Бег по кругу

Всё началось с того, что Баб-Ягун решил, что он самый настоящий гений конспирации, ну а великий академик Сарданапал Черноморов просто напросто забыл сменить свои очки. Если бы в тот злополучный вторник на Тибидохс не налетел аномальный ветер с Лысой горы, принесший с собой пыльцу «чихательного мандрагора», возможно, всё обошлось бы парой разбитых ваз и кухонной утвари, но судьба, как известно, дама с очень специфическим чувством юмора. Ягун, пытаясь одновременно доесть свой любимый бутерброд с заговоренной колбасой и упаковать подарок для Кати Лотковой, случайно чихнул так мощно, что его приворотная записка (составленная по всем правилам магического маркетинга, а то есть та, которая вряд ли сработает) вылетела в окно и приклеилась к лапе пролетавшего мимо почтового купидона, который в этот момент страдал от жесточайшей дезориентации из-за того, что накануне случайно съел сильно ферментированные ягоды «сонной одури». Купидон, пошатываясь в воздухе и икая розовыми искрами с блестками, смутно помнил, что ему нужно доставить посылку «самой решительной особе в замке». По логике пьяного духа, это была вовсе не Катя, а доцент кафедры нежетивединия Медузия Гаргоновна, которая в этот момент как раз отчитывала Гробыню Склепову за попытку протащить в школу лак для когтей, вызывающий неконтролируемую левитацию у всех тех, кто на него посмотрит. Тем временем Таня Гроттер, совершенно не подозревая о надвигающейся катастрофе, пыталась оттереть от своего любимого и единственного контрабаса пятно от «вечного клея», которое туда посадил Ванька Валялкин, когда пытался починить магический компас с помощью молотка и какой-то матери (в смысле, заклинания «Материнская забота», которое должно было всё приглаживать, но вместо этого всё склеивало). Ванька, чувствуя вину, решил загладить её и заказал у того же Ягуна «Освежающий эликсир для струн». Однако Ягун, чей мозг в тот момент был занят исключительно Катей Лотковой, всучил Ваньке флакон, на котором вместо «Освежающий» было мелко написано «Озверевающий». Ванька, не читая (ибо истинные герои инструкции презирают и друзьям доверяют), радостно вылил содержимое на гитару Тани прямо перед завтраком. В это же время в кабинете Сарданапала происходила сцена высокого академического искусства. Академик готовил подарок для Медузии в честь десятилетия их совместной борьбы с прогульщиками, а именно редчайший артефакт «Зеркало Истинного Облика», который должен был показывать человека таким, каким он был в три года. Сарданапал считал это крайне трогательным, Медузия же, скорее всего, превратила бы его в камень за такие напоминания, но до неё подарок не дошел. Почтовый купидон, окончательно запутавшись в координатах, спикировал в окно столовой и, вместо того чтобы отдать записку Ягуна Медузии, уронил её в кашу Поклепу Поклепычу. Записка, пропитанная любовным эликсиром «Розовые сопли в сахаре», мгновенно растворилась в овсянке. Завуч, привыкший поглощать пищу со скоростью пылесоса, проглотил её прежде, чем успел почувствовать подвох. Первая фаза лавины сорвалась. Поклеп Поклепыч вдруг замер, его суровое лицо приобрело оттенок спелого персика, а глаза начали вращаться в разные стороны, как у пришибленного хамелеона. Он встал, поправил мантию и, устремив взор на первого попавшегося человека, коим оказался поручик Ржевский, пролетавший мимо с очередной непристойной байкой, нежно прошептал: «О, мой нежный бутон, твои ножички и шпаги звенят в моем сердце, как колокола Тибидохса!» Поручик от неожиданности свалился с невидимого коня, а вся столовая погрузилась в гробовую тишину, которую прерывало только чавканье Баб-Ягуна, который еще не понял, что его записка