Амбивалентность | Ambivalence

      Что он знал о Гермионе Джин Грейнджер?              Конечно же, что она была умнейшей ведьмой своего поколения.              Что это звание ей навесил Пророк ещё до того, как деньги чистокровной элиты заставили тот прогнуться под глас пропаганды.              Что по всем меркам она была «грязной» — рождённая от магглов, выросшая с ними же. В общем, человек без сорта по оценке многих окружавших его людей.              Но что он знал о Гермионе?              То, что мир в какой-то момент стал к ней неоправданно жесток и требователен, а её разум, сколь сильным бы он ни был в остальное время, оказался недостаточен для того, чтобы с этим справиться.              К счастью, о себе Теодор Нотт знал, что уж у него-то этих сил определенно было в достатке.              Вообще, он довольно многое о себе знал: он был умён, мог быть очаровательным, пусть окружающие и считали его скорее плутоватым, нежели обольстительным. Нет, даже не плутоватым — изворотливым, алчным до психологической власти избалованным чистокровным мальчишкой, травмированным отцом настолько, что чувства нормы и морали атрофировались в нём ещё в раннем детстве.              Последняя характеристика его, однако, оскорбляла. В конце концов, подобное можно было сказать о многих из них всех — без преувеличения, о большинстве, — да и сам он навскидку мог сходу назвать пару-тройку человек. Например, Корбан Яксли — уж он точно знает, что такое торговля информацией и человеческими судьбами. Или вот, Пэнси Паркинсон-ах-простите-Забини — чем не кандидатка? Маленькая коррумпированная сучка с отвратительной прилизанной стрижкой, готовая разменять своё же тело на эфемерное будущее. И чем он — да хуже них?              Или взять, к примеру, Драко Люциуса Малфоя.              Первые годы у Тео даже холодный пот по спине бежал, стоило только этому психопату оказаться в поле его зрения. Потом это, конечно, прошло, но осадочек-то остался, как и отголоски рефлексов, продиктованных самосохранением.              Отмороженный на голову, а всё пытался строить из себя человека.              И вот среди них всех, со всеми ними — и это он тут ещё ненормальный?              О степени собственного влияния на вышеперечисленных он предпочитал не размышлять: ни о том, что именно у него Яксли получал яды для своих делишек, ни о своих угрозах подменить абортирующее зелье Пэнси на родниковую воду с каплей тыквенного сока для вкуса, ни о пособничестве Малфою в его подпольных играх против всех и каждого, после которых от рук смердело, пусть и в фигуральном смысле. Хотя нет, не только в фигуральном — Малфой тоже лихо пользовался его зельеварческими навыками в угоду собственных целей, отчего Теодор иногда не вылезал из министерского подвала с котлами сутками, а однажды чуть не прожёг себе ступню насквозь, когда очередное едкое творение разъело металл и вытекло на пол.              Почему не размышлял?              Потому что давно пришёл к короткому оправданию: он выживал, они же были такими по своей природе. Его — сломали; они — создали себя сами.              До какого-то времени этого объяснения ему хватало.              И всё-таки.              Так что же там о Гермионе Грейнджер и о том, что он знал о ней и нет?              Она, по его сугубо личному мнению, жертвой не была и в выживании совершенно не нуждалась. Не знай он о махинациях Малфоя-младшего в начале его службы, так и вовсе поставил бы на Орден парочку галлеонов в надежде сказочно разбогатеть, ведь она была на их стороне — на стороне лицемерных праведников, которые всё-таки своей незатейливостью его нет-нет, да подкупали.              Умная, красивая, сообразительная — в общем, объединяющая в себе всё то, что, на его взгляд, делало девушку ценным активном в мире, где идёт идеологическая война. Очкарик рядом для храбрости и конопатый идиот для смеху, и вот вы уже получаете крепкий альянс, наглядно демонстрирующий, почему женщины — это лучшее, что подарила человечеству природа.              