь за обрывки мыслей, которые тут же ускользали, не успевая оформиться во что-то цельное. За окном мелькали деревья. Часто и резко меняясь между собой. Почти гипнотически. А затем- так же внезапно- лес расступился. Резко открывшаяся поля заблестела в отражении его глаз. Широкая, залитая светом, с аккуратно расставленными домиками, формы которых были слишком правильными и выменянными. Они выглядели неловко, почти чужеродными в этой глуши. Курортное место для семей, для смеха, для выходных с шашлыками и разговорами до ночи, нежных поцелуев и объятий. «Для всех, но не для тебя.»- нежно зашептал голос Томаса в его ушах, резко превращаясь в пищащий звон. Машина плавно остановилась перед порогом одного из маленьких домиков, рассчитанных всего на пару людей. Реальность догнала, выбивая из его легких воздух и прекращая звон в ушах, оставляя Уилбура потерянным котёнком в этом мире. Он пару раз моргнул, будто только сейчас вспомнил, где находится. Дверь открылась с глухим щелчком, впуская приятно прохладный воздух улицы внутрь, позволяя ему коснулся лица брюнета. Он выбрался наружу, разминая затекшие в неудобной машине конечности. Движения были медленными, слегка несогласованными, а тело отставало от приказов мозга. С заднего сиденья он забрал сумку, закидывая её на плечо. Сумка лёгкая. Слишком лёгкая, учитывая то, что он приехал сюда на месяц. На сумке он находит стикер с неряшливой надписью «уехал на отдых, вернусь через месяц. Не переживайте». Уилбур сжимает ее в кулаке, закусывая губу. Забыл оставить её на холодильнике, вот же неудача. На секунду ему показалось, что рядом кто-то тоже выходит. Так тихо, без звука захлопывая дверь, что даже не открывалась. Но он не обернулся. Таксист снял шляпу, улыбнулся широко, чуть ли не театрально, и поблагодарил за щедрые чаевые. Уилбур не помнил, когда и сколько вообще их дал. Машина уехала, не давая ему никакого времени на любые раздумья. Шум двигателя растворился, оставляя после себя тишину. Она, неожиданно для Уилбура, ощущается спокойной, плотной и обволакивающей. Удивительно было чувствовать себя так спокойно в тишине. Он даже не замечает, как Томас нигде не мелькает, что раньше бы вызвало безудержную печаль и давящие чувство одиночества. Он подошёл к домику, на мгновение задержавшись у двери, будто собираясь с силами. Ключ повернулся в замке с сухим щелчком. Внутри его встретила большая прохлада. Идеально ровная, искусственная- кондиционер работал безупречно, создавая ощущение, будто в этом месте время остановилось. Всего на пару градусов, что ощущались будто он зашел в морозильную камеру  Ни запахов. Ни звуков. Ни следов чужой жизни. Все вычищено так, словно сюда никто не заезжал с постройки. Только пустота. Уилбур сделал шаг внутрь, шаркая подошвой кроссовок о деревянный пол прихожей. Ветер хлопает дверью, словно оберегая от природы вокруг. Дом казался огромной клетке. Пустой и безжизненной до звона и крика. Особенно после квартиры Уилбура, что была тесной, захламлённой, но  такой теплой и живой. Там каждая поверхность была занята: случайные вещи, забытые кружки, старые билеты, одежда, которую он так и не решился убрать. Вещи Томми. Следы, от которых он не смог избавиться. Здесь же не было ничего. Чистые поверхности, ровные линии. Воздух, в котором не за что зацепиться. Уилбур бросает сумку на диван в гостиной. Ткань глухо ухкает от резкого движения, даже не прогибаясь под весом сумки. Тихий удар ткани о ткань- единственный звук, что озаряет это вычурно аккуратное пространство. Он почти бегом поднимается наверх, топоча по деревянным ступеням.  Те отзываются тихим скрипом. Каждый шаг звучит отчётливо, будто дом отзывается на каждое его действие. Спальня встречает его тем же холодным порядком, что и остальной дом. Огромная двуспальная кровать укутана стерильно белыми простынями, поверх которых покоятся два аккуратно сложенных халата.  