ушла совершенно не по тому адресу. В этот момент Таня решила проверить свой контрабас. Стоило ей коснуться струн, как инструмент издал звук, похожий на рев раненого мамонта, и... укусил Таню за палец. Музыкальный инструмент, подбадриваемый «Озверевающим эликсиром», внезапно осознал себя хищником высшего порядка. Контрабас сорвалась с плеча, отрастила из колков зубастую пасть и начала гоняться за учениками по всей столовой, исполняя при этом тяжелый рок на собственных струнах. «Ванька! Что ты туда налил?!» — кричала Таня, уворачиваясь от атакующего грифа. Валялкин, осознав масштаб устроенного им бедствия, попытался остановить инструмент заклинанием «Замри», но в суматохе перепутал пассы и вместо этого применил «Размножение делением». Теперь по столовой прыгали уже двенадцать маленьких, крайне агрессивных контрабасов, которые слаженно выли и пытались загрызть шнурки на ботинках студентов, ну и самих студентов конечно же тоже. Пока студенты сражались с музыкальными инструментами, Медузия Зевсовна получила-таки посылку от Сарданапала. Но по иронии судьбы (и из-за того, что купидончик перепутал коробки в своей почтовой сумке), в коробке вместо «Зеркала Истинного Облика» оказался «Набор для экспресс-выращивания магических бороды и усов», предназначенный для дедушки Ягуна. Медузия, решив, что это крем для омоложения кожи лица (потому что на упаковке красовался очень довольный и гладкий гном), щедро нанесла состав на щеки. Через пять секунд её змеи на голове начали неистово чихать, а под подбородком у профессора нежитивединия выросла роскошная, окладистая борода до пояса, переливающаяся всеми цветами радуги и пахнущая жареными грибами. — Черноморов!!! — взревела Медузия так, что в Магфоне треснули стекла. Но Сарданапал её не слышал. Он в этот момент пытался спасти Поклепа Поклепыча, который в приступе внезапно вспыхнувшей любви пытался взобраться на люстру, чтобы оттуда декламировать стихи для обожаемого им поручика Ржевского. Академик вскинул свою руку с перстнем и прокричал заклинание «Отрезвление», но в этот момент в него врезалась один из озверевших контрабасов Тани. Заклинание отрикошетило от струн и попало в чан с компотом, который как раз разносили двое из ларца одинаковых с лица. Компот мгновенно превратился в «Живую Воду», но с одним маленьким побочным эффектом: всё, что её касалось, обретало разум и начинало жаловаться на жизнь. Через минуту столы начали стонать о том, что на них ставят слишком горячие тарелки, а ложки отказывались лезть в рот, требуя повышения зарплаты и отпуска в Средиземном море. Хаос нарастал в просто бешеных масштабах. Гуня Гломов, который решил помочь Тане, схватил первый попавшийся тяжелый предмет, коим это оказался тот самый «Набор для бороды», который Медузия в ярости выкинула в окно, и запустил им в стаю озверевших контрабасов. Содержимое флакона разбрызгалось по всему залу. В результате через пару минут бороды выросли почти что у всех: у Тани (нежно-розовая), у Баб-Ягуна (длинная, заплетенная в косички), у Гробыни (черная с блестками, чего она, впрочем, почти не заметила, посчитав это новым трендом) и даже у привидения Недолеченной Дамы. Дама, когда увидела себя в зеркале с бородой, начала рыдать так громко, что у всех присутствующих заложило уши, а из её слез начали вылупляться крошечные депрессивные дракончики, которые летали по залу и шептали всем на ушко: «Жизнь — это самый настоящий тлен, домашку всё равно не сдашь...» Баб-Ягун, понимая, что его репутация великого чародея висит на самом тонком волоске из бороды академика Черноморова, решил исправить ситуацию с помощью «Глобального Отката». Это заклинание должно было вернуть всё на десять минут