Knight's Second Move/Второй ход конем

Вода была холодной. Альбус Дамблдор стоял по колено в озере, смотрел на отражение луны в чёрной глади и чувствовал, как пальцы Геллерта сжимают его ладонь. Ночь пахла тиной, мокрым камнем и чем-то сладким — может быть, цветами, может быть, просто молодостью. — Ты думаешь, мы когда-нибудь пожалеем об этом? — спросил Геллерт. Его голос был тихим, почти нежным. Таким он бывал только с Альбусом. — О чём? О планах? О власти? О том, что мы переделаем мир? — Альбус усмехнулся. — Нет. — А о нас? Альбус повернул голову. Геллерт стоял так близко, что можно было разглядеть каждую ресницу. Золотистые глаза, тёплые, как расплавленный мёд. Улыбка — чуть насмешливая, но без той жестокости, что появится позже. — О нас я тем более не пожалею, — ответил Альбус. Геллерт засмеялся — громко, свободно, запрокинув голову к звёздам. И в этом смехе не было ничего тёмного. Только молодость. Только обещание. — Запомни этот миг, Альбус, — сказал Геллерт, когда смех затих. — Однажды ты будешь вспоминать его в темноте. — Почему в темноте? — Потому что я буду далеко. Или ты. Или оба. Такие, как мы, не умирают в одной постели. Альбус хотел спросить — о чём он? Но в этот момент вода вокруг них засветилась. Голубым, белым, золотым. А потом — алым. Альбус проснулся. — Поезд мягко покачивался. Первое, что он осознал — запах. Старая обивка, пыль, угольный дым из щелей в окнах и едва уловимая сладость шоколада откуда-то из соседнего купе. Второе — звук. Размеренный стук колёс, приглушённые голоса за стеной, чей-то громкий смех в конце коридора. Третье — тело. Оно было чужим. Он открыл глаза и уставился в потолок купе. Тёмное дерево, потускневшая латунь, старое заклинание от насекомых, которое он сам когда-то изобрёл — лет в пятнадцать. Значит, магия здесь та же. Или почти та же. Он сел, и одежда — серая, мешковатая, явно не его — сползла с плеч. Он посмотрел на свои руки. Маленькие. Тонкие. Детские. Так вот как это работает. Он помнил вспышку. Помнил, как заклятие ударило в щит. Помнил чувство — словно его скрутили в жгут и пропустили через игольное ушко. А потом — боль в каждой клетке. И странное, унизительное осознание: он уменьшается. Съёживается. Становится меньше. Словно время не просто перенесло его тело, но и отмотало назад. Мне снова одиннадцать. Он сжал кулаки. В груди закипала злость — холодная, тягучая, как ртуть. Он не просил об этом. Он не выбирал. Он просто хотел спасти Ариану, а вместо этого его швырнуло на сто лет вперёд, сделало ребёнком и бросило одного посреди мира, где все, кого он любил, либо мертвы, либо стали монстрами. Геллерт. Мысль о нём ударила в солнечное сплетение. Он зажмурился, прогоняя видение — золотистые глаза, тёплые пальцы, ночной шёпот. «Такие, как мы, не умирают в одной постели». — Дурак, — прошептал он в пустоту купе. — Ты всегда говорил загадками. Даже тогда. Он не знал, жив ли Геллерт. Не знал, стал ли он тем, кем боялся стать. Не знал, существует ли в этом времени его — их — история. Или её стёрли, переписали, забыли. Узнаю. Потом. Сейчас — выжить. — В кармане штанов — детских, коротких, нелепых — лежало письмо. Он нашёл его не сразу, только когда начал обыскивать себя на предмет вещей. Палочка была при нём — тонкая, грабовая, с сердцевиной из волоса фестрала. Уменьшилась вместе с ним. На запястье — метка. Переломанная палочка, сложенная в восьмёрку. Она горела алым, когда он касался её пальцем, но боли не было. Знак. Предупреждение. Или проклятие. Он развернул письмо. Дешёвый пергамент, стандартный бланк Хогвартса. Он узнал почерк — не свой, чужой. Писец, явно. Или секретарь. «Уважаемый мистер Ронан, подтверждаем ваше зачисление на первый курс Школы Чародейства и Волшебства Хогвартс…» Феликс Ронан. Он перечитал