Уилбур открывает двери на балкон. Воздух врывается внутрь- чистый, свежий. Ровно такой, какого ему не хватало в затхлой квартире. Он делает глубокий вдох, почти жадный, как будто до этого всё время дышал вполсилы, если дышал вообще. Внизу шумит река. Где-то в листве перекликаются птицы. Мир ощущается… медленнее. Дни перестают пролетать мимо него, словно бешеные ракеты. Они начинают тянутся- мягко, густо, как сладкий мёд. Солнце дольше задерживается в небе, не спеша уходить за горизонт, давая Уилбуру теперь больше время. Ночи приходят тихо. Без привычного давления, навязчивых мыслей. С самой смерти Томми Уилбур забыл, что такое сон. Он дремал поверхностно, тревожно, словно тело отключалось, а сознание продолжало цепляться за реальность. Ни отдыха, ни забвения. Только изнурение.  Здесь всё изменялось, словно господа судьба заметила ошибку в его существовании и начала её исправление. Сначала все происходило незаметно незаметно. Он просто закрыл глаза… и не проснулся через час. И не через два. Тьма приняла его. Глубокая, тёплая, без снов и образов. Без него. Впервые за долгое время она была по-настоящему пустая. И от этого… почти спокойная. Время в этом месте текло совсем иначе. Оно не давило, не гнало вперёд, лишь ускоряя гниение ран. Оно проходило мимо- в шелесте листвы, в течении реки, в редких порывах ветра. Уилбур начал выходить гулять, позволяя давно утраченному азарту исследование восстать из мертвых. Сначала прогулки длились ненадолго, а потом стали растягиваться на часы. Он шёл вдоль реки, не думая о направлении, позволяя звукам и движениям вокруг вести себя дальше. Камни под ногами, холодный воздух, вода- всё было настоящим, чтобы он смел сомневаться. И постепенно он начал терять то, что так долго держал рядом. Это не произошло в мгновение ока, а медленно рассосалось, будто карамелька на языке.  Во время одного из закатов Уилбур сидел в кресле на балконе. Солнце медленно опускалось, окрашивая небо в тёплые, мягкие оттенки. Обычно в такие моменты рядом кто-то был. Лёгкое движение за спиной, тихий голос, хотя бы чужое присутствие, ставшее почти привычным. Но в этот раз— Ничего. Тишина вокруг была чистая, неподвижная. Уилбур не обернулся, ведь, если он начнет искать, то непременно найдет. Ему не хотелось находить.  Он просто сидел и смотрел, как солнце исчезает за линией деревьев. И вместе с ним исчезло всё остальное. Томаса больше не было. Ни в отражениях, ни в тенях, ни в воздухе рядом. Только пустота и странное, непривычное ощущение что она больше не разрывает его изнутри. Дни продолжали упорно удлиняться. Растягивались, теряя чёткие границы, будто время здесь подчинялось не часам, а дыханию самого леса. Уилбур засыпал с закатом- почти сразу, как солнце скрывалось за деревьями, а просыпался, когда оно уже давно стояло высоко в небе, заливая комнату тёплым светом. Сон стал глубоким и чистым, без даже легкого намека на сновидение. Птицы встречали его утро негромкими, незнакомыми мелодиями. Они звучали то из кроны деревьев, то совсем рядом, пока он шёл по тропинке вдоль реки или стоял у летней кухни, неспешно помешивая что-то в сковородке. Жизнь постепенно возвращалась в тело- за три недели изменилось многое. Впалые скулы сгладились, болезненная худоба ушла, уступая место живому, тёплому румянцу. Вес медленно, но уверенно приходил в норму. Даже волосы- когда-то редеющие и ломкие от стресса и плохих привычек- снова стали гуще, тяжелее, но при этом такими приятными. Он начинал узнавать себя в отражении. И это было… странно. Слово «непривычно» подошло бы сюда даже больше. Казалось, ещё немного- и всё окончательно встанет на свои места. Даже та квартира, полная воспоминаний, перестанет быть капканом, что не давал ранам исцелиться. Станет просто местом. Просто прошлым, вместо которому пришло нынешнее. …Наверное. Последние несколько дней у домика стали появляться вороны. Сначала она была совсем одна, но дальше- больше. В прямом смысле. Они садились неподалёку, наблюдали и каркали- громко, настойчиво. Иногда подлетали ближе, взмахивая тяжёлыми крыльями, будто требуя чего-то. Уилбур решил, что всё просто. Тут домики для отдыхающих, которые явно подкармливают птиц и те просто пришли за своей порцией еды. Так что он вынес на стол с веранды небольшую тарелку с зерном, орехами.  