Чего он не знал, так это того, что та, из-за которой он мысленно переступал через навязанные идеалы и на которую был готов ставить, тихо спивалась в подполье. Излишним будет упоминуть, но всё же стоит, что данное открытие стало для него выбивающим почву из-под ног — вместо цепкого ума увидеть затравленные карие девичьи глаза, обладательница которых почти не говорила, была готова прятаться по углам и подставлять себя под риск случайной смерти. Он даже разочаровался попервой. Было обидно, что та, с кем у него шесть лет была негласная конкуренция за оценки — против всего Рейвенкло! — стала такой жалкой.              О том, что его в ответ считали отпетым подонком и подпевалой Малфоя, Теодор тогда пока ещё не знал.              Ещё не знал о том, что именно его присутствие и попустительство стало ей опорой. Быть может, попытайся он — искренне — помочь, то это и не сработало бы вовсе, потому что как уж поможешь тому, кто ищет смерти, ведомый ненавистью к себе? «Всё будет хорошо»? «Ничего страшного, что ты, алкоголичка, выпила с чужого стола бутылку»? «Подумаешь, рассказала под сывороткой все данные своего любимого Ордена — ну с кем не бывает!»? Этого он сказать не мог, а значит просто говорил — о всём подряд. О жизни Режима, о научных разработках, о том, что она, голова кучерявая, могла бы и думать на пару секунд дольше, прежде чем верить всему, чем её пичкает одно их ключевых лиц Министерства — здесь он, конечно же, говорил о Малфое. Тот тоже, видимо, находил в новоприобретенной служанке, бывшей некогда их однокурсницей, какое-то очарование, потому что никогда ещё Теодор не слышал от него так часто о какой-то женщине, кроме как о матери. К Нарциссе у него претензий не было, просто наблюдение было довольно любопытным.              Сама Гермиона ему никогда об этом не говорила — не только потому что не находила тому необходимости, но и потому что признать подобное было недопустимо для её гордости, — а он не видел необходимости оправдываться перед ней за пространную болтовню, так что всё по итогу сложилось самым удачнейшим образом: она наконец-то вышла из замкнутого цикла суицидальных мыслей, а он нашёл способ отвлечься от маниакального желания пуститься во все тяжкие от тоски и абсолютного бессилия относительно собственной судьбы. Случайные разговоры и произвольно выбранные темы перетасовали факты точно крупье — карты, по итогу вооружив каждого из них чем-то, что столь необходимо было для выживания умному человеку.              Чем-то, хах.              Информацией.              Ведь он глядел на мир поверх покерных карт.              А она считала, что люди в нём — шахматные фигуры.              Оба же бы убеждены, что играют в одну игру; хотя, впрочем, нет — Теодору потребовалось время, чтобы перестать списывать Грейнджер со счетов и начать брать её в расчёт, а Гермионе потребовалось время, чтобы перестать списывать его поступки на придурь и прекратить игнорировать собственные реакции, даже если ничему из этого у неё не находилось объяснений. Последнее было же скорее вопросом времени, нежели недопониманием. От недопонимания в целом он избавил её в кратчайшие сроки, стоило ей открыть глаза пошире и начать присматриваться — оказывается, очень тяжело недопонимать того, кто не принимал прямую речь как формат разговора в принципе, а лишь перебирал слова и путал мысли.              Дело оставалось за малым: привыкнуть, прищуриться и, опять же, присмотреться. К перестрелке взглядов, к непроизвольному прищуру, когда кто-то говорил что-то, о чём он собирался всенепременно поразмышлять на досуге. К плутоватым формулировкам фактов, где сказать прямо — значит посчитать её за идиотку, а идиоткой она себя точно не назвала бы, перестав заодно в качестве милости считать и его таковым. Он втянул её в игру, негласно предложив ей сделать ставку на него как на источник ценнейшей информации, и первые карты легли ей в руки, когда стало ясно, что лояльность Теодора Нотта была продажной монетой, а валютодержателем был лишь он один.              Он был умён, чуток и предельно понятлив, когда от него чего-то хотели — по всем признакам он был псом.              По всем.              Кроме верности.              