эти два слова несколько раз, пытаясь понять, откуда они взялись. Не его почерк. Не его идея. Кто-то — Министерство? Магия самого Хогвартса? Сам замок? — вписал его в списки под чужим именем. Как сироту. Как найденного ребёнка без прошлого. Феликс Ронан. Имя не вызывало никаких чувств. Оно было чужим, как эта одежда, как это тело, как этот мир. Но в нём было что-то… правильное. Феликс — счастливый. Ронан — печать, тюлень. Смешно. Имя-насмешка. Он не стал сжигать письмо. Сунул обратно в карман. Феликс Ронан. Хорошо. Пусть. Он будет играть эту роль. Он будет улыбаться, когда назовут это имя. Он будет отзываться. Но внутри, в самой глубокой тишине, где никто не слышит, он останется Альбусом. Альбусом, который потерял всё. Альбусом, который любил Геллерта. Альбусом, который не простил себе ни одного своего шага. Феликс для всех. Альбус для себя. — Поезд ехал уже несколько часов. Он сидел у окна, прижавшись лбом к прохладному стеклу, и смотрел, как проплывают мимо поля, леса, маленькие деревни с остроконечными крышами. Внутри было пусто. Не та пустота, когда ничего нет, а та, когда всё слишком большое, чтобы поместиться. Арианна. Аберфорт. Геллерт. Годрикова Впадина. Лето, которое пахло мёдом и порохом. Он не плакал. Альбус Дамблдор не плакал с десяти лет, когда отец ушёл в Азкабан. Но в горле стоял ком, и он не мог его проглотить. Где ты, Геллерт? Ты тоже здесь? Или ты остался там, в той комнате, с телом Арианны и криками Аберфорта? Жив ли ты? Помнишь ли меня? Или ты уже стал тем, кого боятся? Он не знал. Он ничего не знал об этом времени. Только то, что успел прочитать в маггловской газете, которую стащил из мусорного бака на вокзале, пока никто не видел. 1991 год. Какая-то война в заливе. Какой-то президент. И ни слова о магии. «Ты в будущем, Альбус. В мире, где Геллерт — либо мёртв, либо старик. Где Ариану не спасти. Где ты сам — если верить слухам — великий светлый волшебник. Директор школы». Это звучало как насмешка. Он не был светлым. Он не был великим. Он был мальчишкой, который хотел править миром, потому что боялся смотреть на свою сломанную семью. И который любил мальчишку с золотистыми глазами и планами на тиранию. Геллерт не тёмный, — подумал Феликс с внезапной, почти болезненной уверенностью. — Он не может быть тёмным. Я знаю его смех. Я знаю его руки. Я знаю, как он плакал, когда умерла его тётя. Если в этом мире его называют монстром — значит, этот мир лжёт. — Дверь купе отъехала в сторону. — О, простите, я думал, здесь пусто. На пороге стоял мальчик. Рыжий, веснушчатый, с ручной крысой на плече и с коробкой шоколадных лягушек под мышкой. За его спиной маялся второй — худой, взлохмаченный, в одежде, которая была ему явно велика. Очки в круглой оправе, зелёные глаза и шрам. Молния на лбу. Альбус мгновенно оценил их. Рыжий — из бедной, но чистокровной семьи. Судя по обноскам, не первый ребёнок, привыкший делиться. Второй — сирота. Одежда маггловская, дешёвая, но взгляд… Взгляд тяжёлый. Слишком взрослый для такого лица. — Можно к тебе? — спросил рыжий. — Другие купе все заняты. Ну, или там старшекурсники, которые не хотят пускать. Альбус кивнул, отодвигаясь от окна. Мальчики зашли, расселись напротив. Рыжий тут же начал говорить — быстро, громко, с набитым ртом. Он представился Роном, назвал второго Гарри и тут же забыл спросить имя Ала. Уизли. Точно. Рыжие, веснушки, бедность — классика. — А ты? — спросил Гарри. Он смотрел внимательно, как-то по-птичьи наклоняя голову. — Ты тоже первокурсник? — Да, — ответил Альбус. — Феликс Ронан. — Феликс? — Рон перестал жевать. — Странное имя. — Мои родители были странными, — ровно ответил Ал. Врать было легко. Рон хмыкнул, пожал плечами и вернулся к лягушке. Гарри же продолжал смотреть. В его зелёных