Вороны даже не приблизились. Они лишь ждали и смотрели на него умными глазами. Вечера оставались тихими. Река наполнялась мягким кваканьем жаб, лес- негромким пением птиц. Солнце медленно уходило за густые верхушки деревьев, оставляя долину во власти прохладного, спокойного света луны. В такие моменты всё казалось таким устойчивым, правильным и живым. И в один из вечеров Уилбур решил пройтись к реке перед сном. Просто так. Мысль о возвращении уже маячила где-то впереди- через неделю ему нужно было уезжать. Он не спешил об этом думать. Просто шёл. Тропинка была знакомой. Воздух- ночной прохладой. Вода тихо шумела внизу, отражая последние отблески уходящего дня. Где-то позади раздалось карканье. Намного громче обычного. Это было настолько громко, что на секунду показалось, что весь лес задрожал. Уилбур на секунду остановился, оглядываясь и прислушиваюсь к шороху верхних ветвей и только потом пошёл дальше. Он двинулся дальше, упорно отталкивая растения со своего пути. Кусты цеплялись за одежду, ветки пружинили, упруго возвращаясь на место, словно не желая его пропускать. Тропа почти исчезла и приходилось продираться, идти на ощупь, ориентируясь только на шум воды впереди. Поляна была совсем близко. За эти недели Уилбур выучил ближайший лес вдоль и поперек. Он знал, как здесь открывается берег, как река расширяется, становясь спокойнее. Здесь он уже сидел- один, в тишине, позволяя себе отпустить все и просто находиться тут телом, душой будучи где-то в своих мыслях. Шаги сменяли друг друга, неуверенно ставая на влажную землю, что медленно остывала от дневного тепло, вбирая в себя ночной холод. Ещё пару шагов и он будет на месте. Ветки послушно разошлись, крехтя под его нажимом, расступаясь. Воздух выбило из лёгких, сердце пропустило удар, а мозг не успевал соображать. Уилбур замер. В воде, прямо напротив него, кто-то стоял по пояс в реке. Он, учитывая силу течения, стоял лишком неподвижно и слишком прямо.  Напротив него стоял человек, если его так можно было назвать. По пояс в воде- тёмной, неподвижной, как будто застывшей вокруг него. Течение огибало его тело, не касаясь, а вода едва колыхалась вокруг него, не решалась касаться и мешать чужому покою, будто признавая в нём что-то чуждое, но одновременно и естественное, этой живой реке. На нём была светлая одежда, что когда-то была белой, точно облако в светлый день. Теперь она потяжелела от воды, прилипла к телу, повторяя каждую линию, каждую неровность. Мокрая светлая ткань прилипала к телу, тяжёлыми складками обрамляя худой силуэт. Одежды местами потемнела, местами расползлась, открывая участки кожи. Кожа была… неправильной. Не просто бледной, а скорее даже потухшей. С серо-зелёными пятнами, будто под ней что-то медленно разлагалось. В некоторых местах она словно отслаивалась, теряя форму, обнажая то, что не должно было быть видно. Раны. Они были глубокие, грубые и неровные, свисая обрубками гнилого мяса.  В них не было жизни- ни крови, ни движения. Только тёмная глубина, где укладывались сломанные линии костей, как будто само тело забыло, какого это- быть целым. Вода касалась этих мест и тут же отступала- не принимая его, но и отвергая полностью.  Со спины тянулась разорванная полоса- ткань там окончательно распалась, и под ней зияло что-то большее, чем просто рана. Что-то зияющее, то, что должно было быть скрыто от чужого взгляда- рана на спине была открой, оголяя его искривленный позвоночник и ребра.  И всё же мертвец стоял прямо, неподвижно, как если бы всё это не имело значения. Медленно, с едва уловимой задержкой, утопленный повернул голову.  Движение было… неправильным. Слишком плавным и в то же время ломким, как будто тело не до конца подчинялось самому себе. Мокрые, потемневшие грязно-золотые кудри прилипли к его лицу, спутанные и тяжёлые. Вода стекала с них редкими каплями, но звук этих капель не доходил до Уилбура. И затем, точно добивающий выстрел, они встретились глазами. На Уилбура смотрели когда-то яркие, но в нынешнем, мутные и потускневшие, как выцветшие сапфиры, глаза, в которых больше не отражался свет через укутывающую пелену смерти. Они всё ещё смотрели на него прямо и точно- в самое сердце и душу.  