Это осознание прошибло её в момент, когда они пожали руки, стоя по разные стороны металлической решётки.              За маленьким окном камеры, оборудованной Орденом специально для него — наспех, с риском для себя используя магию для монтажа металлической конструкции, — тогда стоял ясный день ранней осени. И хотя замызганное стекло с налипшей автомобильной пылью не давало заглянуть ни внутрь, ни наружу, рассеянный свет рождал тени, что легли на лицо Нотта мрачной вуалью.              Гермиона помнила, что в тот день его ладонь была до обжигающего горячей, а взгляд забирался ей в самую душу, рыская по тёмным её уголкам. Ей хватило силы духа выдержать это, и, наверное, то и положило начало этому странному и витиеватому пути, по которому он повёл их — и в это «их» она включала лишь себя и самого Теодора. У неё не хватало больше сил на самообман достаточный, чтобы посчитать, будто бы тому было дело до того, что станется с Орденом, если это не касалось личной для него выгоды.              И она, сама того не зная, была совершенно права.              Потому что ему и в правду был малоинтересен Орден. В нём самом не было чести, достоинства и праведности, необходимых для того, чтобы бороться за идеалы чистые и непорочные — порока в повстанцах хватало, и тут он тоже мог сходу начать перечислять, загибая пальцы, — но была интересна она. Он смотрел на её жизнь в разрезе, встав в позицию Бога, и испытывал небывалое очарование тем, как Гермиона Джин Грейнджер ещё не закончила свой путь со вскрытыми венами в какой-нибудь ржавой ванне, не выдержав пережитого. Ему хватало эмпатии — и при мысли об этом он сам с себя начинал ухмыляться, — сообразительности и критического мышления, чтобы оценить то, как из отчаявшейся алкоголички, через плен, унижения, подставы и подпольные игры, она вернулась в строй окрепшей и настолько морально развращенной, что торговалась с ним за сохранение собственной тайны, лишь бы Орден продолжал играть по её правилам.              Её любимый, обожаемый Орден.              Он почти испытывал вину за то, что сам же и подставил их, став причиной её первой поимки. За второй подобный случай Теодор себя, впрочем, не винил — Грейнджер тогда подставилась сама.              Стал бы он сожалеть больше, если бы это в итоге стало бы причиной её гибели?              — Давай заключим сделку, — он моргнул, фокусируясь взглядом на Грейнджер, что стояла напротив него и была готова диктовать свои условия, только что узнав, что Нотт может обходить сыворотку правды. Научить и тебя, а? Тебе было бы полезно. — Ты будешь нас информировать.              Гарри Поттер бы никогда на это не пошёл. Они оба это знали.              — Поттер никогда не купится ни на одни данные, отданные мною добровольно, — и это они тоже знали.              — Он поверит мне, — она звучала так… убедительно. — Но, если хоть что-то из того, что ты расскажешь, обернётся проблемами или будет ложью… — что же ты сделаешь? — Я лично пущу тебе пулю в лоб, Нотт.              Впоследствии он был готов назвать это самым подкупающим сердце флиртом, с каким ему только представилась возможность столкнуться, уж что бы они там ни говорили дальше — кажется, он даже пытался её убедить себе верить. Втайне надеясь, конечно, что она этого делать не станет, иначе это будет означать, что ничему её жизнь так и не научила.              Надеялся он не зря: Гермиона ему не доверяла. Ни единому его слову.              Потому что к этому моменту, как за её плечами числилось два плена в Малфой Мэноре, которые Режим назвал Трудовой адаптацией для магглорождённой, а нынче уже сам Нотт попал в плен к Ордену, что по мнению Режима оказалось предательством — в это верили только те, кто читал газеты, они же двое прекрасно понимали, что ни одно столь прямое утверждение в отношении Теодора Нотта не могло быть истиной, — их отношения превратились в клубок неразрывно переплетенных между собой сомнений, недоверия и интриги.              А что есть интрига? — конечно же, подарок для прыткого ума. Благословление для любопытства, изобилие для анализа.              