Ближе быть к тебе хочу

Это началось не сразу — и, пожалуй, именно потому оказалось неизбежным. При дворе их представили друг другу как людей, чьи пути едва ли пересекутся: один — поэт, живущий в мире образов и тихих чувств, другой — человек власти, привыкший читать не строки, а людей. И всё же уже тогда, в первый вечер, когда свечи отражались в зеркалах и шелест шёлка смешивался с приглушёнными голосами, между ними возникло нечто, чему не дали имени. Александр Христофорович заметил это первым. Не в словах — в паузах. Не во взглядах — в том, как Жуковский их избегал. Василий Андреевич же долго убеждал себя, что ошибается. Но случай за случаем сводил их вновь: в залах, где слишком много свидетелей, в коридорах, где шаги звучали гулко и одиноко, в кабинетах, куда входили по делу — и задерживались дольше дозволенного. Сначала это были разговоры. О книгах — слишком откровенные. О долге — слишком личные. О душе — слишком близкие. Потом — молчание, которое говорило больше. Однажды, когда вечер был особенно тих, а за окнами медленно падал снег, Бенкендорф позволил себе чуть больше, чем следовало. Он не коснулся — лишь приблизился, остановившись в той опасной грани, где уже нельзя притворяться, будто ничего не происходит. Жуковский тогда отступил. Почти незаметно. Но недостаточно быстро. И с той поры всё изменилось. Их встречи стали редкими — и потому ещё более напряжёнными. Слова — осторожнее. Взгляды — тяжелее. И всё же избегание лишь подчёркивало то, что уже нельзя было отменить. Теперь каждый их разговор был как шаг по тонкому льду: один неверный жест — и скрытое станет явным. И потому, когда в тот вечер в полутёмном кабинете Александр Христофорович вновь оказался слишком близко… --- Кабинет графа. Все папки были разбросаны по полу, листы смяты. На столе Бенкендорфа покоился полуголый Жуковский, его дыхание было прерывистым, после такого бурного порыва графа. Бенкендорф стоял в стороне опершись на стену, пока последние спазмы покидали его тело. Медленно опустившись со стола по пути натягивая штаны, Василий подошёл к графу и осторожно поцеловал в лоб. Но вскоре пришлось покинуть кабинет графа, что бы никто не догадался об этом кхм.. случае на работе. На следующий день граф заметил Жуковского в коридоре, нагнав его Бенкендорф прижал поэта к стене. – неужели решили скрывать горло, Василий Андреевич, – ядовито прошептал тот замечая высокий воротник Василия. – ваши поцелуи ядовиты Александр Христофорович, – прошептал он ехидно. Бенкендорф ухмыльнулся в темноте коридора и склонившись над шеей Жуковского оставил засос, выше чем ворот...