назад, но Ягун забыл, что у него в кармане лежал «Магнит Неудач», который он отобрал у первокурсника. Вместо того чтобы повернуть время вспять, заклинание притянуло к нему все магические предметы в радиусе километра. В столовую, попутно выбивая двери, влетели: пылесос Тани, на котором она когда-то летала, коллекция вставных челюстей профессора Клопа, самодвижущиеся шахматы из учительской и огромный бюст Перуна, который стоял в вестибюле. Все эти предметы начали кружиться вокруг Ягуна в диком вихре, создавая самое настоящее магическое торнадо. Таня, резко осознав, что нужно брать ситуацию в свои руки, вскочила на стол, уворачиваясь от рыдающего стола, который требовал, чтобы его погладили. «Ягун! Снимай бороду, она мешает тебе соображать!» — крикнула она. Но Ягун не мог, ведь его новоявленная борода, напитанная энергией торнадо, ожила и начала вязать узлы на его собственных руках, подражая бороде и усам директора этой проклятой школы. — Ванька! Используй искры! — скомандовала Таня. Валялкин, который к этому времени уже сам оброс бородой так сильно, что напоминал стог сена, достал кольцо и выдал мощный залп зеленых искр. Однако, из-за того что он был ослеплен собственной растительностью на лице, он попал не в торнадо, а в портрет Абдуллы, висевший на стене. Абдулла, который до этого мирно спал, вывалился из рамы, страшно ругаясь на древневавилонском, и, увидев Поклепа, гоняющегося за Ржевским, решил, что попал на закрытую вечеринку в подземном царстве, то бишь в Аду. Он немедленно вызвал «Песчаную бурю в стакане», которая, естественно, не удержалась в стакане и заполнила всю столовую мельчайшим золотистым песком, от которого у всех зачесались носы и все начали чихать. А как мы помним, именно с чихания всё и началось. От коллективного чиха сотни студентов сработали случайные заклинания. Пища в тарелках превратилась в лягушек, лягушки начали петь арии из опер, а Медузия, чья борода теперь запуталась в змеях на голове, окончательно потеряла терпение. Она выхватила свое древнее кольцо и применила «Всеобщее Окаменение», надеясь остановить этот балаган. Но песок Абдуллы сработал как линза, и заклинание, вместо того чтобы превратить всех в статуи, превратило всех в... маленьких розовых поросят с крылышками. Теперь представьте картину: огромный зал Тибидохса, который заполняли розовыми крылатыми поросятами с бородами, которые в свою очередь пытаются увернуться от летающих контрабасов с зубами и стонущих столов, в то время как над ними кружится торнадо из челюстей и шахмат, а поручик Ржевский в образе кабанчика с бакенбардами пытается галантно ухаживать за миленьким розовеньким поросенком-Поклепом. Единственным, кто не превратился, был Сарданапал Черноморов, потому что в момент заклинания он случайно прикрылся тем самым «Зеркалом Истинного Облика». Академик стоял посреди этого безумия, потирая лоб и пытаясь понять, в какой именно момент его жизнь свернула не туда. — Так, — сказал он самому себе, — спокойно. Самое главное во всей этой ситуации ни в коем случае не начать чихать Но в этот самый момент к нему подлетел поросенок-Таня, который всё еще пытался играть на озверевшем контрабасе, и случайно ткнул его пяточком в нос (он, так как речь идет о поросенке). Сарданапал замер. Его нос задергался. — А-а-а... А-а-а-пчхи!!! Мощный магический чих академика, усиленный зеркалом, выдал такую волну чистой и светлой энергии, что все поросята мгновенно превратились обратно в людей, но с одним маленьким нюансом: их одежда поменялась местами. Таня оказалась в мантии Поклепа, Ванька — в кружевном платье Недолеченной Дамы, Гробыня — в спортивном костюме Гуни, а сам Гуня — в купальнике для синхронного