В этом взгляде не было ни злобы, ни боли- только мрачная пустота. Губы Томаса медленно разомкнулись. Движение было неестественным, словно забытым. Как если бы он делал это по наитию, точно не помня как это делать. Изо рта вырвался звук, что резал слух, словно игра на расстроенной гитаре- вязкий, хриплый и срывающийся, будто проходящий сквозь толщу воды. Не слово, а лишь попытка скопировать, не голос- лишь его искажённая тень… Что-то глухое, искажённое самой смертью. Он так изменился, но всё ещё был до боли узнаваемым. Уилбур тихо выдыхает и этот звук почти теряется в шуме воды, шелесте леса Он делает пару шагов вперед, не до конца осознавая свои действия, словно им управлял инстинкт. Разум отчаянно цепляется за единственное объяснение- это не он, такого просто не может быть. Перед ним не живое, не настоящее… всего лишь искажённый мираж, остаток того, что он так долго видел и чего так долго желал. И всё же оно не исчезает. Томас медленно расплывается в улыбке. Та выходит кривой, неестественной. Создается ощущение, что лицо даже не помнит, как это делается. Губы натягиваются, и на мгновение кажется, что они не выдержат и ткань кожи просто разойдётся, потрескавшись от натяжения. Только те едва заметно трескаются, прямо как у настоящего Томми, когда тот забывал увлажнить губы зимой. Мертвец поворачивается к Уилбуру всем телом. Движение даётся ему не сразу- с задержкой и лёгкой ломкостью, как будто части тела догоняют друг друга с опозданием. Вода срывается с него тяжёлыми каплями, но звук этих капель всё такой же приглушен, замедлен и глубок. Он делает пару пробных шагов, оценивая реакцию Уилбура, проверяя не убежит ли тот, того подстреленный зверь. Уилбур не двигается. Лишь дыхание больше сбивается, превращаясь в резко вдохни и тяжёлые выдохи.  Внутри всё сжимается- инстинкт кричит отступить, но что-то глубже, куда более упрямое, держит его на месте, даже, точнее, просится подойти ближе. Ветер завывает сзади него, подталкивая, но пока брюнет стоит на месте. Горло утопленника едва заметно дёргается, когда тот сглатывает воду, освобождаясь от плена стихии. После этого его звучание меняется. — Уилби…- мягко зовёт он, и свет луны теряется в пелене его глаз, отсвечивая где-то внутри.  Голос его звучит тихо, почти что ласково. Он не рвётся наружу, не ломается- наоборот, течёт, мягко, плавно, как вода, перекатывающаяся по камням. Слишком знакомо, но в то же время чуждо. Уилбур вздрагивает, как от ожога. Плечи резко подаются назад, дыхание замирает, словно это поможет ему спрятаться.. Он морщится, словно само это прозвище причиняет физическую боль, сжимается- но не отступает. Потому что не может. Или просто не хочет? Томас склоняет голову чуть вбок и в его взгляде появляется что-то новое. Интерес. Животный и необузданный, отчего появляется ощущение, что с этой секунды всё внимание мертвеца обращено на одного Уилбура. Он принимает это за разрешение. За приглашение, если говорить совсем уж откровенно и честно. Утопленник неспеша выходит из воды и мокрая ткань штанов обрубками тянется за ним, тяжело облипая, вода стекает по телу, оставляя за ним тёмные следы на земле. Его движения становятся чуть увереннее, как будто с каждым шагом он больше убеждается в том, что человек в его владениях и нервничать ему ни к чему. Он подходит ближе, останавливаясь чуть ли не в вплотную, глядя Уилбуру прямо в душу. Они молчал, обмениваясь кроткими взглядами и мертвец смотрит изучающе, мучительно долго и внимательно. Так, словно перед ним не человек, а что-то, что он так долго искал и за чем так долго охотился. Холодные пальцы утопленника коснулись щеки Уилбура. Проверяюще, осторожно и с легкой опаской. Они скользнули вниз, оставляя за собой липкий, чужеродный след- тянущийся, холодный, как будто по коже проползло что-то живое и вязкое. Уилбур вздрогнул, но не отстранился, смотря в чужие туманные глаза, словно зачарованный. Деревья вокруг них зашевелились, а ветер прошёлся по кронам, но