глазах не было подозрения — только любопытство. Тихая, настороженная симпатия. «Он одинок, — подумал Альбус. — Как я. Как Арианна. Как все, кто носит шрамы на видном месте». — А у тебя шрам, — сказал Ал, кивнув на лоб Гарри. — Интересной формы. Гарри машинально пригладил чёлку. — Это… долгая история. — У нас есть время, — мягко улыбнувшись, ответил Ал. И Гарри рассказал. Про родителей, про тёмного лорда, про то, как остался с магглами, которые его не любили. Рассказывал скупо, дозированно, словно боялся сказать лишнего. Но Альбус умел слушать. Он умел задавать вопросы, после которых люди открывались, даже не замечая этого. Тёмный лорд, которого боятся даже чистокровные. Мальчик, который выжил. Сирота, которого ненавидят. Интересно. Очень интересно. Когда Гарри закончил, Рон уже спал, уронив голову на спинку сиденья. Поезд въезжал в тоннель, и за окном стало темно. — Ты странный, — сказал Гарри, когда лампы в купе зажглись сами собой. — Ты говоришь как… как не ребёнок. — А я и не ребёнок, — улыбнулся Ал. — Мне просто пришлось быстро повзрослеть. Он не уточнил, что «быстро» — это вчера. И что «повзрослеть» — это на самом деле состариться на сто лет, а потом снова стать маленьким. Гарри не стал спрашивать. Он только кивнул и закрыл глаза. Альбус снова повернулся к окну. В стекле отражалось его лицо — чужое, детское, с острыми скулами и рыжеватыми волосами. Он всё ещё был собой. Узнаваем. Слишком узнаваем. Придётся научиться прятаться. Играть роль. Быть тише, чем хочется. Меньше, чем можешь. «Но я — Альбус Дамблдор. Я не сломался в восемнадцать. Не сломаюсь и в одиннадцать. Тем более, что меня ждут». — В купе стало тихо. Рон посапывал, уткнувшись в плечо Гарри. Гарри спал, поджав ноги, и во сне его лицо казалось ещё более беззащитным. Ал смотрел на них и думал. Дети. Они ещё дети. Они не знают, что такое война. Что такое потеря. Что такое смотреть в глаза человеку, которого любишь, и понимать, что завтра ты, возможно, убьёшь его. Он вытащил из кармана письмо, перечитал ещё раз. «Феликс Ронан». Имя, которое не его. Жизнь, которую он не выбирал. — Никогда не играй по правилам, которые написал не ты, — прошептал он в темноту. Голос Геллерта звучал так отчётливо, будто тот сидел рядом. Совет. Феликс закрыл глаза и позволил себе одну слабость — одну, маленькую, на несколько секунд. Он представил, что Геллерт здесь. Что они едут в Хогвартс вместе, как планировали. Что Арианна здорова, Аберфорт не злится, а мир не рухнул в одной вспышке зелёного света. Если бы. Он открыл глаза. Слабость прошла. Ты один, Альбус. Ты всегда был один. Даже когда Геллерт держал тебя за руку. — Поезд замедлял ход. За окном поплыли огни — сначала редкие, потом всё чаще. Хогсмид. Станция. — Мы приехали, — объявил Рон, протирая глаза. — Гарри, проснись. Приехали! Гарри встрепенулся, поправил очки. За дверью послышался гул — десятки детей высыпали в коридор, хватая багаж, клетки с совами, котлы. — Давайте вместе, — предложил Рон. — Там, наверное, темно. Альбус встал, поправил мантию. В кармане лежала палочка. На запястье под рукавом горела метка. В груди — холодная решимость. Хогвартс. Твоя школа. Твоё будущее. Посмотрим, узнаешь ли ты себя. Он вышел из купе последним, бросив прощальный взгляд на пустое сиденье, где ещё минуту назад ему казалось, что рядом сидит Геллерт. Совет, Геллерт. Я запомнил. «Не играй по чужим правилам». Я и не собираюсь. — Феликс? — окликнул его Гарри из коридора. — Ты идёшь? — Иду, — ответил он и улыбнулся. Альбус шагнул в поток детей, в шум, в холодный воздух станции, где их ждали лодки и тёмная гладь озера. И впервые за много часов позволил себе не думать о Геллерте. Потому что если он начнёт думать сейчас, он не сможет остановиться. А останавливаться было нельзя.