плавания, который каким-то образом затесался в общую кучу. — О, — сказал Ягун, поправляя на себе чепчик Медузии, — зато бороды исчезли! — Ягун, — Таня, запутываясь в непомерно длинной мантии завуча, сузила глаза, — если ты сейчас же не найдешь способ вернуть всё как было, я скормлю твой «Магнит Неудач» твоей же ожившей гитаре! — Спокойно, Танюша! — Ягун начал судорожно шарить по карманам (которые теперь были карманами Медузии) и выудил оттуда... губную гармошку. — О! Гармошка «Мир во всем мире»! Если на ней сыграть «Во саду ли, в огороде», все заклинания аннулируются! — Играй! — хором крикнули все, кто находился в помещении и подвергся ужасным заклинаниям. Ягун поднес гармошку к губам и дунул. Но вместо музыки из гармошки вылетел поток мыльных пузырей, каждый из которых, лопаясь, превращался в маленькую копию Баб-Ягуна, которая начинала бегать по залу и давать всем вредные советы. — Это не та гармошка! — простонал Ягун, уворачиваясь от собственной копии, которая пыталась развязать ему шнурки. — Это «Гармошка-Тролль»! Я её у старьевщика на сдачу взял! В этот момент в зал ворвался Купидон, который наконец-то протрезвел и осознал, что натворил. Видя масштаб разрушений, он решил, что единственный способ спастись от гнева магов, это разумеется применить «Стрелу Забвения», которая, разумеется, рассчитана на массовое поражение Он натянул тетиву и выпустил стрелу в люстру. Золотая вспышка накрыла Тибидохс. Секунда тишины. Таня Гроттер открыла глаза. Она стояла в столовой. В руке у неё был бутерброд. Перед ней стоял Ванька и виновато улыбался. — Тань, я тут... это... решил твою гитару почистить. Нашел у Ягуна какой-то эликсир... Таня посмотрела на флакон в его руке. На нем было написано «Озверевающий». Она медленно перевела взгляд на Ягуна, который как раз собирался отправить записку Кате Лотковой. Поклеп Поклепыч сидел за столом и с подозрением разглядывал свою овсянку. Медузия Горгонова мирно пила кофе, и никакой бороды у неё не было. — Ванька, — тихо сказала Таня, — убери немедленно этот флакон. Просто черт возьми убери. И Ягун! Не смей чихать! — Почему? — удивился Ягун, уже чувствуя странное щекотание в носу от прилетевшей пыльцы мандрагора. — Просто не смей! Но было поздно. Ягун уже набрал полную грудь воздуха. — А-а... А-а-а... — Ложись!!! — крикнула Таня, хватая Ваньку за шиворот и ныряя под стол. — ПЧХИ!!! Записка вылетела из рук Ягуна, приклеилась к лапе пролетавшего Купидона... И всё началось по второму кругу, только на этот раз вместо контрабасов ожили сосиски в тарелках, а Поклеп Поклепыч, проглотив записку, устремил влюбленный взор на Сарданапала Черноморова. — О, мой мудрый филин! — провозгласил завуч, вставая на одно колено. — Твоя борода сияет ярче, чем лысина Абдуллы! Сарданапал поперхнулся чаем, Медузия выронила чашку, а Таня, сидя под столом, просто закрыла лицо руками. «Ну, по крайней мере, в этот раз на мне нет мантии Поклепа», — подумала она, прежде чем ожившая сосиска-ротвейлер вцепилась ей в ботинок. Лавина нелепостей неслась дальше, и Тибидохс, как обычно, выстоял, хотя его фундамент определенно начал подозревать, что работать школой магии — это самая тяжелая доля во Вселенной. По залу летали розовые бегемотики (новая вариация чихательного заклинания), Баб-Ягун пытался поймать свою записку с помощью сачка для ловли привидений, а Гробыня Склепова хладнокровно делала селфи на фоне общего хаоса, решив, что «апокалипсис — это лучший фильтр для лица». И в центре всего этого безумия Таня Гроттер поняла одну важную вещь: в Тибидохсе никогда не бывает просто «недоразумений». Здесь каждое «ой» — это начало новой главы в учебнике по выживанию, который еще никто не решился написать, потому