звук вышел странным- глухим, приглушённым, словно сама поляна замкнулась, отрезая их от остального мира. Ветки будто сомкнулись плотнее, образуя неровный круг. Слишком тесный и замкнутый, тот, что не даст и шанса на побег. Уилбур тяжело сглотнул и его горло больно сжалось от движения. Его пальцы дрожали слабо, едва заметно. Он сам не понимал, что собирается сделать: оттолкнуть… или, наоборот, схватить, удержать, не дать исчезнуть снова. Не остаться одним опять. Томас внимательно наблюдал за его реакцией и тем, как сердце качало кровь, разгоняя его по венам под чужой кожей. Проверял границы дозволенного. И, не встретив сопротивления даже намека на сопротивление двинулся ближе. Его руки поднялись медленно, почти неуверенно, и сцепились за шеей Уилбура. Хватка вышла странной- не грубой, но и не совсем человеческой, словно тело всё ещё ломалось, при каждом движении. Его влажное и холодное тело прижалось к теплу живого. Тело, что было слишком тяжёлым в своей неподвижности и в то же время текучим, скользящим, будто не до конца удерживающее форму. Уилбур задержал дыхание. В голове вспыхнули сразу несколько мыслей- резких, противоречивых, почти кричащих. Беги. Оттолкни. Это не он. И их тут же заглушили следующие мысли, что были полной противоположностью первых. Это он. Прижми. Он пришел за тобой. Мысли путались, сталкивались, не давая сделать выбор. И Уилбур… просто не делал его. Он стоял ровно, позволял вести себя как слепого. Пока утопленник едва заметно не сдвинулся, меняя положение, подстраиваясь ближе. Его лицо оказалось совсем рядом- слишком близко, чтобы можно было игнорировать. Наклон, а за ним короткая пауза, давай последний милостивый шанс отступить. Уилбур глупо не воспользовался им. И тогда их губы мягко соприкоснулись, сцепляясь в осторожном и трепетном поцелуе. Поцелуй вышел тихим, ненавязчивым- без напора, без жизни, но с чем-то упорным, тянущимся сквозь эту неподвижность. Холод мгновенно пробрался глубже, чем кожа.  Уилбур закрыл глаза, хватаясь дрожащими пальцами за мокрую одежду,  хватаясь за нее как за якорь.  Холод расползся по телу, не сразу, а медленно, слоями, как будто проникает под кожу, заполняет каждую клетку и покрывая каждую часть Уилбура. По спине проходит волна мурашек, резкая, почти болезненная. Вкус на языке появляется внезапно- тяжёлый, чужой, отдающий сыростью и чем-то затхлым, от чего инстинктивно хочется отстраниться. Но Томас, наоборот, прижимается ближе, не отпуская живого и только углубляя поцелуй. В его движениях появляется едва заметное нетерпение. Губы чуть изгибаются, кривясь в улыбке, которая не совсем принадлежит человеку. Что-то внутри Уилбура резко обрывается, когда он чувствует вкус гнили на языке настолько четко, что его затошнило. Он вздрагивает, словно просыпаясь. Руки, до этого застывшие на чужом теле в нерешительности и отчаянии, наконец двигаются- резко, почти грубо. Он упирается ладонями в грудь утопленника и отталкивает его от себя. Тот ошарашено отступает назад, широко раскрывая глаз, словно Уилбур только что воткнул нож ему в спину. Их связь рвётся. Уилбур отворачивается, резко втягивая воздух, словно только сейчас вспоминает, как дышать. Он сплёвывает, пытаясь избавиться от привкуса, который будто въелся глубже, чем должен был. Тыльной стороной ладони он вытирает губы. Снова. И ещё раз. Как будто это может помочь. Как будто можно стереть не только ощущение— Но и сам факт того, что произошло. За спиной остаётся тишина. Та самая тишина, в которой он жил с самой смерти Томми- тяжёлая, ожидающая. Уилбур резко оборачивается туда, где только что стоял мертвец, но его встречает только одиночество. Ни следов на траве, потревоженной шагами или силуэта среди дерева или в воде. Будто его никогда и не было. Уилбур замирает. Дыхание сбивается, становится рваным, неглубоким. Он жадно втягивает воздух, пытаясь ухватиться за что-то реальное- за звук реки, за шорох листвы, за собственное тело. Всё на месте. Он оглядывается, словно потерянное животное. Голова крутится из стороны в сторону, тревожно ища подсказки. Но поляна пуста. Тут был только он и тишина, которая давит сильнее, чем любой звук. Холод в костях не уходит. Наоборот лишь усиливается. Он будто пробирается глубже, под кожу, в кости, заполняя их изнутри тупой, ноющей пустотой. Это уже не просто ощущение- это что-то, что остаётся, закрепляется. Как след, доказательство, метка. Уилбур сглатывает и горло тут же болезненно сжимается. Он открывает рот, чтобы крикнуть- хоть что-то, хоть как-то разорвать эту тишину— Но звук не выходит, а голос ломается, не родившись. Всё резко обрывается. — Гках!