***

Хогвартс встретил их холодом. Не тем холодом, который пробирает до костей — с этим Альбус справился бы щитом или простым согревающим заклинанием. Другим холодом. Тем, что живёт в старых камнях, помнящих столетия. Тем, что оседает на коже, как чужие взгляды. Он стоял в толпе первокурсников на каменном причале, сжимая в кармане палочку, и смотрел вверх. Замок высился над озером — тёмный, зубчатый, с сотнями окон, в которых горели огни. Где-то там, за этими стенами, его ждали. Или не ждали. Или ждали, но не того, кем он был на самом деле. Я был здесь тысячу раз, — подумал Ал. — Я знаю каждый коридор, каждую статую, каждую ступеньку, которая любит подшучивать над новичками. Но сейчас я здесь впервые. Странное чувство. Будто возвращаешься в дом, где вырос, но входишь не через парадную дверь, а через подвал. И все вещи знакомые, но расставлены чуть иначе. — Феликс? Ты в порядке? Гарри стоял рядом, зябко кутаясь в мантию. Его дыхание облачками пара вырывалось в холодный воздух. За его спиной маячил Рон, который уже успел пожаловаться на погоду, на лодки, на то, что его крыса, кажется, укачалась. — В полном, — ответил Альбус. — Просто… любуюсь. — Любуйся потом, — проворчал кто-то из-за спины. — Жить здесь будешь семь лет, успеешь насмотреться. Ал обернулся. Говоривший оказался мальчишкой с бледным лицом и светлыми волосами, зачёсанными назад так сильно, что казалось, кожа на лбу натянута до блеска. Рядом с ним стояли двое — коренастые, явно прислужники, хотя кому они прислуживали в одиннадцать лет — загадка. Драко Малфой, — понял Альбус. Он слышал это имя от Рона. Чистокровный, богатый, с папой в попечительском совете. Классический напыщенный индюк. — А ты, я смотрю, умник, — сказал Ал с лёгкой улыбкой. Не злой, не насмешливой — такой, которая не прилипает. Драко не понял, как реагировать, и отвернулся. Первый урок: не показывай зубов. Улыбайся. Будь вежлив. Будь незаметным. Слишком незаметным, чтобы тебя заподозрили, но не настолько, чтобы забыли. Лодки отчалили. Озеро было чёрным, маслянистым, и в его глубине что-то ворочалось — Альбус чувствовал магию, древнюю, сонную, но опасную. Гигантский кальмар, — вспомнил он. — Или кто-то похожий. Он не боялся. Он вообще редко боялся. Разве что темноты. И тишины. И того, что Геллерт перестанет смеяться. Не думай о нём. Не сейчас. Лодки проплыли под замком, через тоннель, который пах сыростью и чем-то зелёным, и упёрлись в маленькую пристань у подножия скалы. Дети высыпали на берег, толкаясь и оглядываясь. Кто-то вскрикнул от восторга. Кто-то от страха. Ал вышел последним. Поправил мантию, отряхнул брюки, проверил, на месте ли палочка. Всё было в порядке. Кроме тебя самого, — шепнул внутренний голос. — Ты не в порядке. И никогда уже не будешь. — Сюда, первокурсники, сюда! Женщина в лохматой мантии махала им рукой. Профессор Макгонагалл — Альбус узнал её мгновенно, хотя она была моложе, чем в его воспоминаниях. Строгая, поджатая, с собранными в пучок чёрными волосами и глазами, которые видели всё, даже то, что прятали. Она провела их через каменный коридор, мимо движущихся портретов (кто-то из детей охнул, кто-то вскрикнул), и остановилась перед массивными дубовыми дверями. — Через минуту вы войдёте в Большой Зал, — сказала она чётко, как диктор. — Там состоится распределение по факультетам. Держитесь вместе и не шумите. Она ушла, оставив их в тишине. Дети зашушукались. — Страшно, — прошептал Гарри. — Ерунда, — ответил Альбус. — Это просто шляпа. Она говорит с тобой в голове. Скажешь ей, куда хочешь, она почти всегда слушается. — Откуда ты знаешь? — удивился Рон. Ал на секунду замер. Прокол. Первый прокол. — Читал, — ответил он ровно. — В книгах. Много читал. Рон пожал плечами — звучало правдоподобно. Гарри кивнул, но в его глазах снова мелькнуло то странное выражение. То, которое говорило: «Ты не такой, как