что авторов слишком быстро превращали в поющие чайники. — Ванька! — крикнула Таня, отбиваясь инструментом (который снова начал отращивать зубы) от стаи летучих гамбургеров. — Если мы выберемся из этого живыми, ты больше никогда, слышишь, НИКОГДА не будешь покупать ничего у Ягуна! — Даже жвачку? — жалобно спросил Валялкин, уворачиваясь от пикирующего блюдца. — Даже взгляд в сторону его лавки запрещен! — отрезала Таня, прыгая на свой контрабас, который внезапно решил, что он — кавалерийский конь, и начал ржать на всю столовую. Праздник абсурда продолжался, и солнце над Тибидохсом, казалось, специально зашло за тучу, чтобы не видеть того, как академик Сарданапал пытается убежать от влюбленного Поклепа по потолку, используя заклинание магнитных подошв, в то время как Медузия случайно превратила свой кофе в портал в измерение бесконечных носков, и теперь из её чашки нескончаемым потоком вылетали полосатые гольфы, заполняя зал мягким хлопковым слоем. Это был обычный вторник в самой странной школе магии, и Таня Гроттер точно знала: завтра будет еще веселее. Если, конечно, Ягун не решит подарить кому-нибудь «набор для вечного везенья», который, судя по его предыдущим успехам, скорее всего, превратит Тибидохс в гигантский кусок швейцарского сыра. Но это уже совсем другая цепочка совпадений. Конец лавины был близок, когда в зал вошел джинн-уборщик с огромным пылесосом, который, по иронии судьбы, был настроен на поглощение «всего аномального». Джинн, не обращая внимания на летающих поросят и бородатых профессоров (он работал здесь слишком давно, чтобы удивляться), просто нажал кнопку «Максимум». В следующую секунду столовую засосало в пылесос — в буквальном смысле. На долю секунды наступила полная тьма и тишина, а затем пылесос чихнул. Да, даже техника в Тибидохсе умела чихать. И всё вернулось на свои места. Студенты сидели за столами. Сосиски были просто сосисками. Бороды исчезли. Медузия была без бороды, а Поклеп снова ненавидел весь мир. Ягун посмотрел на свою записку, которая теперь была мокрой и нечитаемой. — Ну вот, — вздохнул он, — опять Катя останется без признания. Таня Гроттер облегченно выдохнула и откусила кусок бутерброда. — Знаешь, Ягун, — сказала она, — иногда лучшее признание — это когда ты никого не превратил в розового кабана. Поверь мне на слово. Ванька кивнул, его взгляд метался по комнате, лихорадочно ища спасения для проклятого флакона. "Озверевающий эликсир" — одно название уже заставляло волосы вставать дыбом, и перспектива быть пойманным с такой штукой была хуже, чем встреча с Медузией в купальнике. Он попытался совершить незаметный бросок в сторону мусорного ведра, стоящего в углу, но, как это часто бывало с Ванькой, его намерения опережали его координацию. Флакон, словно по волшебству, отклонился от заданной траектории, пролетел мимо цели и с мягким, почти неприличным "плюхом" опустился прямо в бездонную кожаную сумку Гробыни Склеповой, что сидела за соседним столом. Кажется, судьба имела весьма специфическое чувство юмора. Гробыня, полностью погружённая в свои трагические думы о бренности бытия и несправедливости мира к столь тонким и чувственным натурам, как она, ничего не заметила. Лишь когда она, придя в свою мрачно-романтическую комнату, отбросила сумку на кровать, флакон выкатился наружу. Его тёмное, почти зловещее стекло и витиеватая этикетка с изображением разъярённого цербера, которую Ванька не успел сорвать, ничуть не смутили её. Наоборот. — О! — протянула она, её глаза-блюдца округлились. — Новые духи от Дома Ужасов "Агрессивная сексуальность"! Как я могла их пропустить? Вот он, мой аромат! Наконец-то что-то, что выразит всю глубину моей страсти