- резко вдыхает брюнет, рывком садясь и хватаясь за свою пижаму на груди. Он приходит в себя на кровати. Интерьер вокруг него неподвижен, знаком. Комната- та же самая. Всё на своих местах, как будто ничего не произошло. Уилбур тяжело падает обратно на подушку, ведь тело не держит. Одеяло тут же оказывается у него в руках и он зарывается в него глубже, почти прячась, подтягивает к себе, пытаясь согреться. Но у него не получается- его трясёт. Мелко и непрерывно. Холод всё ещё здесь- он сидит внутри него, пожирая изнутри. И это всё, что остаётся от ночи, если не считать обрывки воспоминаний. После этого вечера всё изменилось- каждый закат становился началом его личного приговора. Дом наполнился запахом- сначала едва уловимым, почти воображаемым. Сырым, тяжёлым. А потом- густым, приторным, въедающимся в стены, в ткань, в кожу. Запах стоячей воды. Запах разложения. Уилбур пытался проветривать. Открывал окна, оставлял двери настежь, впуская в дом холодный горный воздух, игнорируя то, как это усугубляло его состояние. Это не помогало- запах всегда возвращался. Как и холод, что больше никогда не уходил. Неважно, сколько одеял он натягивал на себя, неважно, как долго стоял под горячей водой- всё это было бесполезно. Холод сидел глубже, внутри, расползаясь по телу, заполняя его медленно, методично. И каждый вечер приходил он. Всегда в тот момент, когда Уилбур уже почти проваливался в сон. Когда сознание становилось мягким, податливым, когда граница между реальностью и чем-то другим стиралась. Именно тогда матрас едва заметно прогибался. Мертвец заползал на кровать медленно, без звука, не касаясь поверхности вовсе. Влажный холод следовал за ним, расползаясь по простыням. Холодные пальцы находили его слишком легко. Скользили по коже, задерживались, будто проверяя- здесь ли Уилбур всё ещё. И затем появлялись губы. Каждый раз одинаково и каждый раз по-новому невыносимо. Поцелуй был долгим, тянущимся, и с каждым мгновением Уилбур чувствовал, как что-то уходит. Медленно, как если бы из него вытягивали тепло, саму жизнь, оставляя взамен лишь пустоту и тяжёлую, липкую прохладу. И всё же в этом было что-то ещё. Всего одна секунда- короткая, почти неуловимая, что приносила нежное забвение. Отсутствие боли. Отсутствие мыслей. Отсутствие самого себя. И Уилбур… позволял этому случаться. И каждый раз где-то у самого уха раздавался шёпот. Тихий, почти что нежный. — Ты мой маяк… пойми же… Пауза. Слова звучали грубо, перемешанные с хлюпаньем воды. — Твоё тепло… единственный свет для меня во тьме… Голос скользил, как вода, обволакивал, не давая зацепиться за реальность. Иногда он звал, а точнее- тянул. Нет, не силой, а мягко и настойчиво. Обещанием нового поцелуя. И тогда Уилбур оказывался в лесу. Снова. Стоял у реки, где вода была слишком тёмной, слишком глубокой. И рядом всегда стоял утопленный- ждущий и терпеливый. Тело Уилбура стремительно сдавалось. Вес уходил быстрее, чем возвращался. Щёки снова впали, под глазами легли тени, кожа стала бледной, почти прозрачной. Движения замедлились, стали неточными, будто он всё время находился на границе между бодрствованием и чем-то другим. Еда вызывала отвращение. Даже мысль о ней. Он заставлял себя есть- иногда. Но чаще просто отворачивался, чувствуя, как подступает тошнота. И с каждым днём становилось только хуже. Словно что-то вытягивало его изнутри- методично и не спеша. Он знал что это. Сейчас была ночь. Та самая, которую так ждал утопленный. Он знал это ещё до того, как оказался у реки. Вода шумела тихо, убаюкивающе- будто действительно пела свою бесконечную колыбельную. Лес вокруг замер, не вмешиваясь и не мешая. Уилбур стоял рядом с ним- ближе, чем когда-либо и не пытался отступить. Томас не смотрел на него, лишь уверенно двинулся вперёд. Точно знал, что за ним пойдут и Уилбур пошёл. Без намёка на сопротивление. Вода коснулась его ног- холодная, но эта прохлада уже стала привычной. Она не обжигала, не пугала. Наоборот- принимала, мягко обтекая, словно приглашая дальше. Ткань одежды намокала, тяжелясь, липла к коже. Уилбур не останавливался, а Томас был впереди, ведя брюнета за собой.  