Интрига нравилась им обоим, а значит — впервые в истории! Шахматная партия против гроссмейстера покерной игры! Какой будет ход? Какую ставку он сделает? Блеф, провокации, обман — не переключайтесь, господа, игра только начинается!              Усевшись за решётку и отпустив контроль в той мере, чтобы оказаться способным курить непрерывно, он целиком отдал ей инициативу в этой долгой игре, и был удивлён, что её первым же ходом стала рокировка. Она изводила его ожиданием, умалчивала о положении Ордена и, как он сумел понять, косвенно уберегала от угрозы своего дружка Поттера — и очень старалась подначить его отсутствием ответной информации.              И к тому же — нет, ему не казалось, — искренне наслаждалась его злостью, когда он понимал, что начинал рассказывать больше, чем рассчитывал, а она вынюхивала то, во что он никогда не собирался никого посвящать. Для самой Гермионы это было сладкой местью: заставить того, кто всегда был в центре интриг, оказаться лишь маленькой разменной фигуркой, что ждёт своего часа в ожидании того, когда же она решит сделать ход именно им.              Он даже искренне ею гордился, но только в самой глубине своей души. Порочное же сердце и горделивый разум, что властвовали над ним, совершенно не хотели мириться со сдачей позиций и подобным отношением.              В приступах скверного настроения Теодор даже почти скормил ей несколько сомнительных фактов, из извращенного любопытства желая выяснить, решится ли она хотя бы на часть своих угроз, о которых пару раз прошипела ему прямо в лицо: что-то о физических увечьях и о сдаче его в лапы Режима. Но удержался — и точно не из страха.              Потому что во всём этом был один нюанс: они оба были умны. Она — гениально умна, а он — слишком умён.              И потому раньше положенного понял, что что-то было не так.              Что-то — в том, как он покрывал её выходки в Мэноре; что-то — в том, что не сказал Малфою о своих лишенных сомнения убеждениях, что именно пером Грейнджер писались речи для подпольного радио Ордена, которое Режим искал не в пример тщательнее и усерднее, нежели Мальчика-который-выжил-и-который-никому-уже-не-нужен.              Помятуя об этом, Теодор даже как-то почти спросил у Грейнджер, каково её очкастому другу знать, что его знамя Избранного потрепалось и потеряло в цене на рынке идолов для подражания, но Что-то опять наступило ему на горло.              Что-то в том, как он подставился для того, чтобы тот же Орден его поймал.              И пока гениальная без прикрас Гермиона Грейнджер торговалась за то, чтобы её тайна умерла — и она, разумеется, искренне надеялась в тот момент, чтобы это случилось как можно скорее, — вместе с ним, сам Теодор игнорировал правила этикета, что диктовали ему не пожимать женщинам рук, и менял планы на ходу.              Тоска, не дававшая ему ранее жить спокойно и пожинать плоды упорного труда прошлых поколений Ноттов посредством тщательной селекции путём регулярного инцеста, что оставили ему в награду «идеальную» родословную и на зависть крепкое здоровье, осталась за порогом. Он перестал лезть от неё на стены, точить зубы о бессмысленные препирательства, но курить стал куда больше — те самые «непрерывно». Просто теперь курение было процессом более приятным — отрадным сопровождением для размышлений о том, как бы выгоднее сторговаться за очередную дозу нужной Ордену и безопасной для него информации.              Им же и в правду не стоит знать, что они бы и дальше жили тихо-мирно в своём крысином подполье, если бы не он?              Да-да, так, а что там о скуке-то?              Горечь уныния сменилась сладостью гвоздики, а унылое лицо Астории, что изнывала под давлением семьи и разговоров о детках, — очаровательной мордашкой напротив с запалом в глазах. Он вернул Грейнджер в игру, а судьба, так сложилось, отвадила её от деструктивных мыслей и поведения.              Всё так или иначе замыкалось именно на том моменте: рукопожатии сквозь металлическую решётку в свете мягкого осеннего солнца. Уговор, что не был ему выгоден априори, а ей был необходим для базового выживания в мире, который не хотел, чтобы жила она.              