и желание поработить! — Она с удовольствием понюхала флакон, не обращая внимания на лёгкий запах серы и сырой шерсти, присущий эликсиру. "Смело! Дерзко! Именно то, что нужно!" — решила она, уже предвкушая завтрашний день, когда Тибидохс, наконец, узнает, что такое истинная сила её очарования. Но это, как говорится, уже было началом новой лавины, которую Тибидохс встретит с привычным стоном и полным арсеналом защитных заклинаний. Профессора, закалённые годами абсурда, уже чувствовали в воздухе предвкушение хаоса, лёгкое потрескивание маны, не предвещающее ничего хорошего. Жизнь продолжалась, а смех, как известно, — единственное чародейство, против которого не существует контрзаклятий. Даже если этот смех издает бородатый поросенок с лицом завуча, пытающийся произнести отходную речь. Цепочка событий, казалось, разорвалась на этом промахе Ваньки, но в Тибидохсе у каждого действия есть эхо, иногда более громкое, чем само событие. Когда вечером того же дня Таня открыла свой шкафчик в спальне, чтобы достать пижаму, оттуда вылетело маленькое облачко нежно-розовых искр, пропитанное запахом весенних цветов и... свежеиспечённых пирожков. Облачко пропищало голосом Сарданапала, чуть более высоким и непривычно ласковым, чем обычно: «Не забудь почистить зубы, мой нежный бутон! И помни: каждый день — это новый шанс для волшебства, даже если волшебство пахнет чесноком!» Таня моргнула, затем ещё раз, пытаясь осознать услышанное. Она вздохнула, закрыла шкафчик, чувствуя, как по щеке ползёт нервный тик. Она поняла: это недоразумение будет преследовать их ещё долго, принимая самые причудливые и нелепые формы. Но в этом и была прелесть их школы — здесь даже самая страшная, на первый взгляд, катастрофа заканчивалась общим хохотом, обменом впечатлениями о самых странных проявлениях магии и, конечно же, лишней порцией мороженого в столовой (если, конечно, мороженое не решит, что оно — философский камень и не начнет рассуждать о смысле бытия, требуя для этого специальную лекцию от преподавателя по логике). Лавина сошла, оставив после себя лишь горы чистых носков Медузии, которые почему-то оказались в её тумбочке, и лёгкое, но настойчивое чувство, что завтрашний день принесет ещё больше нелепых совпадений и сюрпризов. И Таня Гроттер была к этому готова. На все сто процентов. Или на сто двадцать, если Ванька снова решит что-нибудь «починить» или «усовершенствовать». Ей оставалось только глубоко вздохнуть, улыбнуться и ждать, пока следующий день сам себя не придумает. На следующее утро, когда золотое солнце осветило башни Тибидохса, Баб-Ягун, потирая шишку на затылке (следствие вчерашнего падения люстры), бодро зашагал к Тане. — Тань! У меня тут новая идея! — воскликнул он, вытаскивая из кармана подозрительно тикающую коробку. — Называется «Компас Истинной Любви». Никогда не ошибается, честное слово! Таня посмотрела на коробку, потом на Ваньку, потом на горизонт, где уже собирались подозрительно розовые тучи. — Знаешь, Ягун, — улыбнулась она, доставая свою контрабас-гитару, — давай мы просто пойдем и потренируемся в драконбол. Без компасов. Без эликсиров. И упаси тебя Перун, если ты чихнешь! Ягун рассмеялся, и этот смех подхватили стены древнего замка, которые видели тысячи таких лавин и знали: пока в этих стенах живет юмор, никакая магия не сможет превратить жизнь в скучную череду правильных событий. Ведь именно из нелепостей, ошибок и случайных «бородовыращивателей» и складывается самая настоящая, живая магия. И лавина, начавшаяся с одного маленького чиха, наконец-то успокоилась, оставив Тибидохс в состоянии счастливого, абсурдного и абсолютно прекрасного хаоса. Конец. Или, скорее, продолжение следует...