Вода поднималась выше, омывая их. Она скользила по коже, стирала границы между телом и окружающим миром. Движения становились медленнее, вязче, будто сама река не отпускала, удерживала. Но глубина не тянула вниз, лишь затягивая в себя, оставляя ощущение земли под ногами. Томас остановился и повернулся к Уилбуру, больше не улыбаясь. В его взгляде больше не было той пустоты, что раньше. Теперь там было что-то другое- тихое, настойчивое и ждущее. Он, почти бережно, сжал руку Уилбура в своей, выжидающе смотря на него, словно это не казнь, а приглашение. Уилбур знал: если он сделает ещё один шаг и назад пути уже не будет. Он колебался, не зная куда себя деть.  И, после короткой, почти незаметной паузы Уилбур сделал шаг. Вперёд. Вода сомкнулась вокруг него. Сначала она была по грудь, потом выше. Ткань окончательно утяжелела, потянула вниз, движения стали резкими, неуклюжими. Ноги скользили по камням, цеплялись за что-то мягкое, тянущееся- водоросли обвивали щиколотки, задерживали. Он споткнулся. Вдох сорвался. Холод мгновенно оказался везде- в груди, в горле, под кожей. Течение подхватило его, сбило равновесие. И тогда чьи-то руки поймали его. Томас. Холодные ладони легли на его лицо, удерживая, не давая вырваться, не давая подняться выше. Прикосновение было почти нежным- пугающе аккуратным в своей неподвижности. И он улыбался, впервые за все время искренне и по-настоящему. Не так, как делал это раньше. Губы растянулись шире, обнажая неестественно острые зубы, и в этом выражении не осталось ничего человеческого. Лицо больше не пыталось казаться живым- кожа выглядела чужой, словно держалась лишь потому, что вода не давала ей окончательно распасться. Это было его настоящее. То, что скрывалось под образом и выжидало нужной секунды. Губы Томаса шевельнулись- он говорил. Слова доходили с задержкой, искажённые, будто проходили сквозь толщу воды. — Ты… подойдёшь…   Пауза, во время которой пальцы на лице Уилбура сжались чуть сильнее. — Ты станешь… хорошим сосудом… Голос звенел тонко и неестественно, распадаясь на отдельные звуки. — Лес… примет тебя… Сознание Уилбура ускользало. Мысли больше не держались. Они расплывались, как свет под водой, теряли форму, значение, а тело переставало слушаться. Борьба затихала. Оставалось только ощущение давления, тягости и холода. Голос Томаса тянулся за ним, не отпуская, но слова уже не складывались. Они ломались, распадались и, в конце своем превращались в глухое, бесконечное бульканье воды. ══════ ∘◦❁◦∘ ══════ Лес принял его. Так же, как когда-то принял того, кто был рядом с ним в секунду его кончины. Без сопротивления. Вода больше не казалась холодной- она обнимала, мягко, убаюкивающе, шептала что-то на языке, который не нужно было понимать, чтобы чувствовать. Течение больше не тянуло вниз- оно удерживало, поддерживало, становясь чем-то вроде дыхания. Общего дыхания. Ветви склонялись ниже. Листва смыкалась над водой, укрывая, защищая от света и ветра. Ночи больше не были тёмными- они стали плотными, наполненными тихими звуками леса, которые теперь звучали… правильно. Как дом. Как место, где и должно было всё закончиться и начаться заново. Тело перестало быть тяжёлым, а границы- размылись. Холод исчез, уступая чему-то ровному, неизменному. Покою. Томми больше не казался чужим или пугающим. Его присутствие стало естественным, вписанным в это место так же, как вода или корни деревьев. Как будто так было всегда, как будто иначе и быть не могло. Наконец-то он вернул своего Томми.