Ей нечего было ему предложить в ответ, и она могла лишь ждать, когда он начнёт требовать.              Что-то, что-то, что-то.              По капле собираясь в чаше его терпения, этого что-то собралось целое море — а чаши столько не вмещают. Они вообще не созданы, чтобы сдерживать нечто столь обширное и необъятное, так что лишь вопросом времени было то, когда случится Что-то — Это.              — Я знаю, как вытащить ваших пропавших.              Нелогичное.              Его взгляд был недвижим и сосредоточен на её лице. Отсутствие движения зрачков лучше слов говорило о его концентрации.              Нерационально.              — И что ты хочешь взамен? — она отказалась от иллюзий и слепоты впервые настолько сильно за всю свою жизнь. Теодор не был намерен торговаться.              Непоправимое.              — Твой поцелуй.              Ва-банк, господа!              Что-то, что он потребовал у неё, перестав сменять маски на лице и обнажив безнравственную натуру, а она, услышав требование, лишь вздёрнула в ответ подбородок и приняла как вызов, выдыхая с усилием и заставляя сердце держаться привычного ритма — бе-зус-пеш-но.               Потребовать подобное для него значило расплатиться гордостью; ей — разменять собственные принципы на более мелкую монету. И как бы Грейнджер не задирала подбородок, ей, как и ему, было любопытно. Каждый хотел понаблюдать, как другой пережёвывает собственные установки с хрустом на зубах и проглатывает, стараясь не подавиться. И если Теодор был определенно намерен не умереть от закупорки дыхательных путей, то вот Гермиона ещё металась в сомнениях.              Её сильной стороной всегда была логика, но поприщем Нотта были авантюры.              Авантюрой было тайком слушать «вражеское» радио и запоминать закономерности повествования. И хотя голос Джордана был неизменен, Теодор знал, что тексты ему писали совершенно разные люди.              Авантюрой было появляться на чёрном рынке в Лютном под фальшивым именем, снабжая нелегальных торговцев ингредиентами по той стоимости, что позволила бы Ордену до них добраться — они бы никогда не осилили их покупку по официальной цене в Косом.              Авантюрой было сдать нескольких торговцев, что сотрудничали с ними, в рассчитанный день, а после вложить хитрой экс-Гринграсс мысль о том, что служанка с именем Гермиона Джин Грейнджер окажется ценным активом для статуса в кругах лоялистов Режима накануне глобальных изменений.              Авантюрой было дурить голову поехавшему крышей Малфою после того, как кучка Пожирателей накачали затравленную ими же Грейнджер сывороткой, подмешанной в алкоголь, а тот выудил из неё всё, что не было сокрыто чарами Доверия.              Авантюрой было заставить Орден действовать, выбив у них почву из-под ног — он знал, что и без того потерявший нищего рыжего дружка Поттер не простит себе пропажу ещё и кудрявой подружки. Отчаяние толкало людей на совершенно не-логичные поступки.              В логике он сам силён не был — а без той не добиться никогда государственного переворота. Слово «революция» хоть и ложилось патокой на корень языка, но было недоступно ему как самоцель, а оттого приходилось размениваться на ходы более мелкие и менее предсказуемые.              Месть окружавшему и сломавшего его миру была усладой для злопамятного разума, но никогда бы — ранее и впредь — Теодор Нотт не приписал бы к этому влюблённость в магглорожденную волшебницу, до чьей милости он дорвался только вернув ей и её Ордену шанс на борьбу в мире, что готовил им лживую победу и скорую погибель. Запутанность собственной мысли не давала ему заметить, как сбилось её дыхание в момент отчаянного шантажа, но интуиция услышала тишину, в которой не прозвучало «Пошёл к чёрту, придурок!».              Та же запутанность не дала скрипу двери подвала добраться до него, сидящего на своей койке с последней дотлевающей сигаретой — привкус паники на корне языка мешался с карамельной гвоздикой, а ногу сводило тремором и дрожью от того, как долго он тряс ею в неспособности найти покой. Утомлённый разум уже даже не строил прогнозов, истощив себя тревогами и бесконечно мрачными «а если?..».              