все, Феликс Ронан». — Пошли, — сказал Альбус, отводя взгляд. — Двери открываются. — Большой Зал был прекрасен. Ал знал это — знал каждую деталь, каждую свечу, каждое пятнышко на зачарованном небе. Но сейчас, глядя на него детскими глазами, он почувствовал то, чего не чувствовал уже много лет. Благоговение. «Ты скучал по этому месту, — сказал он себе. — Ты скучал по Хогвартсу ещё до того, как покинул его». Четыре длинных стола, залитых золотым светом. Тысячи парящих свечей. Учительский стол в дальнем конце — сгорбленная фигура в розовой мантии (профессор Спраут, она же травница), сутулый человек с чёрными сальными волосами (Снейп, зелья, ненавидит всех, особенно Поттеров), пустая кожаная кресло в центре… Альбус замер. Кресло было не пустым. В нём сидел старик. Длинная серебряная борода, синие глаза за полумесяцем очков, мантия с вышитыми звёздами. Руки сложены на палочке — Старшая Палочка, та самая, которую Альбус видел в руках Геллерта. Он здесь. Альбус Дамблдор — старый, великий, светлейший — смотрел в зал, но не на Ала. Его взгляд скользил по лицам детей, оценивая, сортируя, отмечая. Он не знал. Он не мог знать. Или знал? Альбус почувствовал, как ладони становятся влажными. В груди разлился холод — не страх, а что-то другое. Предчувствие. Будто он стоял на шахматной доске, и белые только что сделали ход, который он не просчитал. Успокойся. Он не смотрит на тебя. Он не знает. Не может знать. Ты для него — один из сотни. Обычный первокурсник с нелепым именем. Альбус заставил себя дышать ровно. Вдох. Выдох. Улыбка — лёгкая, ничего не значащая — застыла на губах. — Начинается, — прошептал Рон. — Макгонагалл поставила табурет перед учительским столом. На табурете лежала Шляпа — старая, поношенная, заплатанная. Альбус знал её историю. Знал, что в неё вшиты мысли четырёх основателей. Знал, что она никогда не ошибалась. «Почти никогда, — подумал он. — Но сегодня ей придётся ошибиться». Шляпа раскрыла шов, как рот, и запела. Альбус не слушал. Он слышал эту песню много раз — в будущем, которое ещё не наступило. Вместо этого он смотрел на Дамблдора. Старик сидел неподвижно, только пальцы иногда постукивали по палочке. Его взгляд блуждал по залу — от одного ребёнка к другому, от другого к третьему. Он ищет, — понял Ал. — Он всегда ищет. Он не может иначе. Это его природа. Но старик не смотрел на него. Ни разу. Песня кончилась. Зал взорвался аплодисментами. Макгонагалл развернула свиток. — Абботт, Ханна! Девочка с бледным лицом подбежала к табурету, надела Шляпу — и через секунду та крикнула: «ХАФФЛПАФФ!» Зал рукоплескал. Альбус не аплодировал. Он считал. Просчитывал. Каждое имя приближало его к моменту, когда назовут «Ронан, Феликс». — Боунс, Сьюзен!.. Браун, Лаванда!.. Булстроуд, Миллисента!.. Феликс слушал вполуха, пока не услышал: — Грейнджер, Гермиона! Девочка с пышными каштановыми волосами и огромными передними зубами подбежала к табурету, надела Шляпу — и та замешкалась. Почти на минуту. А потом выкрикнула: — ГРИФФИНДОР! «Умная, — отметил Феликс. — И амбициозная. Но Шляпа выбрала храбрость. Интересно». — Лонгботтом, Невилл! Мальчик с круглым лицом, который выглядел так, будто вот-вот расплачется, нацепил Шляпу — и та снова замешкалась. Дольше, чем с Гермионой. А потом: — ГРИФФИНДОР! Феликс чуть улыбнулся. Невилл Лонгботтом. Он запомнил это имя — из газет, в которых рассказывалось о Лестрейнджах и Лонгботтомах. — Малфой, Драко! Бледный мальчик с напомаженными волосами подошёл к табурету с таким видом, будто ему уже принадлежит весь зал. Шляпа даже не коснулась его головы — закричала сразу: — СЛИЗЕРИН! «Предсказуемо, — подумал Альбус. — Как рассвет после долгой ночи». Драко сел за слизеринский стол, где его встретили аплодисментами старшекурсников. Ал перевёл взгляд на учительский стол. Дамблдор чуть кивнул — не Малфою, а своим мыслям. И снова