Он даже не расслышал шагов вниз по лестнице.              Лишь когда тень от чужого силуэта дотянулась до мысков его ботинок, Теодор наконец-то поднял глаза точно в бреду, с трудом фокусируя зрение и по дороге теряя любое структурное мышление.              На её щеках была сажа, а волосы выбились из плотной косы. До его ноздрей донёсся запах гари, наслаиваясь на послевкусие выкуренной пачки сигарет, а карий взгляд казался безумным.              — Спасли? — вопрос упал в пространство тихо и едва слышимо, поразив их обоих своей уязвимостью и неуверенностью.              — Да.              Она, кажется, и забрала всю эту растраченную уверенность, потому что по крайней мере её голос был крепким, пусть и слегка севшим.              — Хорошо, — он точно пытался избежать дальнейшего разговора, и, вероятно, оттого к лучшему было то, что его безнравственность могла быть заразной.              «— Много было разговоров и сплетней, но кто-то поговаривал, что следующим за Драко Малфоем метку должен был получить именно сынок Нотта.»              — Подойди сюда.              «— Вы уж меня простите, но Нотт-старший действительно был гением, который бы не перепутал микстуру от боли в животе с щёлоком.»              Заразной, точно вирус, что передавался воздушно-капельным путём. Они дышали одним воздухом — пропитанным гвоздичным дымом; а в чашу его уже налилось столько, что капель было в избытке.              «— Если у кого и были причины травить дрожайшего Нотта-старшего, так у его психованного сынишки.»              Была ли она отравлена им и его взглядом на мир — спустя столько времени вблизи? Гермионе Джин Грейнджер казалось, что да. Ни единого шанса не заразиться, когда твой противник был твоим самым верным союзником всё это время — «враг моего врага», что говорится.              «— Правда? Малыш Нотт же у вас там ошивается, да? В Ордене? Прячется, крысёныш. Узнай у него на досуге, как умер его папочка.»              Их взгляды встретились, когда чёрные и совершенно бездонные глаза оказались прямо напротив её собственных, а под их ботинками в унисон захрустела подвальная пыль, забитая по оба края металлической решётки.              — Ты убил своего отца?              — Не думай себе об этом лишнего.              — Ты убил своего отца?              Он был так близко, что она чувствовала запах сигарет и ощущала дыхание на своей переносице — чуть сбитое, едва и слегка, но однозначно неровное и нервное.              — Да, — твёрдость вернулась в его голос, брошенная тем же вызовом, с каким и требование несколькими днями ранее.              Что же он знал о Гермионе Джин Грейнджер?              Что она бы не позволила себя так подло шантажировать.              А ещё то, что уж точно не променяла бы своё тело ради призрачной надежды, что тот, кому бы ей никогда не следовало бы доверять, так дёшево отдаст столь ценную информацию — они были и оставались рождёнными по разные стороны этой войны меж идеологий, лишённые выбора по факту своего рождения.              Но в этот день он узнал, что не всегда и не на всё у него есть силы, особенно когда вопрос встаёт о том, чтобы требовать обещанное ему. Того, что должно быть отдано лишь добровольно. Его — вот так новость — волновала добровольность.              И узнал то, что Гермиона предпочитала мятную зубную пасту, своим ментолом щекочущую обожжённый кончик языка. Что целовала она его, кладя ладонь чуть ниже затылка и давя вниз, пока он стоял, замерев не в нерешительности, но лишённый настойчивости. И — ещё немногим позже, когда поцелуй затянулся достаточно, чтобы лишить их обоих иллюзий о присутствии в нём хотя бы толики принуждения, — в поцелуе она отдавала предпочтение чувственности, нежели грубоватым покусываниям.              И ещё, в довесок, она улыбалась ему прямо в губы, пока первая не разорвала этот поцелуй. И даже после этого она от него не отстранилась, повиснув на решётке и вглядываясь в его лицо, пока всё, что ему оставалось — смотреть в ответ, осознавая свою неспособность к дальнейшей игре.