его взгляд скользнул мимо Альбус. — Поттер, Гарри! Зал загудел. Гарри побелел, обернулся к Альбуса, словно ища поддержки. Ал кивнул — коротко, едва заметно. «Иди. Ты справишься». Гарри подошёл к табурету, нацепил Шляпу. Та замолчала надолго. Ал слышал, как шепчутся за спиной: «Поттер… тот самый Поттер… куда его?.. в Слизерин?..» Шляпа крикнула: — ГРИФФИНДОР! Гриффиндорский стол взорвался. Рон заорал так, как будто от этого зависела его жизнь. Гарри слез с табурета, шатаясь, и побрёл к столу, где его уже хлопали по спине. Альбус выдохнул. Гриффиндор. И ничто другое. — Ронан, Феликс! Он не вздрогнул. Не показал виду. Спокойно, размеренно, как учили на уроках этикета (мать, когда ещё была жива, требовала «королевской выдержки»), Альбус подошёл к табурету. На него смотрел весь зал. Учителя, ученики, портреты на стенах. И старик в центре — Альбус Дамблдор, великий светлый волшебник, его «я» этого мира. Альбус сел. Шляпа упала на голову, закрывая глаза. Пахло от неё старым сукном, пылью и чем-то сладким — может быть, тысячей детских секретов, накопленных за века. «Ну-ну, — раздался в голове тихий, сухой голос. — Кого мы тут имеем?» «Тише, — мысленно ответил Феликс. — Не вслух». «О, я умею хранить тайны. Я храню их дольше, чем твой род существует на этой земле. Но ты… ты не ребёнок, Феликс Ронан. Что ты такое?» «Называйте меня как угодно. Но отправьте на Гриффиндор». «Гриффиндор? — Шляпа усмехнулась. — В тебе больше хитрости, чем в десятке слизеринцев. Больше мудрости, чем в когтевранской библиотеке. И больше тьмы, чем в подвалах Слизерина. Почему Гриффиндор?» «Потому что я должен быть там, рядом с Поттером». «Должен? Или хочешь?» Альбус не ответил. Шляпа помолчала. «Я вижу твои воспоминания. Я вижу дом с черной крышей. Я вижу девушку с глазами, полными боли. Я вижу парня с золотистыми глазами, который смеётся, но в смехе его — сталь. Ты знаешь, кем он станет?» «Нет. И не хочу знать». «Ложь. Ты хочешь знать больше всего на свете. Но ты боишься. Боишься, что он стал тем, кого ты ненавидишь. Или тем, кого ты не сможешь ненавидеть даже после всего». «Отправьте меня на Гриффиндор, — повторил Альбус. В голосе его зазвенела сталь. — Или я сниму вас и надену снова. Столько раз, сколько потребуется». Шляпа расхохоталась — беззвучно, но так, что Ал почувствовал вибрацию в зубах. «Ты смел. Это хорошо. Ты глуп? Тоже хорошо. Гриффиндор берёт таких. Но запомни, мальчик: я вижу тебя насквозь. Ты не будешь счастлив в этом доме. Ты будешь вечно прятать свою тень под маской храбрости. Это тяжело. Ты готов?» «Готов». «Тогда… — Шляпа помедлила секунду, наслаждаясь моментом. — ГРИФФИНДОР!» Альбус снял Шляпу. Зал рукоплескал — вежливо, не так бурно, как Поттеру, но достаточно громко. Он встал, поправил мантию и пошёл к гриффиндорскому столу. На полпути он поднял глаза. Посмотрел на учительский стол. Дамблдор смотрел на него. Не вскользь, не между дел. Пристально. В упор. Синие глаза за полумесяцем очков изучали его лицо — скулы, разрез глаз, цвет волос. Феликс выдержал взгляд ровно секунду. Этого хватило. «Он не знает. — Ал улыбнулся. — Он видит сходство. Он чувствует что-то знакомое. Но он не знает». Старик отвернулся первым. Кивнул Макгонагалл, которая вызывала следующее имя. Ал сел на свободное место между Гарри и каким-то близоруким мальчишкой. — Ты сидел так долго, — прошептал Гарри. — Я думал, Шляпа сломалась. — Она просто задумалась, — ответил Альбус, беря кубок с тыквенным соком. — Бывает. Он не оглядывался на учительский стол. Но спиной чувствовал взгляд. Тяжёлый, как свинцовое одеяло. «Он будет следить, — понял Ал. — Он не знает, кто я, но он будет следить. Потому что он — это я. А я никогда не упускаю деталей». Шахматная партия начинается, Альбус. Только теперь ты по другую сторону доски. Он поднял кубок. Сделал глоток. Тыквенный сок оказался слишком сладким.